Прогулка долгая, но приятная. Насыпная дамба ведет от Кноллендама в Ассенделфт, мимо спокойно плещущейся воды Зан, вдоль которой стоят десятки деревянных мельниц. Я захожу в них попросить глоток воды, иногда мне даже достается кружка молока. Встречаются постоялые дворы, где я могу отдохнуть и поесть и где есть перевязки для моих усталых ног.

Один фермер, увидев мой живот, предлагает мне сесть в телегу и отвозит до самого Вестзана. Эти края пощадила чума, здесь кажется, что она где-то далеко. Я наслаждаюсь великолепным пейзажем, тем, как канюки и луни[29] кружат высоко у меня над головой, и спокойными деревнями, мимо которых мы проезжаем.

В Вестзане я прощаюсь с фермером и немного брожу по гавани. Тут полно мельниц и пилен, лодки причаливают и отчаливают. Не составляет особенного труда найти за небольшую плату местечко на одной из плоскодонок с хлопающими коричневыми парусами, готовящейся к отплытию. Шкипер не собирается заходить в Харлем, там пассажиров не прибавится. На лейденских улицах свирепствует чума, так что этот город мы тоже оставим в стороне.

– Я разгружусь в Спарнвауде, там харлемцы сами смогут забрать то, что им нужно. А потом иду обратно в Зандам, там безопасно, – говорит он.

– Вы знаете, кто мог бы забрать меня оттуда?

Он кивает.

– Все будет в порядке. Куда тебе нужно? В Делфт? Путь неблизкий.

– Чума оттуда ушла?

– Судя по последним сообщениям, да.

– А жертв было много?

– Не так много, как в Лейдене и Амстердаме, но и там частенько звонили погребальные колокола.

Не в силах отбросить одолевающие меня тяжкие мысли, я занимаю место посреди груза и за время всего плавания не произношу ни слова.

В Спарнвауде я ночую. Трешкоуты больше не ходят, но шкипер, который меня сюда довез, договаривается, чтобы меня на следующий день взяли на другое судно. С тех пор как регулярное сообщение по воде прекратилось, на всех каналах и в протоках кишмя кишат плоскодонки, ялики и плоты. На воду спускают все, что может плавать.

За городскими стенами до сих пор идет торговля. В том числе в окрестностях Лейдена, о котором ходят жуткие истории. Шкипер проходит мимо Лейдена и высаживает меня в Лейдердорпе, намереваясь плыть в обратную сторону. Я нахожу трактир для ночлега и на следующий день рано утром опять отправляюсь в путь.

К сожалению, мне не удается найти никого, кто бы мог взять меня на борт. Сейчас никто не гонится за попутчиками, особенно из чужаков. Охотников везти меня по земле среди владельцев телег тоже не находится.

– Да, вы говорите, что не из Лейдена, но я-то как это проверю? – говорит мне один фермер, везущий свеклу. – Думаю, на такой риск не пойдет никто, сударыня.

Не остается ничего другого, кроме как идти пешком. Быстро не получится, но даже не торопясь я могу успеть дойти до дома еще сегодня.

Я иду по бечевнику вдоль канала Влит, напрямую соединяющего Лейден с Делфтом. Меня донимают мозоли, несмотря на бинты. Когда я устаю настолько, что больше не могу идти, то даю себе отдохнуть, но недолго. Дом уже так близко, что каждая минута промедления на счету. Долгое время я гнала от себя тревожные мысли о судьбе Эверта, но сейчас они полностью мною овладели. Я должна узнать, что с ним, не заразился ли он, жив ли.

Я продолжаю идти, делая шаг за шагом, не обращая внимания на усталость. Никто не предлагает меня подвезти, да я и сама не прошу. Почти каждый дом, мимо которого я прохожу, повествует об одной и той же истории, почти везде висит на двери охапка сена или буква «P». В деревушках, по которым я прохожу, стоит тяжелый запах, давящий на грудь. Лучше всего было бы обходить их стороной, но это слишком большой крюк. Так что я иду прямиком через них, по длинным тихим улицам, откуда, кажется, выкачана вся жизнь. Множество лавок и домов заколочено досками, рыночные площади пустуют. Хоть у меня сильно болят ноги, я невольно ускоряю шаг. Каждый раз, выбравшись из такой деревни, я вздыхаю с облегчением.

В середине дня я чувствую голод. Кажется, что стены Делфта близко, но это не так. Особенно на голодный желудок. Я сворачиваю на дорожку к ферме и захожу во двор. Собака на цепи заливается лаем. На шум никто не выходит. Я бросаю взгляд на дверь – буквы «P» не видно.

Я нерешительно иду дальше, заглядывая в открытые сараи и амбары. Нигде никакого движения. В хлеву никого нет, но, завернув за угол, я вижу на пастбище нескольких коров. Заметив меня, они начинают неистово мычать.

Я не люблю заходить в чужие дома без разрешения, но кажется, что здесь никого нет, так что у меня нет выбора. В проеме двери, ведущей на кухню, я останавливаюсь и несколько раз зову хозяев. Никто не откликается. На длинном столе лежат хлеб, фрукты и сыр. Я жадно смотрю на все это, потом иду дальше.

Аккуратно толкаю дверь. Передо мной открывается темный коридор. Я слышу какой-то звук и останавливаюсь. Прислушиваюсь. Звук больше не повторяется. Зато я вдруг чувствую в воздухе тошнотворный запах. Я разворачиваюсь и хочу уйти, но снова слышу тот же звук: стук по дереву.

Несмотря на голос в голове, который кричит о том, что пора бежать, я не поддаюсь. Отворяю ближайшую дверь, ведущую, как я и думала, вглубь дома. В ноздри бьет страшная вонь, этот запах с недавнего времени мне хорошо знаком.

В алькове кто-то лежит. Стук идет оттого, что он бьет все вокруг руками и ногами, сопровождая эти движения хриплыми и жалобными воплями. У меня сжимается горло от сострадания и ужаса. Стоя у двери, я вижу, что фигурка слишком маленькая для взрослого.

Я медленно подхожу к алькову, каждый шаг – это маленькая победа над собой. Там лежит девочка, не старше семи лет. Ее влажные светлые волосы липнут к лицу, красному от лихорадки. Грудь ее быстро опускается и поднимается. И все равно ей, кажется, не хватает воздуха. Она наполовину прикрыта тонким одеялом, тяжелым от пота и гноя. На хрупком тельце не меньше шести темно-синих бубонов и еще кровоизлияния, оно полностью изменило цвет.

– О Боже, – шепчу я.

Не нужно быть врачевателем, чтобы понять: эту девочку уже не спасти. Я немного разбираюсь в лекарственных травах для таких безобидных недугов, как боль в горле или болезненные месячные. Но что можно дать тому, кто умирает от чумы? Те остатки настойки, которые у меня есть, ее не спасут. Разве что принесут облегчение.

Я иду за мешком, который оставила у кухонной двери. Едва войдя в кухню, я замечаю, что здесь что-то изменилось. Стало меньше света. В тот же момент я вижу, в чем дело: проем двери заслоняет мужская фигура. Человек смотрит на меня в упор.