Времени на то, чтобы попрощаться с Брехтой и Мелисом, нет. Я быстрым шагом возвращаюсь в дом Стины и собираю вещи. Хозяйки на месте нет, и я кладу в ее альков сумму, которую задолжала за проживание. Потом заталкиваю одежду в мешок и выхожу на узкую улочку. Не успев закрыть дверь, вижу, как из-за угла показывается схаут ван Вейн. Он шагает к дому в сопровождении четырех вооруженных служителей закона. Один из них идет впереди с длинной палкой, Жезлом Юстиции, который берут с собой в тех случаях, когда отправляются кого-то арестовывать.

Я быстро отхожу на шаг назад, в коридор. Захлопываю дверь и бегу в сад. Там я перекидываю мешок с вещами через забор и не без труда перелезаю сама.

Я петляю по садам, дворикам и переулкам, радуясь, что так хорошо знаю город. Сделав большой крюк, возвращаюсь на сырный рынок, где родные уже ждут, сидя в лодке.

– Как-то ты разгорячилась, – говорит Дирк, помогая мне забраться на борт.

Я без слов оглядываюсь через плечо, нет ли погони, и сажусь рядом с ним. Дирк внимательным взглядом окидывает набережную, затем отодвигается немного в сторону, чтобы закрыть меня своим телом, и командует:

– Отплываем!

Мое сердцебиение успокаивается только тогда, когда мы скользим за Бревенчатый барьер, покидая город.

У нас накопилось столько всего, о чем нужно поговорить, но, как обычно в нашей семье, самое главное остается невысказанным. Мне в деталях описывают страшный пожар, случившийся в деревне в прошлом году, а еще сообщают, что Дирк женился на Клартье Сеймонсдохтер. Я ее знаю, в детстве мы часто вместе играли. Я в свою очередь рассказываю о работе экономкой в Амстердаме и о том, что устроилась в Делфте работать художницей в гончарную мастерскую. О Якобе я молчу, как и о том, почему ничего не писала. Но об этом никто и не спрашивает.

Все очень рады, что у меня будет ребенок.

– Жаль, что не приехал твой муж, – говорит мама. – Я бы хотела с ним познакомиться.

Мы болтаем все два часа пути без умолку, вплоть до момента, когда я вижу первые фермы Де Рейпа, но никто так и не произносит имя Говерта. Я осторожно спрашиваю о Мартине.

– Он так и пытается выяснить, куда ты пропала, – отвечает отец. – Но мы ему ничего не сказали.

Повернувшись спиной к оживленному берегу и спрятав волосы под чепцом, я сижу вплотную к Дирку, чтобы прохожие принимали меня за его жену. Облегчение наступает, когда мы выплываем на канал позади фермы и причаливаем. Впервые в жизни я рада тому, что дом, где я выросла, находится на отшибе.

Я растроганно смотрю на знакомые контуры низкого дома, на потрепанный непогодой тростник на крыше, глиняные стены и покосившиеся пристройки.

Лау спрыгивает на траву, протягивает мне руку и помогает сойти на берег.

К нам выбегает молодая женщина и удивленно замирает.

– Катрейн! – восклицает она и обнимает меня. Так за руку она и ведет меня в дом. – Как здорово, что ты приехала! Мы по тебе скучали. Как у тебя дела? Ого, да ты ждешь ребенка!

Я киваю, улыбаюсь Клартье и открываю дверь. Как только я оказываюсь на кухне, меня одолевает ностальгия. Горшки и кастрюли на полке, прибитой к стене, длинный стол, который отец смастерил сам и за которым я ела еще маленькой девочкой, очаг, украшенный декоративными плитками с изображением людей и животных, о которых мама придумывала истории, мебель, которую я расписывала, – все такое родное. Я провожу рукой по цветочному узору на комоде и улыбаюсь.

На всякий случай в последующие дни я почти не выхожу из дома. Работы на ферме много, а за ее пределами мне все равно делать нечего. К тому же чума не заставляет себя ждать, в Алкмаре уже очень много жертв. С нашего двора видны клубы дыма – это на городских стенах горят бочки с дегтем, чтобы отогнать ядовитые испарения. Мои мысли крутятся по одному и тому же мрачному кругу: от Эверта к Брехте и Мелису и обратно.

Мы узнаем новости благодаря тому, что мимо нашей фермы проплывают лодки: люди, в том числе односельчане, в панике рассказывают, что в Алкмаре по несколько раз в день собираются погребальные процессии. От открытых могил идет страшная вонь, и все больше домов, где к дверям приколочена медная буква «P»[28], предупреждающая о том, что там есть зараженные.

Каким-то образом чума путешествует вместе с людьми, так что городская управа Алкмара решила свести риски к нулю. Шкуры, кожа, шерсть и ношеная одежда объявлены вне закона, ломбарды и старьевщики обязаны прекратить торговлю. Но их все и так обходят за версту. То же касается торговцев мехами, чулками и шапками. Их беспардонно выставляют из города.

Фермерам разрешено торговать только за воротами. Съестное, изготовленное из молока, не возбраняется, но к продаже овощей и фруктов другое отношение. Считается, что некоторые плоды способствуют распространению чумы, и поэтому на всякий случай власти запрещают все сразу. Особенно сливы, которые так похожи на чумные бубоны, – к ним и близко не подходят.

Де Рейп отделяет от города всего семнадцать километров, и страх, что чума перебросится и сюда, очень велик. Отец гонит со двора любого чужака и запрещает нам ходить в деревню. Мы переходим на самообеспечение.

Я выдаю всем своим по флакончику настойки, к чему они относятся скептически. Сейчас в ходу такое количество всевозможных снадобий, что уже непонятно, чему верить. Но мои слова о том, что это средство посоветовал врач из Амстердама, который лечит знатных горожан, оказывают решающее действие.

Через неделю после приезда я впервые чувствую, как шевелится малыш. В тот же день до Де Рейпа добирается чума.

В деревне нет ворот, которые можно запереть на засов, вокруг нет стен, которые помогут укрыться от нежданных гостей. Она лежит среди полей, доступная всем ветрам. Раньше, в детстве, я мечтала о том, чтобы жить в центре деревни, поближе к школе и друзьям. Теперь же я благодарна тому, что наш дом на самом отшибе, где сразу за фермой начинаются бескрайние польдеры.

Мы трудимся в напряженной тишине, время от времени отрывая глаза от работы, когда заслышим тяжелые удары погребального колокола, разносящиеся над полями.

Август приносит изнурительную жару, изредка прерываемую теплым дождем. Отец с братьями припозднились с заготовкой сена и целыми днями пропадают в полях. Я в амбаре взбиваю масло, когда в проеме двери появляется фигура и перегораживает свет с улицы. Не переставая взбивать, я поднимаю глаза, думая, что это отец или кто-то из братьев. Но это брат Говерта, и выражение его лица не обещает ничего хорошего.

От испуга я выпускаю из рук толкач от маслобойной кадки.

– Катрейн, – говорит он. – Вот видишь, я так и думал, что это ты.

Ко мне не сразу возвращается дар речи.

– Мартин, чем могу быть полезна?

Он издает неприятный смешок.

– Если хочешь, могу рассказать. Долго же мне пришлось тебя ждать. Очень-очень долго. Я уже и не думал, что Якобу удастся тебя найти.

– Якобу? О чем ты?

– Он обещал тебя найти, но все не находил. А теперь ты сама вернулась.

– О чем ты говоришь? Он почти сразу меня нашел, в Амстердаме. Полтора года назад.

– Да? Значит, этот мешок с навозом меня обманул. Но неважно, главное, что ты здесь. Пора бы нам с тобой потолковать.

Он выглядит устрашающе: краснорожий, под мышками круги от пота, злобное выражение лица. Говерт был здоровяк, и брат не уступает ему в размерах. Я невольно смотрю по сторонам, будто не знаю, что дверь, которую он собой заслонил, – это единственный путь бегства.

– О чем… О чем ты хочешь потолковать? – слабым голосом спрашиваю я.

– О Говерте, о том, как он умер. Схаут говорит, доказательств нет, но мы-то с тобой знаем, как было дело. Все знают. Но ты ведь не признаешься, нет? Ты ни за что не признаешься.

Он медленно двигается в моем направлении, слегка покачиваясь, словно пьяный. Мои руки вцепляются в маслобойку.

– Он задохнулся, – говорит Мартин. – Это видно по глазам. Лекарь сказал, что он мог захлебнуться рвотой. Ты видела рвоту, Катрейн? Я нет. Было немного слюны, но недостаточно для того, чтобы задохнуться. Этот жалкий торговец пилюлями решил, что это и есть причина. К тому времени, когда я договорился с другим врачевателем, из Алкмара, Говерт уже давно лежал в земле. Ты торопилась, что ж, это понятно.

Я молчу и только смотрю на него. У него лихорадочный взгляд, да и голос звучит иначе, чем обычно. Как будто у него язык распух во рту. Меня охватывает предчувствие приближающейся беды.

– Стой, где стоишь, – предостерегающим голосом говорю я.

– Я просто хочу поздороваться. Дай тебя обнять, Катрейн.

– Не подходи ко мне, Мартин.

Он не слушает и медленно подходит ко мне. Я уворачиваюсь, и вдруг он, к моему удивлению, спускает штаны.

Я в испуге отступаю назад, но он не делает того, о чем я подумала. Он тянет вверх куртку, так что становится видно его детородный орган. И складку в паху, где на фоне белой кожи выделяется отвратительный красно-фиолетовый бубон.

У меня в ушах раздается высокий свист. Это я с силой втягиваю воздух.

– Это мой тебе прощальный подарок. – Мартин подтягивает штаны. – Я же не могу умереть, не обняв напоследок любимую невестку. Потом все забудется и простится, все будет в руках Божьих. Что такое, Катрейн? Ты вдруг так побледнела. Не доверяешь Божьей воле?

От того, как сильно я сжимаю верхушку кадки, у меня и впрямь побелели костяшки пальцев. Из того угла, где я стою, некуда бежать. Я срываю крышку с маслобойки и вытаскиваю оттуда толкач.

– Ни шагу дальше! Или я пущу его в ход. – Я угрожающе поднимаю толкач – тяжелую дубовую деталь с крепким круглым наконечником.

Мартин делает стремительный выпад. Он хватает толкач и пытается вырвать его у меня из рук. Со всей силы, которая только во мне есть, я выдергиваю толкач из хватки Мартина. И сразу же замахиваюсь. Удар приходится ему по плечу. Его лицо искажается такой болью, что я догадываюсь: под мышкой тоже есть бубон. Но мне сейчас не до сострадания. Я поднимаю свое оружие над головой, чтобы нанести еще один удар, но Мартин кидается вперед. Он спотыкается о кадку и буквально падает на меня. Я кричу так громко, что начинает болеть горло. Я кричу и кричу, с закрытыми глазами, а его тело, все в бубонах, лежит на мне. И тут я слышу далекий голос матери и тогда прекращаю кричать. Осознаю, что Мартин больше не шевелится.

С плачем, с трудом дыша, я выбираюсь из-под его тела и отползаю в сторону. Прижавшись спиной к стене, смотрю на мать, которая с жердью в руке склоняется над Мартином. Позади нее стоит Клартье, от ужаса прикрыв рот рукой.

Я вскакиваю в полный рост и с отвращением гляжу на неподвижное тело.

– У него чума. Боже, он упал прямо на меня!

– Снимай одежду, я ее сожгу, – говорит мама. – Помойся под водокачкой. Давай, Катрейн, не стой столбом.

Я кидаю еще один взгляд на Мартина, потом разворачиваюсь и выбегаю из амбара.