Больше всего мне хотелось бы просто уехать из Алкмара, но лучше пока остаться здесь. Не стоит появляться в родной деревне, прежде чем я узнаю, какие там настроения. Приплыть в Де Рейп незамеченной у меня не получится: все, кто занимается переправой, делятся друг с другом новостями, а если пойти пешком, то рано или поздно встречу кого-нибудь знакомого. С родными увидеться хочется, но разумнее всего будет подождать, пока они снова приедут на сырный рынок.

Я нахожу неприметный домик неподалеку от Деревянной переправы, в котором пожилая хозяйка Стина сдает комнаты внаем, а сама при этом ютится в сарайчике в саду. Мое теперешнее жилье совсем близко к тому месту, где проводится сырный торг. Это очень удобно, потому что я стараюсь никому не попадаться на глаза. Свежим воздухом я могу подышать в садике у дома, а за его пределы выхожу только для того, чтобы быстренько купить еды.

Жаль, ведь я бы с удовольствием пообщалась со старыми знакомыми и погуляла по городу. Вместо этого я помогаю Стине в огороде. Ей, конечно, любопытно, почему я прячусь от людей. Чтобы развеять ее подозрения, сочиняю историю о том, что не замужем и беременна, так что приходится скрываться от родительского гнева. Тут, в Алкмаре, я жду возвращения отца ребенка: он в море и еще ничего не знает.

Стину вполне устраивает мой рассказ, она наверняка еще и не такое слышала. Она даже вызывается меня защитить, ходит за провизией и готовит, чтобы мне совсем не приходилось выходить на улицу. Мне совестно пользоваться ее добротой, но сейчас я стараюсь об этом не думать. Я ведь ничего плохого ей не делаю.

Спустя несколько дней она возвращается домой с вестью о том, что чума уже какое-то время свирепствует в Гааге, Роттердаме и Делфте и вроде бы уже проникла в Лейден и Амстердам.

– Придет и сюда, – мрачно говорит она. – Еще немного, и наступит наш черед.

– А насколько все плохо в Делфте? – спрашиваю я, но у нее нет ответа. Про Лейден и Амстердам ходят слухи, что там умирает по сто человек в день.

– В Харлеме до сих пор спокойно, так что, может, и нас не затронет, – говорит Стина.

Все с тревогой следят за положением дел в Харлеме. Каждый день люди толпятся у Бревенчатого барьера, пытаясь узнать у шкиперов, есть ли новости.

В Лейдене трупы складывают на улице, чтобы потом их грузить на телеги, в Амстердаме запрещено звонить в погребальные колокола, потому что они нагоняют страх на жителей. Я часто думаю об Адриане и Бригитте.

Несмотря на мрачные вести, жизнь в Алкмаре идет своим чередом. С небольшими ограничениями: чужаков через ворота не пускают. В город разрешается въезжать лишь окрестным фермерам, привозящим продовольствие. Вот и в пятницу утром, как обычно, планируется сырный рынок. Вполне может быть, что он откроется в последний раз, так что ожидается большая толкучка. В четверг вечером в город въезжают первые фермеры: с тачками и на телегах по Дамбе и на плоскодонках по Зеглис.

Привозят они не только сыр, но и овощи и фрукты, хлеб и сухари, кур и другую птицу, рыбу и мясо. В Алкмаре нет просторной центральной площади, где можно было бы устроить рынок, так что палатки вырастают у каждого моста и вдоль каждого канала. Однако один отрезок набережной у Палаты весов зарезервирован за сырным торгом. За последний год тут было снесено несколько домов, чтобы возникло некое подобие площади.

В надежде встретить родных я осторожно выбираюсь на улицу. Отец наверняка решил воспользоваться случаем и продать как можно больше сыров, прежде чем чума остановит его торговлю; мать, скорее всего, собрала всю свеклу, порей и капусту. Но, как бы я ни старалась, нигде их не нахожу. Возвращаясь в слегка расстроенных чувствах обратно к Стине, я вдруг вижу, как из-за угла появляется Брехта. Притворяться, что я ее не заметила, не имеет смысла, мы чуть ли не налетели друг на друга. Брехта останавливается, хотя по всему видно, что ей неловко.

Я раскидываю руки и говорю:

– Смотри, Брехта, у меня нет чумы.

– Я никогда и не говорила, что есть. У нас просто не было мест.

– Если бы я тогда была заражена, сейчас уже болела бы. И заразила полгорода.

– Знаю. Катрейн, прости меня. Мы страшно испугались, когда ты заговорила о чуме. Но у нас и вправду не было свободной комнаты. Хотя тебя мы, конечно, могли бы разместить и на собственной половине.

– Ничего страшного. Я все понимаю.

– Ты моя подруга, то есть я надеюсь, что ты до сих пор считаешь меня своей подругой. Нужно было помочь тебе, а не выгонять на улицу.

Мы обнимаемся, и Брехта спрашивает, где я остановилась. Я отвечаю, что лучше ей не знать, на тот случай, если схаут придет наводить обо мне справки.

– Я бы ни за что не рассказала. К тому же у него сейчас голова другим занята. Такое впечатление, что никто ни о чем другом ни думать, ни говорить не может.

– Когда чума придет, вам нужно будет уехать к твоим родственникам в Схагене.

– А как же трактир? Мы не можем оставить его без присмотра. Сама знаешь, что может произойти.

Я знаю. Хоть всем и понятно, почему люди начинают спасаться бегством, оставшиеся все равно не испытывают к ним особой нежности. Не у всех есть средства на то, чтобы временно уехать, и дома тех, кому это удалось, никто не щадит: их либо грабят, либо громят.

– И все-таки я считаю, что вам нужно уехать, – настаиваю я. – Лучше лишиться трактира, чем жизни.

Брехта подавленно качает головой.

– Я уверена, что Мелис и слышать не захочет об этом. Он говорит, что Господь решает, кто заразится чумой, а кто нет и что поэтому нет смысла уезжать. И я с ним согласна.

– А я нет, – отвечаю я. – Господь не жалеет глупцов. Он дал нам голову на плечах, чтобы думать, и ноги, чтобы бежать, и если чума придет, я не премину ими воспользоваться.

На следующий день становится окончательно понятно, что никакой надежды на то, что чума обойдет Алкмар стороной, не осталось. По городу быстрее ветра распространяется новость: девятеро больных!

Несчастных немедленно отправили в Чумной барак на улице Отца Небесного. Не столько для того, чтобы за ними ухаживать, сколько для того, чтобы их изолировать и предотвратить распространение заразы. Потому что сейчас весь город заполнен торговцами и фермерами из окрестных деревень.

Я встала рано. У Палаты весов уже разложены первые головки сыра, каждый слой аккуратно прикрыт травой от солнца. Товар можно раскладывать с семи часов, сам торг начинается в десять. Я прихожу к Палате весов сильно заранее. Отсюда мне хорошо видно и как подвозят товары по каналам, и что происходит в самом здании. Тут взвешивают все проданные сыры, чтобы установить, какой налог полагается городу. В здании находятся двое больших весов, по бокам от которых стоят мастера Весовой палаты и следят за порядком.

На набережной ровными рядами лежат сыры. Людей гораздо меньше, чем я думала. Со всех сторон слышится слово «чума», и из обрывков разговоров мне становится понятно, что многие фермеры развернулись у ворот в город. Мои родители наверняка поступили так же, иначе я бы их уже давно увидела. Но несмотря на уверенность в том, что они не приедут, я продолжаю их выглядывать.

Справа от меня находится аптека «Белая роза» – видно, что дела в ней идут хорошо, очередь выстроилась аж до самого моста.

– Чеснок и гвоздика, – слышу я чей-то голос. – Если жевать их целый день, то убережешься от чумных испарений.

Какой-то старик рассказывает, что нужно смазывать бубоны кашицей из закваски, голубиного помета, лука, инжира, луковиц лилий и масла скорпиона. Последний ингредиент найти сложно, но он надеется, что в аптеке ему помогут.

У всех есть в запасе какое-нибудь средство, чем больше в нем экзотических компонентов, тем рецепт надежнее. Я вспоминаю, что доктор Гелвинк, лечивший Бригитту, тоже советовал какое-то лекарство. Только вот какое? Мы говорили о полезных свойствах растительной настойки, и он сказал, что в ее состав входит восточное средство: этот поистине волшебный эликсир спасает даже от чумы.

Повинуясь внезапному порыву, я встаю в очередь. Настойка стоит дорого: когда я покупала ее для Бригитты, то даже испугалась, но денег у меня с собой достаточно. Если она действительно помогает, то никаких денег не жалко.

Прежде чем я захожу в аптеку, проходит немало времени. После яркого солнечного света кажется, что внутри царит полумрак. Скоро мои глаза привыкают к темноте, и становится видно поразительную коллекцию экзотических предметов. В шкафах до потолка стоят банки, бутыли и кувшины с непонятными надписями, на полках лежат камни разных цветов, сушеные саламандры, челюсти китов и скелеты мелких животных, а также горшки с перцем-горошком, гвоздикой и семенами горчицы.

Аптекарь по фамилии Мурианс вопросительно смотрит на меня из-за прилавка. Я здесь уже не в первый раз, но при этом не настолько частый посетитель, чтобы он знал меня лично. Я спрашиваю настойку, и аптекарь морщит лоб.

– Настойку? От чумы?

– Да, она действует на опережение.

– Кто это сказал?

– Врач из Амстердама.

Баудевейн Мурианс возмущенно фыркает.

– Это оттуда, где сейчас больные умирают прямо на улицах?

Я пожимаю плечами, не собираясь вступать с ним в споры.

– Так есть она у вас или нет?

– Есть, сколько вам нужно?

– А сколько у вас есть всего?

Очередь за мной притихла. Все с интересом слушают наш разговор, и когда Мурианс выставляет на прилавок один флакончик за другим, в очереди поднимается ропот. После десятого флакончика я поднимаю руку, на большее мне не хватит, и так придется выложить целое состояние. С виду хладнокровно отсчитываю монеты. Люди в очереди начинают беспокоиться. Я покупаю мешочек и складываю в него флакончики. На выходе из аптеки я вижу, как остальные покупатели лезут вперед, чтобы скупить весь запас настойки, который остался.

С мешочком в руках я возвращаюсь на сырный рынок и замечаю отца. Отчаянно жестикулируя, он препирается с распорядителем рынка насчет места, где можно было бы разложить сыры на продажу. В тот момент, когда распорядитель показывает направо и отец смотрит туда, он замечает меня, и у него открывается рот от удивления. Он идет ко мне прямо через толпу.

Я тоже иду в его сторону, и, встретившись на полпути, мы бросаемся друг другу в объятия.

– Катрейн, Боже мой, Катрейн! – не находит он слов.

Отец никогда не был особо сентиментальным, но сейчас он стискивает меня в объятиях так, что даже кости трещат.

– Как ты здесь вдруг оказалась? Прекрасно выглядишь! – Он внимательно рассматривает меня, и его взгляд задерживается на моем животе. Он вопросительно поднимает глаза, и я с улыбкой киваю. Широкая улыбка расползается по его лицу. – Где же твои мать и братья? Вот уж они обрадуются!

Это еще мягко сказано. Когда к нам подбегает мама с братьями, начинается радостное воссоединение, каждый тянет меня на себя и слишком крепко обнимает. Все говорят и задают вопросы наперебой, пока отец не вмешивается.

– Тихо, мальчики. Вы не даете Катрейн ничего сказать. Но у нас и времени нет на разговоры. Нужно как можно быстрее все продать.

– Пап, в городе чума, – предупреждаю я.

– Вот именно. Мы узнали об этом по дороге, но на тот момент уже почти добрались до Алкмара. Так что все продаем и убираемся подобру-поздорову!

Ровно в десять часов звонит колокол, оповещая о начале торга. Несмотря на страх, что меня обнаружит схаут, я помогаю матери за лотком с овощами и фруктами, пока наши мужчины торгуют на сырном рынке.

Всё снова как раньше. Время от времени я кидаю взгляд на родных, и меня заполняет теплое чувство, как будто жидкое счастье. Мама видит, как я на них смотрю, и щипает меня за щеку.

– Как же я рада твоему возвращению, – говорит она. – И так здорово, что у тебя будет ребенок. На каком ты месяце?

– На шестом.

– До родов останешься у нас? Ты ведь поедешь с нами домой?

Я киваю, и мы улыбаемся друг другу.

Спустя два часа у нас все продано. Носильщики враскачку идут прочь, унося на подвесной доске наш последний сыр, и отец опускает выручку в кожаный мешочек.

– Поехали, – говорит он.