В Алкмаре все по-прежнему. Причаливают и отчаливают скифы, идет погрузка и разгрузка, на сырном рынке бойко торгуются. О чуме говорят, но не как о чем-то очень важном. Мне скоро становится понятно: тут считают, что «черная смерть» застопорилась на юге страны. Я не собираюсь привлекать к себе внимание рассказами о том, что это не так.

У Бревенчатого барьера я прощаюсь с Ваутом и его помощниками и обхожу таверны на Пивной набережной. Сырный рынок только что закрылся. Отец с братьями обычно после закрытия рынка идут в кабак – завершить какие-то сделки или просто выпить. Но не засиживаются, ведь нужно еще успеть вернуться домой. Сегодня они, судя по всему, уехали вовремя: я не могу их найти.

Я заглядываю в пивные у сырного рынка и, убедившись, что там их тоже нет, иду дальше в город, к «Тринадцати балкам». Мелиса и Брехту я видела в последний раз больше года назад. Мой шаг ускоряется сам собой, последний участок пути я преодолеваю почти что бегом и, запыхавшись, открываю дверь.

Долгожданная встреча проходит еще более бурно, чем я ожидала. Брехта вскрикивает и выпускает из рук кувшин, Мелис идет навстречу с распростертыми руками и крепко обнимает.

– Катрейн! Какими судьбами? Я и не надеялась тебя больше увидеть! – растроганно восклицает Брехта.

К моему удивлению, она начинает плакать, и я обнимаю ее за плечи.

– Конечно же, я вернулась, как же иначе?

Она уводит меня в жилую часть дома.

– Где ты была? Расскажи мне все-все.

Всего я рассказывать не собираюсь, так что начинаю говорить что-то неопределенное. Но Брехта меня останавливает.

– Ты жила в Амстердаме, а потом уехала оттуда, – говорит она. – А куда, нам не сообщила. Почему, Катрейн?

– Я посылала вам весточки, но они, наверное, не дошли. – Мне трудно врать ей прямо в лицо, и Брехта это сразу понимает.

– Неправда. Ты как сквозь землю провалилась и ничего не сообщила. И, мне кажется, я знаю почему.

Наши взгляды встречаются. Я первая опускаю глаза.

– Ты сбежала, – тихо произносит Брехта. – К нам приходил глава управы, спрашивал о тебе. Хотел с тобой поговорить.

Я опять смотрю на нее и вижу, как в ее глазах отражается мой страх.

– А он сказал, о чем хочет поговорить?

– О Говерте.

Наступает молчание, которое прерывается моим тяжелым вздохом.

– Расскажи мне все, Брехта.

– Нет, это ты мне все расскажи. Правда то, что говорят?

– А что говорят?

– Что это ты виновата в смерти мужа.

Если хочешь сохранить что-то в тайне, нельзя доверяться никому, даже лучшим друзьям. Я не могу соврать Брехте, но и не могу признаться в содеянном, так что молчу.

– Бог мой, – говорит Брехта. – Ничего не говори, я и так поняла. Наверное, понимала с самого начала. Но мне сложно тебя винить после всего того, что этот козел тебе сделал.

– Говерт был пьян в стельку. Он рухнул на постель, а потом перестал дышать.

– Милая, я и не сомневаюсь, что все было именно так, и буду придерживаться этой версии. И никому ничего другого не рассказывай, в том числе мне, тогда никто тебе не навредит. – Она берет мою руку в свою и добавляет:

– Мелис знаком со схаутом ван Вейном, главой управы. Брат Говерта уже был у него, потому что решил, что дело нечисто.

– Мартин. Ему нестерпимо от мысли, что все наследство перешло ко мне после одного года брака.

– Да, Мелис тоже сказал, что у этого брата наверняка есть причины, по которым он хочет тебя очернить. Так что напирай на это.

– А что именно сказал схаут?

– Что хочет задать тебе пару вопросов. Он не сразу ушел – остался, когда Мелис предложил ему выпить, и за пивом рассказал, что врач, осматривавший Говерта, обнаружил, что у того было много красных точек на белке глаз. И что это указывает на удушение.

– Значит, он хочет со мной поговорить… – От Брехты невозможно скрыть, насколько я встревожена. Сердце больно колотится в груди, и я чувствую, как краска отливает от лица.

– На твоем месте я бы не стала тут оставаться. И даже лучше было бы совсем сюда не приезжать.

– Брехта права. – Мы оборачиваемся к двери и видим Мелиса. – Сначала они хотят только поговорить, и вот уже допрашивают по всей строгости, – говорит он.

У меня пересыхает в горле. Я довольно много слышала о допросах по всей строгости, чтобы представить эту процедуру в красках. Перед глазами проплывают картины с тисками для больших пальцев и подвешиванием на дыбе, когда руки выворачиваются из суставов. Такими способами легко добиться признания. Если вина человека не доказана, прибегают к таким видам допросов, полагаясь на то, что невиновному пройти испытания поможет Господь.

– Тебе нельзя здесь оставаться, Катрейн, – говорит Брехта. – Не знаю, где ты была все это время, но лучше тебе туда вернуться.

– Не получится, – шепотом произношу я. – Во всяком случае не сразу.

– Почему?

Я не сразу решаюсь это сказать, но в конце концов честность побеждает.

– Там, откуда я приехала, сейчас чума.

Это сообщение производит еще больший эффект, чем мое невысказанное признание. Брехта прикрывает рукой рот, Мелис замирает на месте.

– Что-что? – Ему с трудом удается произнести эти слова.

– Когда я покинула город, было два или три случая болезни, в том районе, где я никогда не бываю. То есть у меня ее точно нет, – добавляю я поспешно. – Но, сами понимаете, назад я не поеду.

Брехта и Мелис обмениваются взглядом.

– О каком городе ты говоришь? – спрашивает Брехта срывающимся от страха голосом. – Как далеко от Алкмара?

– Далеко, я плыла три дня. Не бойтесь.

Конечно, они все равно боятся.

– От Бреды до нас гораздо дольше ехать, чем три дня. Говорили, что чума в Бреде, но выходит, она ближе. – Брехта смотрит на меня расширившимися от страха глазами.

– Да много чего говорят. И кто решил, что чума идет на север? С таким же успехом она может идти на восток или вообще угаснуть.

Но уже неважно, что я говорю: они вдруг смотрят на меня совсем по-другому. Брехта пятится назад, вытирая руки о фартук.

– Извини, у нас ты оставаться не можешь. У нас нет места.

– Понятно, – говорю я.

– Это правда. Очень жаль.

– Ничего, в Алкмаре полно трактиров. Поищу место в других.

Мы неловко смотрим друг на друга, а потом Мелис жестом показывает на дверь.

– Наверняка ты сможешь найти ночлег в «Голове мавра».

Я киваю, еще раз смотрю на Брехту, которая стоит не шелохнувшись, сложив руки на груди. Но она молчит, и я ухожу.