По дороге домой мы с Анной против обыкновения очень молчаливы. Все мои мысли крутятся вокруг чумы. Так странно, что обычная жизнь продолжается, люди разговаривают и смеются, дети, крича от восторга, гоняются за кошкой, а торговки на рынке обмениваются шуточками. Казалось бы, единственной темой для разговора сейчас должна быть чума.

Может быть, я зря беспокоюсь и эта новость настолько выбила меня из колеи лишь потому, что я беременна. Антверпен ведь далеко.

Но все же я не могу унять тревогу. Придя домой, я первым делом бегу к Эверту. Он стоит во дворе и дает указания касательно разгрузки угля. Когда он расплачивается с поставщиком и работники начинают заносить уголь в дом, я рассказываю, о чем узнала на Рыночной площади.

– Чума? Где? – спрашивает Эверт.

– В Антверпене, Бреде и Хертогенбосе.

– Я ничего такого не слышал. – Эверт жестами показывает Клаасу, который хочет о чем-то спросить, что занят, и опять поворачивается ко мне. – Не надо так тревожиться, любимая. Даже если все так, до Делфта она может и не дойти.

– Но может и дойти. – Я кладу руку на живот и готова расплакаться.

Эверт обеспокоенно смотрит на меня, а потом говорит: «Подожди», и уходит. Я вижу, как он разговаривает с торговцем дровами, который поит лошадь из ведра, а потом подзывает меня.

– Расскажи моей жене, что там на юге, – просит он, когда я подхожу.

Дровяник ободрительно мне кивает.

– Ничего не случилось, госпожа. Сегодня утром я разговаривал с человеком из Хертогенбоса, он ни словом не обмолвился о чуме. Думаю, что тот коробейник на рынке просто хотел заработать денег. Скажи «чума», и все тут же будут готовы раскошелиться на так называемое чудо-лекарство.

– Но там был еще и другой человек, который подтвердил его рассказ, – возражаю я, еще не успокоившись. – Хорошо одетый мужчина сказал, что чума уже пришла в Бреду и Хертогенбос.

– Подельник, – зло произносит Эверт. – такие типы никогда не работают в одиночку. Спорим, сейчас они сидят в кабаке и подсчитывают выручку?

Согласившись с Эвертом кивком головы, торговец разворачивается к своей телеге и забирается на козлы.

– А если это и правда, то мы все равно не можем ничего сделать, – добавляет он. – Все в руках Господа.

Его слова весь вечер звучат у меня в голове. Эта простая истина не дает мне покоя. Чума всегда где-то рядом, пять лет назад заглядывала в Алкмар, но Де Рейп долгое время обходила стороной. Так долго, что лично я с ней никогда не сталкивалась. Но это не значит, что я не могу представить, каково это – когда тебя сбивает с ног эта ужасная болезнь. Мои родители и их родители были свидетелями страшных эпидемий. Каждый знает кого-нибудь, кто из-за них умер. Чума – это ужас. Если заразиться легочной чумой, то спасения нет. Лихорадка вместе с режущей болью в боку и быстро развивающейся одышкой ведут к беспамятству и смерти. Бубонная чума дает немного больше шансов выжить, но сначала ты проходишь через ад, длящийся много дней. Первые признаки «черной смерти» – это жар, затем лихорадка, потом по всему телу появляются волдыри. Они растут и темнеют, превращаясь в язвы, а затем в жесткие гноящиеся бубоны. Болезнь может длиться дольше десяти дней, и редко кому удается выжить. Потом чума либо отступает, либо переходит в следующую стадию, когда появляются новые бубоны и начинаются тяжелые внутренние кровотечения. Эту вторую стадию не переживает никто.

Однако пока что, судя по всему, прямой опасности нет. Занимаясь коммерцией, мы имеем возможность каждый день разговаривать с возчиками, шкиперами и странствующими торговцами и всякий раз спрашиваем о чуме. Известия с юга противоречивые. В Бреде и Хертогенбосе много жертв, говорит один; ничего там не происходит, говорит другой. Третий сообщает, что было несколько смертей, но чума не распространяется. Похоже на то, что последний город, который опустошила чума, – это Антверпен, а теперь эпидемия затухает.

– Видишь, не так все и страшно, – говорит Эверт, когда за торговцем, приходившим к нам в лавку, захлопывается дверь. Он обнимает меня за талию и целует в шею. – Все будет хорошо.

В середине июля приходят дурные вести. Я догадываюсь о них еще на подходе к птичьему рынку, что расположился на участке между Хоровой улицей и Птичьим мостом. Чума добралась до Дордрехта и Горинхема и унесла сразу много жизней. Все только об этом и говорят, все лица встревожены. Глашатай оповещает о том, что городская управа принимает меры, чтобы чума не попала в Делфт.

Я вижу Энгелтье с дочерьми и подхожу поближе. Она оборачивается ко мне с мертвенно-бледным лицом.

– Ты уже слышала, Катрейн?

– Да, но я слышала также, что принимаются меры. Ворота закроют крепко-накрепко.

– Говорят, что чума распространяется через ядовитые пары. Как это поможет им сюда не проникнуть?

– Не знаю. – Я перевожу взгляд на Катарину и Гертрёйд, они жмутся к матери и смотрят на нас со страхом.

– Что такое чума? – растерянно спрашивает Гертрёйд.

– Это болезнь, – отвечаю я, – но она от нас далеко.

– Как далеко?

– Далеко, в Дордрехте.

– А почему тогда все так напуганы? – Катарина оглядывается по сторонам.

– Нам пора, – говорит Энгелтье. – Мне еще нужно зайти к аптекарю. Там продается порошок, который защищает от чумы. И ты купи, пока он не кончился.

Я киваю и смотрю им вслед, девочки идут, доверчиво держа мать за руку. Поговорив с Йоханнесом, я уже не так верю всем этим средствам. Логично: если бы они помогали, чумы не было бы вовсе. Умрешь ты или нет – все в руках Божьих.

Я кладу руку на живот и прикусываю губу.

Никто не знает, как распространяется чума, зато известно, что она чрезвычайно заразна. Полностью остановить торговлю с близлежащим деревнями и городами невозможно: людям нужна провизия, но городская управа ввела строгие правила. Существует предположение, что испарения чумы остаются на человеческой коже, волосах и одежде, так что возчиков, шкиперов, комедиантов и бродячих коробейников в Делфт больше не пускают. Остальных путешественников подвергают строгому допросу, и тех из них, кто прибыл из зараженных краев, разворачивают назад.

С теми областями страны, где не свирепствует чума, торговля идет своим чередом, хотя риск, конечно, существует. Многие торговцы пытаются попасть в город из зараженных мест, сделав крюк. Хотя привратники строго следят за тем, чтобы не пропускать тех, у кого есть признаки болезни, все же они не могут гарантировать безопасности. Часто люди и сами не знают, что уже больны.

Предписания в соседних городах столь же строгие. И все равно чума переносится в Гауду и Роттердам. Ближе уже некуда.

– Боишься? – спрашивает Якоб, оказавшись рядом со мной в лавке.

Я в этот момент стираю пыль с посуды, выставленной на витрине для тех немногих покупателей, которые все-таки заглядывают к нам. Якоб ставит на стол ящик с соломой и аккуратно кладет в него большую вазу, предназначенную для богатого амстердамского купца.

– Боюсь, а ты разве нет? Все боятся, – отвечаю я. – Это пока будет нашей последней поставкой. Вполне вероятно, что до Амстердама она не доедет.

– До сих пор еще ничего не возвращали. У нас тут чумы нет.

– Пока нет. Но говорят, что в Роттердаме все очень плохо. А мы от него совсем недалеко.

– Схидам еще ближе, но там все в порядке. Так что трудно сказать. – Он смотрит на меня краем глаза. – Только ты преуспела, как начинается эпидемия чумы. – Мы продолжаем работать молча. – Знаешь что, Катрейн? Я тобой восхищаюсь, – говорит он спустя какое-то время. – Вот не думал я, что ты умеешь так хорошо устраиваться. Вообще мы с тобой очень похожи.

Я хмурю брови.

– Тебе так кажется?

– Да-да. Мы оба ищем хорошей жизни и готовы пойти на все, чтобы ее заполучить. Сначала у тебя просто была хорошая работа, а теперь ты замужем за хозяином и носишь его ребенка. Снимаю шляпу!

– Заруби себе на носу: я вышла замуж за Эверта, потому что его люблю, – холодно говорю я.

Он ухмыляется.

– Не сомневаюсь. А то, что у него есть свое дело, приносящее хороший доход, – это уже мелочи. Тебе просто повезло. И мне тоже. Надеюсь, что чума не смешает нам все карты.