Наверное, всех нас мучают страх и чувство вины. Что мы знаем о тех, кто нас окружает? У каждого человека есть секреты, у кого больше, у кого меньше, вокруг которых мы, как получится, выстраиваем свою жизнь.

Мой страх, что правда однажды всплывет, на какое-то время словно отошел на задний план. Он никогда не исчезал полностью, а скорее дремал. Теперь же внезапно проявился во всей полноте, будто напал из-за темного угла, и так просто мне от него не избавиться.

Поверила ли Алейда тому, что я рассказала, или только притворилась? Первое время я в любой момент была готова увидеть за дверью начальника управы с приставами, но вот прошел уже месяц, и я ощущаю робкую надежду, что опасность миновала.

А работы стало еще больше, чем прежде. Я создаю наброски мисочек, из которых можно пить, с высокими тонкими стенками. Подбираю к ним рисунки роз и пьющих чай китайцев. Показываю Эверту и, когда он обсуждает с Квирейном, как их обжигать, впервые за долгое время чувствую себя спокойно. Работа оказывает на меня благотворное действие, помогает избавиться от лишних мыслей. Даже несмотря на постоянное присутствие Якоба. Он следит за мной, я вижу это уголком глаза, когда сижу за работой. Я чувствую на себе его взгляд, когда он думает, что я не смотрю в его сторону. Вижу в отражении оконного стекла, а иногда просто знаю.

Когда весна уже в разгаре, мы начинаем производство чайных чашек, как называет их Эверт. Они сразу начинают пользоваться огромным спросом.

Тем временем Квирейн и Энгелтье готовятся к открытию собственного предприятия. Первого июня Квирейн вносит свое имя в число мастеров-керамистов гильдии и вместе с Ваутером ван Эйнхорном открывает двери новой мастерской под названием «Фарфоровая бутылка». Несмотря на конкуренцию, мы сообща еле справляемся с заказами, так что нашей дружбе с Квирейном ничто не угрожает.

По воскресеньям мы часто куда-нибудь выбираемся все вместе: устраиваем катание на лодках или прогулки за городскими воротами, после чего обязательно оказываемся в какой-нибудь таверне и сидим на открытом воздухе за деревянным столом, наслаждаясь едой, вином и нашей дружной компанией. Эти вылазки окончательно возвращают меня к жизни.

– Катрейн, ты вся прямо светишься. – Квирейн внимательно на меня смотрит. – А ты заметил, Эверт? Твоя жена, кажется, становится красивее с каждым днем.

– Куда ж еще красивее, – отвечает Эверт, – но приходится признать, что ты прав.

Он подмигивает мне, и я смеюсь. Нас уже некоторое время связывает чудесный секрет, и сейчас, теплым летним днем, мы киваем друг другу и делимся с друзьями замечательной новостью.

Они громко и искренне желают нам счастья, и мы в прекрасном настроении еще раз наполняем кружки и чокаемся за наше будущее. Впервые за много лет я счастлива.

Но счастье – вещь хрупкая. Только я перестаю защищаться, складываю оружие и начинаю верить, что жизнь может быть безоблачной, я внезапно слышу нечто, от чего по коже бегут мурашки. Когда мы ходим с Анной по рынку, до нас доносится слово «чума».

Я рывком поворачиваюсь к человеку, который провозгласил эту весть. Ему лет сорок, лицо обветренное, одет в темно-коричневые стеганые куртку и штаны. У его ног стоит короб на ремнях.

– Что вы только что сказали? Чума?

Коробейник мрачно кивает.

– Боюсь, что так оно и есть, сударыня. Идет к нам из Франции.

– А где она сейчас?

– Уже в Антверпене. Чума путешествует быстро.

Меня пробивает холодный пот, и начинает кружиться голова. К нам подходят другие люди, лица у всех испуганные.

– В каких городах чума? – спрашивает Анна.

– Все назвать? Чума везде. В Антверпене уже умерла половина населения. Гробов не хватило, так что все трупы скинули в одну большую яму.

В толпе начинается ропот.

– Не слушайте этого сумасшедшего! Половина города? А он-то откуда знает? – кричит из-за своего лотка продавец рыбы.

– Я только что оттуда, видел своими глазами, – отвечает коробейник.

– Да? А чего же ты тогда сам не заболел? А кстати, может, и заболел! Зачем ты сюда явился? Такие, как ты, и приносят болезнь внутрь городских стен!

Среди собравшихся звучат одобрительные возгласы, многие со злобным выражением лица оборачиваются к коробейнику.

– Я не заболел, потому что мне хватило ума не заходить в города, – громко заявляет он, – и потому что у меня есть средство от чумы. Вот! – Покопавшись в коробе, он достает из него флакончик. – Меня защитил этот эликсир. Но если человек уже заболел, это его не спасет. Это средство нужно принимать заранее. Два глотка три раза в день, и «черная смерть» обойдет тебя стороной.

– Ну и что там намешано? – недоверчиво спрашивает крупная женщина, сложив руки на груди.

– Это тайный рецепт, который передается в моей семье из поколения в поколение. Нет, я не открою вам секрет состава, сударыня, я все-таки торговец. Мне нужно на что-то жить. Эликсир можно купить, но у меня осталось не так много. По пути сюда я уже спас много жизней. Не верите? Так вот он я, жив-здоров. Иначе как бы я смог выбраться из зараженных чумой мест? – Он достает еще пару флакончиков и поднимает их вверх. – Для тех, кто умеет принимать решения быстро! Говорю ли я правду, вы узнаете скоро, когда ядовитые пары чумы заполнят весь город.

Я неуверенно смотрю на его лекарство.

– И сколько же вы за него хотите?

– Десять стюверов за штуку, сударыня. Не так и дорого, если этот эликсир спасет вам жизнь.

– Давайте купим один, – просит Анна трясущимся голосом.

– Да с чего он взял, что начнется чума? Никто об этом и слыхом не слыхивал. – Продавец рыбы, с треской в одной руке и филейным ножом в другой, шмыгает носом, отрубает рыбине голову и швыряет ее на землю.

К нам подходит прилично одетый господин.

– Он говорит правду, – произносит он. – Я веду торговлю с Антверпеном, и сейчас там на самом деле чума. В Бреде и Хертогенбосе тоже, так что вполне возможно, что она распространяется на север.

Вокруг нас собралась уже большая толпа, и слова купца быстро разлетаются во все стороны. Молодая женщина с ребенком на руках проталкивается вперед и протягивает руку.

– Дайте мне флакончик, – говорит она.

Остальные еще немного сомневаются, но вскоре все больше людей хватаются за кошельки и подходят к коробейнику. Я проверяю, есть ли у меня десять стюверов, и Анна тоже. Я пересчитываю деньги и чувствую, что кто-то кладет мне руку на плечо.

– Не верь ему, Катрейн. Ни у кого нет лекарства от чумы, а у этого пройдохи и подавно. – Йоханнес берет меня за руку и выводит из толпы.

– А тебе откуда знать? Сам-то он не заразился, – говорю я, оглядываясь на собравшихся вокруг коробейника людей.

– Скорее всего, он и не был в тех краях, а только слышал что-то краем уха. Если уж умнейшим докторам не удается найти способ лечить чуму, то у него его явно нет. Ты же и сама это понимаешь.

Со вздохом я опускаю монетки обратно в кошелек.

– Ты прав. Анна, спрячь свои деньги.

– Вы испугались, и это понятно, от такой новости любой растеряется. А такие вот мошенники охотно этим пользуются.

– Как ты думаешь, чума действительно к нам придет? – спрашиваю я.

– Не знаю. Может быть, она уже свирепствует на юге, но это еще не значит, что сюда она тоже доберется. Если эпидемия так внезапно начинается, то она может так же быстро и угаснуть.

Отведя меня на угол Рыночной площади, Йоханнес говорит:

– Тут недалеко до моей новой мастерской. Хочешь взглянуть на нее?

– Да, – радостно соглашаюсь я, желая отвлечься.

Мы выходим на канал Валяльщиков и останавливаемся у дома со ступенчатым щипцом и боковыми воротами. Йоханнес толкает их от себя и ведет нас по узкому проулку – справа посередине обнаруживается низкая дверь, в которую мы и входим. Анна скромно остается стоять у порога, я прохожу дальше. Мастерская представляет собой квадратное помещение с высокими окнами, через которые внутрь падает мягкий приглушенный свет. По центру стоят два мольберта, окруженные столами с баночками краски, кисточками, мастихинами и тряпками для очистки кистей. К стенам прислонены новые холсты, а одну из них полностью занимает очаг.

– Здесь я и зимой могу работать, – кивает Йоханнес в сторону камина. – К тому же мастерская выходит окнами на север, так что сюда почти не попадает солнце. Идеально.

– Да уж! Действительно, замечательное помещение! – Я подхожу к холсту, стоящему на мольберте. – Ты уже вовсю работаешь.

– Да, эту картину я назову «Христос в доме Марфы и Марии». Она почти закончена. Как тебе?

Я делаю шаг назад. Вообще-то я не очень люблю религиозные сюжеты, но в этой сцене разговора Иисуса с двумя женщинами есть что-то домашнее и уютное. Лишь легкий ореол вокруг головы Иисуса выдает его божественную природу. Свежие цвета, естественные выражения лиц и непринужденные фигуры участников беседы, не вызывающие мысли о позировании, придают картине такую силу, что я смотрю на нее затаив дыхание.

– Это прекрасно, Йоханнес. Просто прекрасно!

– Тебе нравится? – Он довольно кивает, а потом внимательно смотрит на меня. – В тебе что-то изменилось… ты как-то по-другому держишься.

Я слегка смущенно смеюсь.

– Очень может быть. Я в положении, уже больше четырех месяцев.

– Правда? Вот это здорово! Поздравляю! – Он разглядывает меня с широкой улыбкой, а потом его лицо меняется. Улыбка исчезает, а вместо нее в его взгляде появляется какая-то мягкость. – Вот как ты сейчас стоишь, на этом бледном свету в своем желтом жакете, так бы я хотел тебя нарисовать.

Я не знаю, как держаться. Йоханнес задумчиво меня изучает, будто хочет что-то запечатлеть в памяти.

– Ах, если бы ты только могла мне попозировать, – говорит он, больше обращаясь к себе, чем ко мне.

Ума не приложу, что на это отвечать, так что молчу, оставаясь пленницей его взгляда.

Затем Йоханнес, кажется, очнулся, как ото сна.

– Я запомню, – говорит он, не сводя с меня глаз. – Я обязательно запомню.