Выходя из церкви, я чувствую себя гораздо спокойнее, разговор с пастором пошел на пользу. Кажется, что и солнце светит более ласково, не настолько ярко, и толпа на Рыночной площади не такая уж враждебная. Я останавливаюсь, наслаждаясь хорошей погодой и людьми вокруг. Но мысли вдруг уносятся к моим родным, и горло сжимается от тоски.

– О чем ты так глубоко задумалась?

Я оборачиваюсь и вижу перед собой смеющееся лицо Алейды. С ней на площади ее дочь, которая учтиво приседает в книксене.

– Да вот думаю, возвращаться ли прямиком на работу или еще немного поотлынивать и погулять, уж очень хорошо на улице! – отвечаю я.

– Работаешь ты предостаточно. Эверт тебя, конечно, простит, если ты немного со мной поболтаешь.

– Не сомневаюсь.

– Я видела, как ты выходишь из церкви. Ты выбрала необычное время! – В голосе Алейды сквозит сомнение, как будто она не уверена, что стоит лезть не в свое дело.

– Сегодня годовщина смерти Говерта, моего первого мужа.

– Ах да, я знаю, что ты уже была замужем. Мне Эверт рассказывал. Стало быть, ровно год назад ты овдовела.

Я киваю.

– Тяжело тебе, наверное. – Алейда сочувственно касается моей руки. – Если хочешь, пойдем ко мне. Если тебе нужно выговориться.

Это последнее, чего я хочу, но прежде, чем я успеваю придумать отговорку, она добавляет:

– Мне в любом случае нужно с тобой поговорить.

Что-то в ее глазах не дает мне отказаться, так что, болтая о том о сем, мы направляемся к ней домой на Хоровую улицу. Это большое здание с импозантным, богато украшенным фасадом. Жилье, достойное городского советника и главы городской управы.

Я через силу переступаю порог. В холле вижу семейный портрет, который заметила еще в прошлый раз, когда приходила договориться насчет жилья. Сейчас у меня есть больше времени его рассмотреть. Он мне не нравится: Исаак с Алейдой сидят в креслах, оба старомодно одетые в черное, а дети в вычурных позах застыли по бокам. Йеннеке стоит рядом с матерью, Михил рядом с отцом – маленькие копии своих родителей в такой же темной одежде.

– Я не могу сказать, что довольна этим портретом, – замечает Алейда. – Мы заказали Йоханнесу другой, в более свободной манере.

– О, это он умеет. Йоханнес пишет все как есть, не приукрашивая.

– Да, а этот портрет напыщенный и старомодный.

Алейда провожает меня в гостиную на жилой половине дома. Йеннеке, как я вижу, ушла во двор играть с мячиком. Мы с Алейдой садимся на высокие стулья у окна. Сквозь ограненные стекла внутрь комнаты попадает солнечный свет. Заходит служанка и спрашивает, подавать ли чай.

– Да, спасибо, Ахье, – говорит Алейда, а затем спрашивает у меня: – Знаешь, что такое чай?

Я киваю: иногда я заваривала его для Бригитты. И один раз тайком попробовала. Ничего примечательного я в нем не нашла, горький и все. Но это дорогой напиток, и я беру небольшую керамическую кружку, которую приносит мне Анна, и киваю в знак благодарности.

– Вообще-то для него нужны особые чашки, – извиняется Алейда. – Стекло не подходит, а глина слишком грубая.

– Специальные чашки, чтобы пить чай? – уточняю я.

– Да, красивые и изящные. Чай – дорогой напиток, и негоже его наливать в ту же кружку, из которой пьешь молоко.

Я задумчиво смотрю на кружку в моей руке, она увесистая и с толстыми стенками.

– Поговорю об этом с Эвертом, наверняка можно придумать что-нибудь элегантное. А из чего пьют чай на Востоке?

– Кажется, из маленьких мисочек, здесь их практически не найти.

Я чувствую волнение сродни тому, что бывает у меня во время рисования. В мыслях я уже вижу, как в печи стоят десятки, нет, сотни мисочек для чая, тонких и расписанных изящными восточными узорами. Больше всего сейчас мне бы хотелось пойти домой и сделать набросок, но я заставляю себя слушать болтовню Алейды. Она начинает говорить о том, как я лежала в госпитале, и я прислушиваюсь повнимательнее.

– Ты была в ужасном состоянии, – рассказывает она. – Мы боялись за твою жизнь, так ты была больна.

– Да, у меня был сильный жар.

– Очень сильный. Ты начала бредить. Во всяком случае…

Алейда замолкает и смотрит на свою черную юбку.

– Да?

– Я долго пыталась уговаривать себя, что ты это говорила в бреду, что этого не может быть. Иначе это слишком ужасно…

Я коченею от страха.

– О чем ты? Что я говорила?

– О своем муже. Его ведь звали Говерт?

Я молча киваю. Иногда и так понятно, что сейчас будет сказано.

– Ты назвала его имя и сказала, что виновата и Господь тебя накажет. И еще что-то об удушении.

Кажется, у меня остановилось сердце. Обычно от страха оно начинает биться сильнее, но не сейчас. Каждые несколько секунд я слышу глухой угрюмый удар. У меня кружится голова, и я отпиваю горького чая, чтобы не упасть в обморок.

– Что ты имела в виду, Катрейн? Расскажи. – Голос Алейды звучит уже не столько по-дружески, сколько настоятельно.

Будет недостаточно просто сказать, что я не знаю, о чем речь. Нужно отвести от себя подозрения.

– Когда он сильно напивался, его дыхание становилось прерывистым. Иногда он на время вовсе переставал дышать. Тогда мне приходилось его трясти, и он просыпался.

Я устремляю взгляд на стоящую на столе вазу с цветами, чтобы избежать пытливых глаз Алейды.

– В тот день, когда он умер, он вернулся из кабака пьяным. Рухнул на кровать и заснул. Мне следовало, конечно, остаться рядом и следить за его дыханием, но я была очень занята. Дело было под вечер, как раз когда на ферме нужно много чего успеть. И я принялась за работу.

Я ставлю полупустую кружку на стол и встречаюсь взглядом с Алейдой – она явно сомневается.

– Когда я вернулась обратно в дом, было тихо. Слишком тихо. Я подошла к алькову, и Говерт лежал, широко раскрыв рот.

Я опускаю глаза и добавляю шепотом:

– Он уже не дышал.

– А потом? – В голосе Алейды звучит сочувствие, но во взгляде еще сохраняется некоторое недоверие.

– Я попыталась его разбудить, трясла его изо всех сил. Не сразу догадалась, что он уже умер. Не могла в это поверить.

– В бреду ты говорила, что он задушен.

– Так он и выглядел, с широко открытым ртом. Как будто пытался дышать, но ему не хватило воздуха.

Алейда задумавшись смотрит перед собой.

– Он лежал на спине?

– Да.

– Это очень опасно. Язык может опуститься и перекрыть горло. Обычно люди от этого просыпаются, но этого может не произойти, если человек пьян. У него была рвота вокруг рта?

Я качаю головой, хотя это могло быть идеальным объяснением. Но сейчас уже поздно.

Алейда наклоняется ко мне и кладет руку мне на плечо.

– Не кори себя, Катрейн. Ты ни в чем не виновата.

– Если бы я осталась рядом…

– И сидела бы с ним несколько часов? Хотя нужно было работать? Это он должен был не напиваться.

– Да… – Я сижу на стуле, не шевелясь. – Кто еще об этом знает?

– О чем? О том, что ты говорила в бреду? Никто. Если бы я рассказала Исааку, ему бы пришлось связаться со схаутом Алкмара. Я хотела сначала услышать это от тебя.

– Неужели ты думала…

– Так это прозвучало, Катрейн. Представить такое сложно, однако насколько хорошо мы друг друга знаем?

– Ты права. Я бы и сама в таком случае начала сомневаться.

– Я рада, что ты меня понимаешь. – Алейда улыбается. – Мне было непонятно, что делать. Я никому ничего не сказала, мало ли, начнутся пересуды. Людям свойственно верить в самое худшее.

– Конечно. Спасибо.

Мы сидим рядом в неловком молчании. По крайней мере, я чувствую себя неловко. Алейда, кажется, мысленно далеко от меня.

– Я тоже раньше была замужем за другим человеком, – вдруг произносит она. – Против своей воли. Родители выбрали мне супруга, и мне оставалось только подчиниться. Мне тогда было семнадцать.

– Так рано!

– Слишком рано. Мой муж был гораздо старше меня, и я не чувствовала к нему никакой привязанности. С годами, что бы ни говорили мои родители, любовь так и не пришла. Было бы терпимо, если бы между нами возникли хотя бы товарищеские чувства, но муж относился ко мне как к служанке. Он меня или унижал, или игнорировал. Каждое утро я просыпалась с горьким ощущением, что должна была отказаться от этого брака. А потом, пять лет спустя, Господь послал эпидемию оспы, и пришло избавление: через две недели я овдовела.

Она сплетает пальцы и смотрит в окно, на дочь, которая до сих пор играет во дворе.

– Я, конечно, ухаживала за ним во время болезни, но не молилась за его выздоровление. Сидела рядом с ним со сложенными в молитве руками, не зная, о чем молиться. И положилась на волю Господа. Муж умер, и я еще долго испытывала чувство вины. Думала, что нужно было упрашивать Господа, что мои молитвы могли до Него дойти. – Она переводит взгляд со своих переплетенных пальцев на меня. – Но, думая так, мы приписываем себе чрезмерное могущество. Кто знает, совершаем ли выбор мы сами или он давным-давно сделан за нас? Судя по всему, таково было решение Господа, мой муж должен был умереть.

Наши взгляды встречаются.

– Да, – говорю я. – Я тоже так думаю.