В первый рабочий день меня проводит по предприятию не сам Эверт, а Франс. Он мастер-керамист, что означает, что он прошел пятилетний курс обучения и теперь заведует мастерской.

Гончарня состоит из нескольких строений, расположенных на участке от набережной Гейр до Окольного канала. Франс показывает мне глиновальню, где работники голыми ногами топчут глину, чтобы подготовить ее для горшечников. Созданные ими изделия покрывают глазурью и отправляют в печь для обжига, а затем их расписывают.

Всего здесь работает десять человек – мне кажется, это много, но Франс со мной не согласен.

– Раньше нас было гораздо больше, – объясняет он. – Хозяину многих пришлось уволить. Гончарное ремесло переживает трудные времена.

– Зачем же тогда он нанял меня? – удивляюсь я.

– Выяснилось, что одного художника нам все же не хватает. Всегда есть спрос на простую посуду. А тебе он платит половину от того, что платил бы мужчине.

Все мое самодовольство на этих словах испаряется. Я молча иду вслед за Франсом. Все с любопытством меня разглядывают, но никто ничего не говорит. Только Квирейн приветственно поднимает руку. Обойдя все помещения и пристройки, мы с Франсом возвращаемся в мастерскую художников и принимаемся за дело.

Работа совсем не сложная. Вчера я показала, на что способна, но вообще-то от меня требуется лишь украшать красную посуду простым белым узором. С моего места открывается вид на дворик, и я вдруг вижу Маттиаса, стоящего посреди него. Кисточка замирает у меня в руке. Франс замечает это и тоже смотрит на улицу.

– Это брат хозяина, – поясняет он.

– Знаю. Я работала у третьего брата в Амстердаме.

Франс поднимает брови и отворачивается. Мне сейчас нет дела до его неодобрения, голова занята другими вещами. Мне трудно сконцентрироваться на работе. Руки немного дрожат, так что во избежание ошибок в росписи я иду измельчать краску. Франс смотрит на меня с удивлением, ведь на столе еще много свинцовых белил, но молчит.

Я все мелю и мелю краску, пока он не говорит:

– Кажется, на первое время нам хватит.

И, когда я уже села обратно за стол, добавляет:

– Такую работу можно поручать Клаасу. Иначе она съедает слишком много времени.

– Хорошо. – Я снова берусь за кисточку.

В этот миг дверь отворяется, и в проеме появляется Эверт.

– Катрейн, не подойдешь на минутку?

Я встаю и, набрав в грудь побольше воздуха, следую за Эвертом. Он приводит меня в кабинет в глубине лавки, и там я вижу, как и ожидалось, Маттиаса. Он смотрит на меня, сидя на краю стола.

– Ты пришел попрощаться, – говорю я.

– Да, мне не очень понравилось, как мы расстались вчера.

– Мне тоже не понравилось, но другого выхода у нас не было. Больше говорить не о чем.

– Кроме как о том, что через полтора года я вернусь. Надеюсь, ты будешь здесь.

– За полтора года многое может произойти.

– Да… – Он встает передо мной и гладит меня по щеке. – Ты можешь встретить другого.

– Вполне вероятно.

– Можешь выйти замуж, прежде чем я увижу тебя вновь.

– Не исключено.

– Я бы этого не хотел.

Я глубоко вздыхаю.

– Если ты не хочешь, чтобы я вышла замуж за другого, можешь сам на мне жениться. А если не хочешь этого, то прекращай ныть.

Он широко улыбается.

– Вот это я в тебе больше всего люблю, когда ты такая недотрога. У меня для тебя кое-что есть.

На секунду во мне вспыхивает надежда, но у пакетика, который он мне протягивает, другая форма. Я развязываю ленточку и достаю браслет из камней василькового цвета.

– Это лазурит, – говорит Маттиас.

– Очень красиво. – Изо всех сил пытаясь подавить в себе разочарование, я надеваю браслет на руку.

Маттиас притягивает меня к себе. Его губы находят мои и легонько их целуют.

– Я вернусь, – тихо произносит он. А потом разворачивается и уходит. Я стою как вкопанная.

Еще долго рядом со мной витает его запах, и еще долго я чувствую прикосновение его губ. Одного короткого разговора и поцелуя было достаточно, чтобы пробить мою оборону. Я хватаюсь руками за стол и не позволяю себе побежать за Маттиасом вслед. Борясь со слезами, я смотрю в пол и делаю несколько глубоких вдохов. Подняв глаза, вижу в дверях Эверта. Он молчит.

Когда молчание становится неловким, он произносит:

– Я бы не стал слишком серьезно к нему относиться.

– Вот еще, – отвечаю я слегка охрипшим голосом, – я и не отношусь к нему серьезно.

В следующие дни я пытаюсь думать о Маттиасе как можно меньше. Услышав, что корабль Ост-Индской компании «Делфт» отплыл из порта Делфсхавен, я накидываюсь на работу. Изготовление керамической посуды – процесс небыстрый. Печь для обжига достигает нужной температуры лишь через сорок часов после того, как ее начали топить, а затем нужно дать ей остыть в течение трех дней, прежде чем вытаскивать готовые изделия.

Эверт рассказывает, что его отец начал изготавливать майолику, грубую керамику с глазурным покрытием, изобретенную в Италии, а сам он, унаследовав мастерскую, перешел на фаянс.

– Фаянс – более деликатная продукция. В нем есть что-то от фарфора, но при этом он не такой хрупкий. Его сейчас много кто производит, у нас это называется «голландский фарфор».

– Он великолепен. – Я аккуратно кручу в руках бело-синее блюдо.

– И стоит соответственно, – добавляет подошедший к нам Квирейн. – В три раза дороже, чем майолика. И все меньше пользуется спросом.

Я поднимаю на него глаза.

– Вот почему вы в основном делаете посуду из красной глины.

– Да, она всегда хорошо продается, хоть и не приносит большой прибыли. Мне за последние годы из-за этого пришлось уволить большинство своих художников, потому что нам в основном требовались простые рисунки, вроде белых цветочков. Это по плечу любому подмастерью, – говорит Эверт.

– И мне.

– Ты умеешь гораздо больше, да и обходишься дешевле.

– Неужели у гончарен дела идут так плохо? Здесь-то немало людей работает.

– Да, но мы получаем ровно столько заказов, чтобы хватало платить всем жалование. Сейчас китайский фарфор пользуется таким спросом, что конкурировать с ним невозможно.

– Маттиас говорил, что поставки фарфора прекратились, потому что в Китае идет гражданская война, – вспоминаю я.

– Верно, но это не значит, что люди побегут опять покупать майолику или фаянс. Спрос на восточный фарфор никуда не делся. – Эверт задумчиво смотрит перед собой. – Если бы только знать, как его делать самим! Настоящий фарфор очень тонкий и при этом все же прочный, а внутри он такой же белый, как снаружи. У голландского фаянса белый лишь верхний слой, а основа обычная, красная, и к тому же он гораздо тяжелее. Мы не знаем, как китайцам удается делать его таким тонким.

– Но если фарфор больше не привозят, людям придется покупать что-то другое. Что-то похожее, – говорю я.

– Больше всего на него похож фаянс, но его почти не берут. Богатым подавай оригинал, их не устраивает подделка.

– А что же все-таки их больше всего привлекает в китайском фарфоре?

– Ты его когда-нибудь видела?

Я вспоминаю вазы в гостиной его брата.

– Да.

– Тебе он понравился?

– Да, очень.

– Можешь объяснить почему?

– Цвета. Глубокий синий и ослепительно-белый. И рисунки. Они такие… необычные.

– Экзотические, – говорит Эверт.

– Да. Когда я их рассматривала, мне казалось, что я попала в другой мир. В мир настолько далекий, что туда плыть целых полгода. Мир, который мне никогда не увидеть.

– Ну или все-таки увидеть, рассматривая подобную вазу или блюдо.

– Вот именно! Я уверена, что людей будоражит именно это: драконы, водопады, диковинные цветы и то, как выглядят люди на другом конце планеты. А изображения коров и цветочки им давно приелись.

– Думаю, в этом ты права.

– Во всяком случае, именно так я чувствую. – Я поворачиваюсь к Эверту. – Мы могли бы расписать китайскими мотивами несколько декоративных тарелок, а там посмотрим, как пойдет.

До сих пор Квирейн только слушал, но сейчас он вмешивается в наш разговор:

– Только время зря потратим. Фаянс так и останется фаянсом, подделкой.

– Может, людям не так важно, из чего сделана посуда. Может, им просто хочется что-то разглядывать. Дайте мне попробовать, – настаиваю я.

Эверт долго смотрит на меня молча.

– Ладно, – говорит он в конце концов. – Попробуй.