В конце дня остальные работники уходят, и я остаюсь в художественной мастерской одна. На дворе июнь, так что темнеет не рано и можно трудиться допоздна. Я ставлю перед собой холст, который начала зарисовывать в доме Бригитты и Адриана, и внимательно его рассматриваю. Затем беру бракованную тарелку и тренируюсь на ней, прежде чем отважиться расписывать что-то по-настоящему.

К моему удивлению, вскоре ко мне присоединяется Эверт. Он ставит на стол блюдо с хлебом и жареной курицей и начинает разглядывать мою картину.

– Вот, значит, что навело тебя на эту мысль, – говорит он. – Ты уже рисовала нечто подобное. Очень красиво, Катрейн.

– Спасибо. Только по холсту работается совсем иначе.

– Да, что верно, то верно. Керамика пористая, и краска хуже ложится. – Он бросает взгляд на стоящую передо мной баночку с краской. – Понятно, почему ты решила взять синюю, но вообще-то тебе нужна черная. Черная краска с оксидом кобальта после обжига приобретает красивый синий цвет. – Он смеется, видя мое удивление. – А эта синяя краска станет в печи слишком темной. Людям нравится более светлый оттенок.

Он садится рядом со мной, берет еще одну тарелку и обмакивает кисточку в краску.

– Художник из меня так себе, но с розочками по краю я справлюсь. А ты возьми на себя узоры посложнее.

Мы принимаемся за работу в приятном молчании. Замысловатые фигуры требуют от меня полной концентрации внимания. Спустя пару часов, когда солнечный свет за окном гаснет и в мастерской становится все темнее, у нас готовы две расписанные тарелки.

Мы вместе убираемся и оставляем свою работу на столе. Ночью обжигать изделия разрешено только при условии, что за печью все время кто-то следит, и городской дозор проверяет это каждый час. Так как огонь в нашей печи уже погас и истопник ушел домой, с обжигом придется подождать.

Несмотря на то, что живу я совсем рядом, Эверт настаивает на том, чтобы проводить меня до дома. И когда я открываю дверь, признается:

– Мне не придется жалеть о том, что я взял тебя на работу, Катрейн. Это уже совершенно ясно.

Я смеюсь.

– Подожди еще, вот испорчу свою первую тарелку.

– Ну и пусть. Спокойной ночи. – И, подняв руку на прощанье, он уходит.

Я смотрю ему вслед. Только когда он исчезает за углом, я вхожу в дом и запираю за собой дверь.

– Что это? – удивленно спрашивает Франс на следующий день. Он смотрит на расписанные черной краской в восточном стиле тарелки, готовые к обжигу в печи. У стола, рассматривая новую керамику, также стоит Квирейн.

– Проба, – отвечаю я. – Все гончарные мастерские делают одно и то же, так что я подумала: почему бы не попробовать что-то новенькое?

– Ты осталась работать вчера вечером? Хозяин не возражал?

– Эверт мне даже помогал.

– Вот как, ты его по имени называешь. Быстро же ты. Засиделись допоздна, небось? – Не поднимая на меня глаз, Франс проверяет качество рисунка.

Я с раздражением смотрю на его спину, не собираясь делать вид, будто ничего не произошло и я не заметила этого нанесенного исподтишка оскорбления.

– Мне не нравятся твои намеки, Франс. Если хочешь что-то сказать, говори прямо.

Франс ставит тарелку на место и оборачивается ко мне.

– Ты хорошо рисуешь, но все же не настолько хорошо, чтобы брать тебя на работу так сразу. Мне пришлось потратить много лет на обучение, чтобы меня взяли, а ты просто с улицы пришла.

– Ну-ну, полегче, – осаживает его Квирейн.

– А не в том ли дело, что мне платят половину от того, что получал бы мужчина, о чем ты не преминул мне рассказать? – спокойно спрашиваю я.

– Возможно. Но будь ты беззубой и поперек себя шире, тебе бы и это не помогло.

– Значит, мне повезло, что я не такая, – отвечаю я, все так же спокойно. – Если не возражаешь, я примусь за работу. У меня нет времени на подобную ерунду.

Франс пожимает плечами и уходит. Мне не сразу удается вернуть самообладание.

– Не обращай на него внимания, – говорит Квирейн. – Он просто не может смириться с тем, что вынужден трудиться на равных с женщиной. А тем более с женщиной, которая не уступает ему в качестве работы. Если он продолжит некрасиво себя вести по отношению к тебе, дай мне знать.

– Спасибо, но я справлюсь. В моей жизни встречались мужчины и похуже.

– Мне тоже кажется, что ты привыкла со всем справляться сама. В этом ты похожа на мою жену Энгелтье. С виду она как будто фарфоровая, но это обманчивое впечатление. Уж если она разозлилась, то я просто делаю ноги.

Рассмеявшись при этих словах, я говорю:

– Хотела бы я познакомиться с твоей женой.

– Обязательно познакомишься, – отвечает он, подойдя к дверце второй печи, которой мы никогда не пользуемся. – Хорошо, что у нас их две. Для оксида кобальта нужно поддерживать другую температуру. – Квирейн распоряжается затопить вторую печь и опять поворачивается ко мне.

– Она не так быстро нагревается.

Я киваю и принимаюсь за работу. Ближе к концу дня я наблюдаю, как подмастерья размещают расписанные мною тарелки на решетках. Мне страшно интересно, как они будут выглядеть после обжига, но, к сожалению, это долгий процесс. Придется проявить терпение, как бы тяжело это мне ни давалось.

В течение следующих трех дней каждый раз, когда дверца печи открывается, я тут как тут. Печь представляет собой сооружение с толстыми кирпичными стенами и отверстием для дров внизу. Топка отделена сводом от трехуровневой части, в которой происходит обжиг.

Обычно Эверт поручает доставать изделия из печи подмастерью Клаасу, но сегодня делает это сам. Как только дверца печи открывается, мы все толпой собираемся перед ней. Я с любопытством заглядываю внутрь. Несмотря на то, что эта печь высотой в человеческий рост достаточно остыла, чтобы можно было извлечь обожженную посуду, до меня все равно доходит волна жара.

Эверту жар как будто нипочем. Его руки ныряют в печь, доставая из нее керамику. Я не отрываю от них взгляда. Он аккуратно ставит тарелки на стол, и мы сбиваемся рядом с ними в круг. В первые секунды все молчат, а потом начинают говорить одновременно, восхищенно рассматривая то, что получилось.

– Великолепно! – произносит Квирейн почти что с благоговением.

И вправду, результат великолепен: ярко-синий цвет на идеально белом фоне, таинственные драконы и фигурки китайцев, цветы и ангелы. Благодаря дополнительному слою блестящей глазури они, кажется, оживают. Я с трудом верю в то, что сама это нарисовала. Меня распирает от гордости и радости.

Я с улыбкой смотрю на Эверта, который чуть ли не почтительно склонился над этими тарелками. Затем он выпрямляется и улыбается мне.

Появляется улыбка и на лице у Франса. Встретившись с ним взглядом, я впервые вижу в его глазах уважение.

Тарелки относят в лавку и выставляют на дорогом резном столе у самого окна. На этом месте, сверкая на солнце, они будут выглядеть как надо. Они сразу же привлекают к себе внимание: в этот же день Эверт получает заказ от Германа Фишера, немецкого купца, с которым регулярно ведет дела.

– Тридцать расписных тарелок и двадцать ваз, – передает Эверт нам с Франсом. – С точно таким же рисунком. Через неделю их уже нужно будет отправить.

Мы немедленно приступаем к работе, и когда через день поступает еще один заказ, Эверт освобождает нас от другой работы.

– С простыми узорами справится и Ламберт. А вы, будьте добры, сосредоточьтесь на новом стиле. Франс, я заказал глину из Вестервальда. Фишер утверждает, что из нее керамика получается более тонкой и, когда высыхает, приобретает красивый белый цвет. Попробуем работать с ней.

С этого дня я не занимаюсь ничем другим, кроме как рисую восточные мотивы. У Эверта есть китайский фарфор, который можно использовать как образец.

Он повышает мне заработную плату, что очень кстати, но самое главное – это то, что мне нравится работа. Франс, кажется, немного успокоился на мой счет, во всяком случае, перестал отпускать колкие замечания.

Однажды, выйдя из мастерской, чтобы выпить воды на кухне, я слышу голоса, которые доносятся из лавки, и заглядываю за угол. Эверт разговаривает с мужчиной и женщиной, с ними два ребенка лет десяти. Увидев, что я на них смотрю, он подзывает меня.

Я вытираю руки полотенцем и вхожу в лавку.

– Позвольте представить вам нашу новую художницу. Дашь ей кисточку, и она сотворит чудеса. – В голосе Эверта звучит гордость. – Это мои друзья, Катрейн. С Исааком ты уже знакома, ты у него снимаешь жилье. А это его жена Алейда и дети Йеннеке и Михил.

Мы раскланиваемся. Темноволосая, причесанная не по моде Алейда кажется старше своих лет, хотя на ее лице еще не видно морщин. Супруг гораздо выше ее да и нас всех. Дети чинно здороваются. Они одного роста и настолько похожи, что сразу понятно, что это близнецы.

Алейда ван Палланд обращается ко мне:

– Я слышала от Эверта, что ты из Алкмара, как и мой муж. Надо же, какое совпадение!

– Да, так и есть, – осторожно отвечаю я. Мне неизвестно, поддерживают ли слуги закона из разных городов контакты между собой; скорее всего, вероятность, что меня сможет таким образом выследить схаут Алкмара, довольно мала, но мне все же не по себе.

– Наверное, тебе непросто одной в чужом городе.

– Я еще не успела соскучиться по родным, но да, они, конечно, очень далеко.

– Но ведь наверняка они изредка приезжают в наши края?

– У них всегда хлопот хватает. На поездку ушло бы несколько дней, а работа сама себя не сделает.

– Ты же Барентс, не так ли, Катрейн? – спрашивает Исаак. – Это по отцу или ты оставила фамилию покойного мужа?

– По отцу. Не уверена, что фамилия моего мужа вам знакома. Мы жили в Де Рейпе, а не в Алкмаре. – Меня прошибает пот при мысли, что он мог слышать от родственников о смерти Говерта при странных обстоятельствах. Слухи так быстро разлетаются!

– Я иногда бываю в Алкмаре, но в Де Рейпе нет, ты права. – Исаак смотрит на меня изучающе, как будто заметил мою скованность.

– Заходи к нам как-нибудь, когда будет время. Мне бы хотелось познакомиться с тобой поближе, – ласково произносит Алейда.

– Да, было бы здорово! – Я благодарю ее, натянуто улыбаясь. – А сейчас, если вы меня извините, нужно возвращаться к работе… – Я приседаю в поклоне и торопливо возвращаюсь в мастерскую.

– Увидимся в воскресенье в церкви! – кричит Алейда мне вслед.