Я и вправду не сразу узнаю своего бывшего работника без его крестьянской куртки.

– Якоб! Откуда ты взялся? – Я чувствую укол тревоги. – Надеюсь, мои родные в добром здравии?

– Думаешь, я потащился бы в Амстердам, чтобы передать тебе весточку от родственников? – Одна бровь у Якоба ползет вверх.

– Нет, это вряд ли. Зачем же ты приехал?

Что-то говорит мне, что встретились мы не случайно. Слишком уж решительно он подошел, как будто только меня и ждал.

– Есть к тебе разговор. – Он убирает руки в карманы и смотрит в упор.

Во мне растет тревога. Судя по лицу Якоба, он подошел не просто поболтать, и сдается мне, что я знаю, о чем он собирается говорить.

– Я не могу привести тебя в дом своих нанимателей, – предупреждаю я.

– И не надо. Можем поговорить в той таверне. – Он показывает рукой на кабак, у которого недавно околачивался.

Я покорно соглашаюсь. Мы заходим внутрь и садимся за стол в углу зала.

– Как поживают мои родители и братья? – спрашиваю я, прежде чем Якоб перейдет к делу.

– Хорошо.

– Это все, что ты можешь сказать?

– А чего тебе еще надо? Всё у них в порядке.

Он подает знак трактирщику, показав на две кружки из-под пива, еще не убранные со стола. Трактирщик кивает и вскоре ставит перед нами две полные кружки.

– Тебе следовало спросить: «А как ты поживаешь, Якоб?» – говорит он, отпив большой глоток.

– Это я собиралась спросить во вторую очередь.

Якоб прищуривается.

– Стало быть, тебе не все равно.

– Конечно, нет. Да что случилось-то? Если тебе есть что сказать, говори.

– Как бы выразиться… – осторожно начинает Якоб, – поживаю не очень. Долгов много, а работы нет.

– Худо.

– Не то слово. Вот ведь как жизнь иногда может обернуться в одночасье. То все гладко, а то вдруг приходится уезжать из родных мест. Но что я тебе рассказываю, ты и сама знаешь.

– Ты решил уехать из Де Рейпа?

– Ну да. Пробовал было податься в другие деревни, но оказалось, что работник нигде не нужен. Так что в конце концов я добрался до Амстердама.

– И что? Есть тут для тебя работа?

– Может, и есть, но мне охота открыть собственное дело.

С этими словами он так смотрит на меня поверх края своей кружки, что моя тревога усиливается.

– Неплохо придумано, – только и отвечаю я.

– Правда же? Вот и я так считаю. Проблема только в том, что у меня нет денег.

Мы молча смотрим друг на друга.

– Это и впрямь проблема, – говорю я.

– Но решаемая. Мы с тобой знаем, кто виноват в том, что у меня больше нет работы. И кто сбежал из деревни с большим мешком денег, в то время как мне пришлось крутиться самому.

– Я была уверена, что ты подыщешь себе другое место.

Якоб смеется – надрывно, неприятно.

– Ни в чем не надо быть уверенной, Катрейн. Это очень неразумно. Не стоит думать, что все рассосется само собой.

В попытке смыть противное предчувствие я отпиваю из кружки.

– Ты ведь небось думала, что близ дома нет никого, верно? – Якоб наклоняется ко мне. Его голос звучит расслабленно, но глаза холодны как сталь. – А нужно было тебе вперед оглядеться: не затаился ли кто у двери или у окна. Потому как я все видел.

В наступившей тишине я слышу стук своего сердца. Разговоры остальных посетителей трактира стихают до неприметного шума. Становится настолько тихо, что мне слышно дыхание Якоба, перегнувшегося ко мне через стол, так что я даже отклоняюсь чуть назад. Его глаза ни на секунду не отрываются от моего лица, и я осознаю, что он внимательно следит за тем, как я себя поведу. И что крайне важно правильно подобрать первые слова, которые я скажу в ответ.

– О чем это ты? Я думала, ты хочешь мне что-то стоящее рассказать. Если будешь говорить загадками, я уйду, у меня полно дел. – И я чуть громче, чем нужно, ставлю кружку назад на стол, так что пена переливается через край.

Он опять смеется.

– Не бойся, я тебя не выдам. Если мы столкуемся.

– Якоб, в последний раз спрашиваю: что ты такое болтаешь?

– А ты скоро с ним управилась. – Он откидывается назад и чуть прикрывает глаза, как будто заново проживает тот момент. – То-то я удивился, что он почти не сопротивлялся. Наверное, был совсем пьян. Хотя лежмя не лежал, руки и ноги дергались, голова тоже. Но ты его быстро упокоила.

Я неподвижно сижу за столом, вглядываясь в лицо человека, чьи слова разносят мое будущее в пух и прах.

– Не знаю, что тебе там почудилось, но я нашла своего мужа мертвым в постели. Я перепугалась и трясла его, пытаясь разбудить.

– Это с подушкой-то в руках? Врешь, Катрейн, уж мне ли не знать. Ну да я тебя не виню. Ох и козел же был твой муженек. Во всяком случае, с бабами. Я-то на него зуб не точил, но ведь он меня и пальцем не тронул. Так что я все понимаю и готов держать язык за зубами. Но работу-то я потерял. Все от смерти Говерта выгоду поимели, кроме меня. Разве это справедливо?

– Чего ты от меня хочешь?

– Пятьдесят гульденов.

– Это половина всех моих денег!

– Знаю. А мне этого будет довольно, чтобы начать все сначала. Я мог бы и все потребовать, но не такой я человек. И сама посуди, разве это так много – пятьдесят гульденов? Что тебе будет в них проку, когда станешь болтаться на виселице?

Наши глаза встречаются, он смотрит вызывающе, я холодно. Во всяком случае мне хочется в это верить. Может, он видит страх, который я пытаюсь скрыть.

– Якоб, я не знаю, чтó там тебе привиделось. Повторяю еще раз: я его трясла, чтобы разбудить, вот и все. Но вот чего я не хочу, так это чтобы ты распускал обо мне слухи в деревне. Могу дать двадцать гульденов.

– Пятьдесят, – говорит Якоб. – Я знаю, чтó видел, и ты это тоже знаешь. Видит Бог, мне тошно у тебя деньги брать, но деваться некуда. Думаю, у тебя тогда не было выбора, раз ты на такое дело пошла; вот и у меня сейчас выбора нет.

Сидя с закрытыми глазами, я обдумываю его условие, хоть уже поняла, что придется согласиться.

– Стало быть, если ты получишь свои пятьдесят гульденов, то будешь молчать?

– Даю слово.

– И не вернешься потом, чтобы требовать еще?

– Нет, этих денег мне будет достаточно. Ты, должно быть, меня совсем пропащим считаешь, но не такой уж я подлец. Надо и тебе что-то оставить.

– Как благородно с твоей стороны.

Он смотрит на меня ухмыляясь.

– Вот и славно, что ты так думаешь. Ну что, пройдемся до дома, где ты служишь? Отдашь деньги, меня и след простынет.

Неважно, долго я буду думать или нет, выбора у меня нет.

– Ладно, – отвечаю я.