Спустя несколько дней из Антверпена возвращается Маттиас. Я убираю в шкаф стопку поглаженного белья и вдруг слышу его голос. Меня словно подбрасывает на месте. Больше всего мне хочется пуститься бегом в холл, но я остаюсь стоять, слушая, как они с Бригиттой здороваются. Я поправляю стопку, чтобы она лежала ровно, и возвращаюсь на кухню, краем глаза успев заметить, как Маттиас прижимает невестку к себе.

Эти двое заходят в гостиную, а потом идут гулять по саду – рука об руку и чуть не соприкасаясь головами. Мне с трудом удается сосредоточиться на работе, взгляд то и дело скашивается в их сторону.

– Господин Маттиас вернулся! – Рядом со мной появляется взволнованная Грита.

– Да, они с госпожой гуляют в саду.

Я отрываю взгляд от Маттиаса и беру с полки кусок сыра.

– Он наверняка проголодался. Отнеси им хлеба и кувшинчик красного вина, Грита. Кажется, они останутся там.

Я опять смотрю в сад: Маттиас с Бригиттой усаживаются на скамейке, освещенной солнцем. Бригитта размахивает чем-то из стороны в сторону и смеется. Сейчас она кажется очень молодой и счастливой.

– Обязательно мне относить? Я так ужасно выгляжу, волосы растрепались, лицо все раскраснелось. Не могу я в таком виде показаться господину на глаза, – обеспокоенно говорит Грита.

– Можешь не переживать, он все равно не обратит на тебя внимания.

Только увидев ее расстроенное лицо, я вдруг понимаю, какое действие произвели на нее мои слова, но она уже вышла в сад с блюдом сыра и хлеба. Прежде чем поставить тарелку на подлокотник скамейки, она заправляет выбившиеся прядки под чепец и делает книксен. Маттиас поднимает на нее глаза, улыбается и заводит разговор.

То, что он так обходителен с прислугой, многое о нем говорит. Однако его внимательность может привести к тому, что Грита напридумывает себе невесть чего. Я не сразу понимаю, что все то же самое могу в полной мере отнести и к себе.

И все же, когда он оказывается рядом, я вздрагиваю от неожиданности. Бригитта занимается живописью, Грита натирает воском мебель, а я подвешиваю над очагом котелок, чтобы сварить мусс из пастернака, когда Маттиас заходит на кухню.

– Здравствуй, Катрейн.

Я выпрямляюсь и вытираю руки о фартук. Вот он передо мной, высокий, красивый и уверенный в себе.

– У тебя много дел? – спрашивает он.

– У меня всегда много дел.

– На меня у тебя наверняка найдется время. Я тебе кое-что привез. – Он протягивает мне нарядный сверток, и, хоть я не хочу сокращать расстояние между нами, все же поневоле делаю шаг, чтобы взять подарок.

– Я увидел его на витрине в Антверпене и подумал: это для Катрейн.

Я осторожно вынимаю из упаковки продолговатый предмет.

– Это итальянский веер.

Маттиас берет его в руки и открывает. Оказывается, его можно расправить и получится красивое расписное полотно.

– В Италии такими пользуются знатные дамы, чтобы обдувать себя прохладным воздухом. Летом там очень жарко.

– Я не знатная дама.

– Но тебе же бывает жарко. Попробуй, помаши им.

Я обмахиваюсь веером и поднимаю глаза на Маттиаса.

– Это просто чудо. Очень мило с твоей стороны. Спасибо тебе большое.

Он привлекает меня к себе и нежно целует в губы.

– Я скучал по тебе.

Его глаза так близко к моим. Я хочу что-то сказать, но он опять меня целует, на этот раз дольше. И отпускает, только когда раздаются шаги.

– Спрячь веер, а то Бригитта поймет, что твой гораздо красивее, чем ее.

Он подмигивает мне и уходит.

Несколько ударов сердца я неподвижно стою, прижав веер к груди, а затем опускаю его в карман передника и возвращаюсь к работе.

На следующий день приезжает Адриан, и дом вновь заполняется голосами, шагами и звуками захлопывающихся дверей. Остаться наедине с Маттиасом невозможно, но я и рада этому. Его внимание меня смущает. Насколько серьезно я могу принимать его ухаживания? Боюсь, что не слишком. Я слышала немало историй о горничных, которым вскружил голову хозяин дома, – и в таких историях для девушки дело редко заканчивалось хорошо.

Хотя бывают и исключения. Бригитта рассказала мне, что Рембрандт ван Рейн после смерти своей жены Саскии завел роман со служанкой, Гертье Диркс. Говорят, что они в открытую живут как муж и жена. Такие истории придают мне надежды, хоть их и немного.

Картина Бригитты закончена. Хозяйку не узнать: всегда такая критичная по отношению к своим работам, тут она воплощение самодовольства. Она с воодушевлением тащит мужа за собой в мастерскую, рассказывая, как высоко оценил картину доктор Гелвинк.

Я как раз прохожу по холлу и вижу, как они вдвоем стоят перед холстом. Задумываюсь: пройти или остаться послушать. И решаю остаться.

– Она… другая, – с сомнением в голосе произносит Адриан.

– Так и должно быть. Художник не должен постоянно копировать одно и то же. Как тебе? – Бригитта смотрит на мужа с предвкушением.

У меня слегка сжимается сердце.

Адриан задумчиво теребит бородку. Делает шаг назад и еще раз внимательно все разглядывает.

– Тебе не нравится, – разочарованно говорит Бригитта. – Я же вижу.

– Дорогая, нравится мне или нет, это к делу отношения не имеет. Разве я разбираюсь в искусстве? Вот Гелвинк разбирается, он знаток. Если картина ему нравится, значит, она хороша.

– Я хочу, чтобы она нравилась и тебе. Неужели ты не понимаешь, как это для меня важно? – Голос Бригитты дрожит.

– Конечно, понимаю. Она мне очень нравится. Поначалу мне было непривычно, потому что я ожидал увидеть натюрморт с цветами. Ты совершенно права, нельзя все время писать одно и то же. Замечательно, что ты попробовала что-то новое.

– Честно? Тебе нравится?

– У тебя большой талант. – Адриан целует жену и еще раз кидает взгляд на картину. – А что сказал Николас?

– Он ее еще не видел. Я пропустила урок, когда была больна. Ну и что с того? Николас не единственный, кто разбирается в искусстве.

– Я бы хотел услышать его мнение. Когда ты покажешь ему картину?

– Ты что, думаешь, что она ему не понравится? Ты это хочешь сказать? – Голос Бригитты поднимается на пару октав.

Я надеваю жакет и, не переставая слышать у себя в голове успокаивающие заверения Адриана, быстро спускаюсь в подвал и выхожу из дома.

И вот уже я иду вдоль Императорского канала. Стоит солнечный, хоть и ветреный день. Полоски синего неба перемежаются грядами облаков, вода в канале рябит, а мельницы на городском валу быстро-быстро машут крыльями. Ветер бодрит, но, к сожалению, не может развеять мои тревоги.

Что же мне делать? Рассказать доктору, что ту картину рисовала не Бригитта? Невозможно. С таким же успехом можно просто уволиться.

Погрузившись в мрачные мысли, я сворачиваю на Пивоваренный канал, перехожу Сингел и оказываюсь в гавани. Ветер здесь задувает еще сильнее, его порывы доносят до меня запах рыбы, смолы и соли. Я глубоко дышу и встаю так близко к воде, что даже страшно. Передо мной простирается залив Эй, серый и беспокойный, усыпанный кораблями и лодками. Кажется, это было так давно, когда я приплыла в этот город на трешкоуте в поисках новой жизни. Меня вдруг охватывает сильная тоска по дому. Мама бы подсказала, как поступить. Я словно слышу ее голос, ее совет: признайся во всем, Катрейн, у тебя нет выбора.

Со вздохом я встаю в очередь к рыбному прилавку у Башни селедочников. Неважно, что ждать приходится долго, мне приятно быть на свежем воздухе.

Проходит много времени, прежде чем я перекладываю к себе в корзину свежую сельдь. Пока я иду по набережной, от стены кабака отделяется чья-то фигура. Человек идет вровень со мной, и, не глядя на него, я ускоряю шаг. Вдруг он хватает меня за руку. Я испуганно смотрю в его сторону.

– Что, Катрейн, уже не узнаешь? – спрашивает он.