Сэнкити привел ее на второй этаж ресторана, где подавали куриные шашлычки. Место выглядело вполне приличным. Правда, по дороге он остановился у корейской забегаловки и чуть туда не зашел, но, к счастью для Таэко, там было полно народу.

Когда они устроились в отдельной уютной комнатке с татами, напряжение, сковавшее Таэко, исчезло, и на миг она полностью забыла про обиду и разочарование. Сэнкити потягивал пиво и с удовольствием уплетал куриную печень на шампуре. «Ест, как молодой охотничий пес», – подумала Таэко, но, как ни странно, это ее не отталкивало. Ей казалось, будто она стоит в зоопарке у клетки и наблюдает через решетку за диким зверем – чуждым, но таким настоящим и полным жизненной силы.

«Возможно, я больше его не люблю», – с облегчением решила она.

– А что, комната с татами совсем неплохо! Правда, за нее дерут втридорога. Так что я раньше здесь не был, – вдруг сказал Сэнкити, разделываясь с очередным шашлычком.

– Об этом не беспокойся! – ответила Таэко со снисходительной полуулыбкой, незаметно для себя переходя на покровительственный тон.

Она была одной из немногих японок, а может, вообще единственной, кто умел изображать коронную ироничную усмешку европейских женщин. Когда она, слегка изогнув брови, едва заметно приподнимала уголки губ, получался невероятно кокетливый образ. Таэко перед зеркалом довела этот жест до автоматизма и прекрасно знала, какое впечатление он производил.

– О, какая улыбка! Тебе к лицу! – сказал Сэнкити.

– Правда? Спасибо.

До сих пор все шло гладко, но тут Сэнкити завел разговор на худшую из возможных тем для первого романтического свидания:

– Почему все, кто приходит в «Гиацинт», такие? Мужчины, женщины – не важно, через пару дней все начинают вести себя развратно. Можно подумать, я только для того и существую, чтобы они могли пялиться на меня, глазами раздевать. Но они же клиенты, значит я должен потакать их желаниям. Чувствую себя полным придурком. Как же они все мне надоели! Меня тошнит от них. Уроды. Я просто начинаю всех людей ненавидеть. При этом еще суют мне деньги. Конечно, я беру, раз дают.

Таэко молча слушала эти бурные излияния. Она осознавала всю странность своего положения. Как после таких слов можно сохранить хоть какой-то романтический настрой?

Сэнкити уже какое-то время сидел с опущенной головой, прислонившись к стене. Позади него, меняя цвет в такт мельканию неоновых огней с улицы, мерцало оконное стекло. Лицо Сэнкити покраснело от одной бутылки пива. Колени двумя буграми возвышались над низким столом. Он заговорил внезапно, и бурный поток его слов захлестнул все пространство вокруг. Таэко почувствовала себя загнанной в угол.

Как только Сэнкити появился перед ней в гэта, она ощутила, что ее любовь угасла. Таэко почувствовала это первой, но не решилась сказать вслух. А теперь уже не было никакого смысла говорить: слова Сэнкити ясно подтверждали, что он чувствует то же самое. Ведь если мужчина влюблен, если его цель – завоевать женщину, разве станет он говорить ей такое?

Но его громкая речь, легкий запах алкоголя, отчаянный вид загнанного в ловушку зверя пробудили в сердце Таэко глубокую жалость. И вместо того, чтобы полностью охладеть к Сэнкити, она прониклась к нему дружескими чувствами.

Теперь она могла спросить его о чем угодно, задать самые откровенные вопросы. Взглянув ему в глаза поверх кружки пива, она прямо спросила:

– Так, значит, ты спал со всеми этими людьми… с этими клиентами?

Сэнкити бросил на нее быстрый взгляд и надменно улыбнулся:

– Конечно! И с дедулями за шестьдесят, и с бабулями тоже.

Это был миг невыразимого унижения.

Таэко чуть было не спросила: «Чтобы выжить?» Но воспитание не позволило ей произнести это вслух. И не только воспитание – она попросту струсила. Ответь Сэнкити утвердительно, все свелось бы к простой социальной проблеме. Но что, если он поступал так не только ради выживания, если им двигало нечто иное, темное – порок или извращение? Какие семена страха это могло бы посеять в ее сердце?

В наступившей тишине раздавались звучные глотки´, когда Сэнкити пил пиво за пивом. Потом он взял бутылку, в которой осталось несколько капель, заткнул ладонью горлышко, резко встряхнул несколько раз, как шейкер, а потом со смехом показал покрытую пивной пеной руку.

Вскоре Сэнкити во весь рост разлегся на татами. Таэко издалека смотрела на его лицо, меняющее цвет под мельканием неоновых огней. Поддавшись легкому опьянению, она наклонилась вперед, оперлась на стол и сидела так, глядя на его сонное лицо сверху, будто с моста. Из-под полуприкрытого, неподвижного века Сэнкити медленно выкатилась слеза и заскользила к бакенбардам. Эта дрожащая капля была такой прозрачной, что Таэко невольно потянулась через стол и тронула ее пальцем, а затем быстро поднесла палец к губам. Вкус был солоноватым – и правда, настоящая слеза.

Непонятно, как Сэнкити почувствовал это мимолетное прикосновение, но он вдруг открыл глаза и сел, опираясь руками на татами. Он пристально смотрел на Таэко, и ей показалось, что белки его глаз блеснули синим. Она вздрогнула всем телом. Сэнкити притянул ее к себе, и его поцелуй показался ей мучительным, печальным, но в то же время сладким, какими бывают первые в жизни поцелуи. Чтобы не дать ему слишком быстро оторваться от ее губ, Таэко положила ладони на его влажные от бриллиантина волосы.