Таэко была довольна, что ей удалось войти в квартиру, беззаботно улыбаясь, – порывистая, словно ветер, она ничем не выдала своих чувств.

Сэнкити был в бежевом кашемировом свитере и ел арахис. Всю грудь усеивала шелуха, что неудивительно в такой позе – ноги на подлокотнике дивана, голова запрокинута.

Таэко сразу поняла смысл этой подчеркнуто непринужденной позы: он горел желанием узнать, чем закончилась встреча с госпожой Муромати, и с трудом скрывал мучительное напряжение и беспокойство. Таэко решила развлечься и немного его подразнить.

– В последнее время у меня столько дел, даже в кино сходить некогда. Сегодня наконец-то выбралась одна, – сказала она, усаживаясь напротив.

Конечно, это была ложь, но Сэнкити сразу подхватил разговор:

– Да? И на что ты ходила?

– «Женщина мечты» с Анитой Экберг[16]. Такая скука!

– Правда? А я слышал, люди хвалят.

– Люди вообще слишком много болтают!

– А народу много было?

– Не особо.

– Ну, фильм давно уже идет – наверное, поэтому.

– Наверное.

На этом обсуждение кино закончилось. Сэнкити нервно крутил переключатель транзисторного радиоприемника. Из динамиков звучали джаз, шутки, обрывки уроков английского и прочий раздражающий шум. В конце концов Сэнкити выключил радио, и в комнате воцарилась тишина.

– Ты всегда одна ходишь?

– Ты о чем?

– Ну, я спрашиваю, ты всегда в кино одна ходишь?

Таэко подумала, что они разговаривают, как два незнакомца.

– Когда как. Иногда одна, иногда с кем-то. Какая разница?

В ее тоне появились раздраженные нотки, и она тут же взяла себя в руки. Нужно быть осторожнее и сохранять спокойствие.

– Да, и правда, какая разница… Все это пустяки.

Они много раз проводили вечера в этой комнате, но сегодня далекий шум и гудки автомобилей неприятно резали слух, причиняя почти физическую боль.

– В последнее время так мало интересных вечеринок, – сказала Таэко. – Раньше в нашем кругу часто устраивали шумные гулянки у кого-нибудь дома, а теперь все слишком заняты, да и люди как-то перестали тянуться друг к другу.

– Да… – протянул Сэнкити. – Наверное, все уже со всеми перезнакомились.

– А все, кто хотел переспать друг с другом, уже переспали.

– Конец фильма, – невозмутимо произнес Сэнкити, хрустя арахисом.

Таэко сначала думала увести разговор в сторону, чтобы заставить его понервничать, но потом заметила, что и сама никак не может набраться смелости и перейти к делу, – она видела, что ходит по кругу, нарочно избегая приближаться к последней черте. Но к чему эта осторожная тактика? Они в той точке, когда достаточно легкого толчка пальцем, чтобы разрушить хрупкий карточный домик, построенный на лжи.

– Сегодня днем госпожа Муромати пригласила меня на обед, – сказала Таэко.

– Да, я знаю.

Сэнкити даже не пытался скрыть, что ему все известно. Это можно было с равным успехом принять как за честность, так и за дерзость.

– Она рассказала мне трогательную историю о твоей великолепной комедии. – Впервые в голосе Таэко прозвучала неприкрытая ирония.

Реакция Сэнкити была неожиданно простодушной:

– Это моя главная и лучшая роль.

– Да, порой стоит рискнуть.

– Конечно. Если хочешь быть счастливым, надо прилагать усилия.

– Точно! – рассмеялась Таэко. – В общем, госпожа Муромати считает, что я должна тебя усыновить. Забавно придумано, не находишь?

– И правда забавно.

– Если я соглашусь без возражений, то, наверное, буду выглядеть какой-то… даже не знаю, необыкновенно благородной и даже изысканной особой, человеком высоких моральных принципов, верно?

Сэнкити прищурился и впервые взглянул на нее испытующе. Потом заерзал на диване, резко стряхнул шелуху с груди и сел, скрестив ноги.

– Значит, ты… ну… не сказать ведь, что ты не любишь выглядеть благородно и изысканно?

– Не сказать что не люблю. – Таэко снова рассмеялась, радуясь, что вообще может сейчас смеяться. – Пожалуй, что не сказать!

– Ну, тогда все о’кей! Пожмем друг другу руки?

Стряхнув с ладоней прилипшую шелуху, Сэнкити протянул ей правую руку. Но казалось, что эта протянутая рука пытается схватить что-то в воздухе. Глядя на его большую грубоватую ладонь, Таэко подумала обо всех плодах, которые Сэнкити уже урвал от жизни столь же бесцеремонно, с беспощадной жадностью.

– Было бы о’кей, если бы все было так просто.

– Не надо меня дразнить.

Весь этот диалог сопровождался улыбками, но на мгновение во взгляде Сэнкити мелькнула такая неприкрытая угроза, что Таэко вдруг ясно поняла, что сегодня вечером он вполне может ее убить.

Кончиками пальцев она незаметно подтянула к себе сумочку, в которую предусмотрительно положила пистолет. Все это время она не сводила с Сэнкити затуманенного, хмельного взгляда.

Перед ней сидел единственный мужчина, которого она любила в своей жизни, и этот мужчина причинил ей невыносимую боль своим жестоким предательством. Его расчетливость и злой цинизм были настолько очевидны, что не оставляли места для иллюзий.

И все же осознание этого странным образом давало Таэко последнюю надежду. Им больше незачем было притворяться, нечего скрывать, и никогда еще Сэнкити не был так похож на того молодого человека, которого она увидела в баре в ночь их первой встречи. Тогда, в самом начале, Таэко полюбила его безо всяких иллюзий, можно сказать, в худшем проявлении. Ее привлекли в Сэнкити не достоинства – ей показалась трогательной его низость.

Иллюзии пришли позже. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что все попытки наставлять его на путь истинный были бессмысленны и стали ее самой большой ошибкой.

Вот он сидит перед ней, простой парень с улицы, одетый в кашемировый свитер, – скрестив ноги, небрежно откинулся на спинку дивана. Бессердечный юноша без достойных целей, которого интересуют лишь деньги, безделье, положение в обществе, полученное исключительно благодаря удаче, и брак по расчету с нелюбимой женщиной.

Ради этих четырех вещей он готов на ложь и предательство и, по сути своей, ничем не отличается от тысяч молодых людей, бездумно слоняющихся по городу. Одержимый страстью к патинко. Пижон. Мужчина, безоговорочно уверенный в своей физической и сексуальной привлекательности. Такой тщеславный – и до смешного постоянный в своем тщеславии.

С их первой встречи в нем ничего не изменилось.

«Пора!» – подумала Таэко.

Теперь она может начать все сначала. Благодаря фотографиям, которые попали к ней в руки, она обрела равную с Сэнкити силу – равную с ним меру подлости и низости. Что ж, мучительная ситуация, из-за которой она так долго страдала, сейчас под ее контролем – более того, может стать оружием в ее руках.

– У меня есть кое-что – я хочу тебе показать, – сказала Таэко, доставая конверт.

Руки у нее предательски дрожали от волнения.

– Что это?

Сэнкити потянулся к конверту – его рука тоже была напряжена.

– Нет, я не могу отдать их тебе просто так, – ответила она. – Покажу только одну фотографию. Издалека.

Таэко встала и осторожно направилась к двери, чтобы ее открыть.

– Ты куда? – спросил Сэнкити.

– Обеспечиваю себе путь к отступлению.

– Не открывай дверь! – крикнул он, словно что-то почувствовав.

Сэнкити хотел встать с дивана, но самолюбие заставило его передумать, и он остался сидеть.

– Только издалека, – повторила Таэко и вытащила снимок. – Ну-ка, что тут у нас за фотография?

Едва взглянув на снимок, Сэнкити все понял и побледнел.

Он помолчал немного и спросил, пытаясь скрыть тревогу в голосе:

– Ты уже показала это госпоже Муромати?

– Еще нет.

– Что значит «еще»?

– Я могу показать ей это в любое время. Спешить некуда.

Сэнкити ерзал на диване, его начала бить дрожь. Таэко смотрела на него, и ее удовлетворение сменилось страхом. Однако непохоже было, что он собирается на нее наброситься. Вместо этого он сжал кулаки и забормотал себе под нос:

– Черт… Черт… Прятали, значит… И вот теперь… Я знаю, знаю… Кто это сделал… Черт… Я вас всех убью…

– Кого ты хочешь убить? – спросила Таэко.

Она прислонилась спиной к двери, удивляясь, как бесстрастно прозвучал этот вопрос.

– Не тебя, – пробормотал Сэнкити.

– Конечно, – улыбнулась она. – Меня-то зачем? Но если я пошлю это госпоже Муромати, о свадьбе можешь забыть. И я могу сделать это в любую минуту, когда мне захочется. Ты же понимаешь? Ты понимаешь, что я на это способна?

– Понимаю… – глухо ответил Сэнкити.

Он опустил голову и надолго замолчал, что-то обдумывая, потом посмотрел на нее и с наивным, почти невинным видом спросил:

– Может, заключим сделку?

– Нет, никаких сделок, – твердо ответила Таэко.

– Тогда что?

– Я просто хотела показать их тебе. Решила предупредить, прежде чем отправлю. Больше ничего. Не думай, что я делаю это, чтобы вернуть твою любовь. Я не настолько глупа. Ты это понимаешь?

– Понимаю, – покорно отозвался Сэнкити и снова забормотал: – Почему сейчас, почему именно сейчас?.. Откуда это вообще… Черт… Где они это прятали…

– Что, опять говоришь сам с собой? – с убийственной жестокостью спросила Таэко.

Внезапно поведение Сэнкити изменилось. Он упал на колени, уткнулся лбом в ковер и закричал:

– Ты победила! Прошу тебя, отдай мне фотографии! На коленях умоляю! Если ты этого не сделаешь, мне конец!

– Опять ломаешь комедию?

– Это не комедия! – Сэнкити поднял голову. Таэко впервые видела его таким – с искаженным болезненной гримасой потным лицом. – Это не игра! Таэко! Я был неправ! Прошу тебя, не разрушай мою жизнь!

– Ты сам ее разрушаешь.

– Я всегда мечтал о хорошей обеспеченной жизни! Думаешь, мне нравится, как я живу? Думаешь, мне это нравится? Нет! Я хочу жить достойно! Подумай сама! Если бы я родился в богатой семье, мне бы не пришлось заниматься этими мерзостями! Мне бы не пришлось притворяться! С того дня, как я попал в дом Муромати, я не мог забыть о том, что там увидел. Мысль о том, чтобы жить там, поработила меня. Жить нормально, в достатке и достоинстве. Их дочь для меня не важна. Я просто устал от жалких закоулков, от этой темной подворотни настоящей жизни.

– Тогда почему бы тебе не начать работать, честно, без обмана, и не добиться всего самому?

– Не издевайся! Не добивай меня! – простонал он. – Ты разве не понимаешь, что я не мог иначе, у меня не было другого выбора?

– Да ты сама скромность.

– Когда мой отец разорился, я поклялся никогда не терять головы. Держать себя в руках. Идти по жизни бесстрастно, ни к кому не привязываясь. Не важно, насколько грязными будут мои поступки; если совершать их с холодной головой – это не грех. Никаких чувств – только так можно достичь успеха. А когда я получу все, что мне нужно, я оглянусь и посмеюсь над этими людишками, которые выслуживаются с таким рвением и страстью. И я был прав. Я прошел через все это хладнокровно. У меня получилось! Мне остался всего один шаг! Почему ты решила добить меня именно сейчас?! Если ты встанешь у меня на пути, я разозлюсь… И ты увидишь силу моей настоящей страсти!

– Хотелось бы это увидеть – твою настоящую страсть, – усмехнулась Таэко.

К этому моменту она уже остыла, успокоилась, на сердце полегчало. Таэко вдруг почувствовала ту самую холодную решимость, о которой говорил Сэнкити.

Он угрожал, пугал тем, что разозлится, но это были просто слова: он не посмеет ничего ей сделать. Она видела его насквозь.

Но что это…

У нее словно пелена спала с глаз. Все стало предельно ясно.

Исчезло все лишнее – теперь она видела простую и понятную картину. Не осталось тайн, не осталось загадок, не осталось очарования. В ее мире больше не было ничего мутного, неясного, тревожащего сердце.

Но почему все прояснилось именно сейчас? Таэко понимала, что Сэнкити говорит искренне, но его наивное, как у избалованного ребенка, представление о жизни, эта дешевая философия инфантильных юнцов, которые праздно шатаются по улицам, обесценивали его самого.

Это было похоже на прилежно написанный, но неверный экзаменационный ответ, за который Таэко, будь она строгим преподавателем, поставила бы однозначно непроходной балл – сорок пять из ста.

«Он сейчас честен, как никогда. Все, что сделал, он оправдывает своей философией, хотя на самом деле всегда руководствовался чувствами. Какая все-таки печальная и жалкая искренность. Раньше он никогда не говорил так при мне, и в этом было его единственное очарование для меня. Он был как дверь без таблички, и никто не знал, что скрывается в доме за этой дверью. А теперь он собственноручно накорябал на двери свое имя, выставив его на всеобщее обозрение. Он жил настоящим, но был уверен, что все продумал и рассчитал наперед. Он сам уничтожил все лучшее в себе и даже не осознает этого».

Впервые Таэко почувствовала к нему жалость. Это было странное чувство – раньше она не позволяла себе жалеть Сэнкити, чтобы сохранить очарование, которое находила в его дерзости и тщеславии. Теперь этот запрет был снят.

И едва это случилось, Таэко поняла, что мужчина, которого она так сильно любила, был всего лишь плодом ее воображения.

– Я поняла. Хорошо. Я сделаю, как ты хочешь, – сказала она ласково.

И направилась в кухню.

Сэнкити последовал за ней, но остановился в дверях и с каким-то суеверным страхом наблюдал, как она спокойно и уверенно включает газ.

– Вот, сожги сам, – сказала она. – Свое прошлое лучше уничтожать своими руками. Видишь, негативы тоже здесь.

Она разложила содержимое конверта на плите.

Сэнкити приближался опасливо, как уличный пес, которому внезапно предложили еду. Взгляд был настороженный: Сэнкити не решался поверить, что это не ловушка, и был не в силах даже изобразить радость.

Между ними весело плясали голубые язычки горящего газа.

– Я научу тебя, как это сделать, – продолжала Таэко. – Ты должен внимательно посмотреть на каждую фотографию перед тем, как ее сжечь. Не торопись.

Сэнкити послушно взял в руки первую карточку. Он старался смотреть на нее безразлично, но было видно, каких усилий ему это стоило, – слишком темный и тяжелый груз отпечатался на фотобумаге.

– Еще рано. Подожди… Посмотрел? Хорошо, теперь можно.

Он поднес фотографию к огню.

Пламя быстро охватило ее. И в тот короткий миг, когда снимок ярко вспыхнул, но еще не успел свернуться, потемнеть и превратиться в пепел, на глянцевой бумаге мелькнуло искаженное от наслаждения лицо Сэнкити.

Еще одна фотография. И еще одна. Таэко безжалостно заставляла Сэнкити сжигать их очень медленно. Затем настал черед негативов. Кухня наполнилась едким дымом и горьким запахом плавящейся эмульсии. Глаза у обоих покраснели и слезились.

Когда все сгорело, Сэнкити сжал в ладони горсть пепла, словно желая запечатать в нем свой грех. Затем посмотрел на Таэко и вдруг крепко обнял ее. Это случилось так неожиданно, что она не успела увернуться.

Никогда раньше он не обнимал ее так отчаянно, неистово и обреченно. Он дрожал, рыдал, прижимаясь к ней, а потом, словно в бреду, забормотал ей на ухо:

– Спасибо… Спасибо… Я люблю тебя… Я правда тебя люблю… Честно, я так люблю тебя… Всегда любил….

Сэнкити лихорадочно искал ее губы, но Таэко не позволила себя поцеловать. С трудом высвободившись из его объятий, она отступила, поправляя растрепанные волосы, и спокойно сказала:

– Все. С сегодняшнего вечера ты здесь не живешь. Днем можешь приходить в ателье, если хочешь. Документы на усыновление я оформлю уже завтра. Взамен пообещай, что больше никогда не придешь в этот дом. Собери вещи, я отправлю их по новому адресу, когда ты снимешь себе жилье.

Сэнкити оцепенел и напрягся, будто услышал такое, чего никак не ожидал.

– Уходи. Да, я знаю, что тебе некуда идти, но на эту ночь ты найдешь какой-нибудь отель.

Таэко подошла к двери, распахнула ее и добавила с облегчением:

– Можешь поцеловать меня на прощание, но только так, с открытой дверью.