Раньше Таэко не звонила домой, чтобы проверить, там ли Сэнкити. Но если сегодня он ушел и ей придется провести целую ночь одной, дожидаясь его, она этого не вынесет. Поэтому она решила позвонить из кафе, где встречалась с Тэруко. Как и следовало ожидать, Сэнкити дома не было.

Тэруко предложил ей скоротать время в «Гиацинте», куда Таэко уже давно не заглядывала. Она согласилась, но, прежде чем покинуть кафе, зашла в туалет, чтобы привести себя в порядок, а заодно взглянуть на снимки, которые у нее не хватило смелости посмотреть при Тэруко.

Перед ярко освещенным зеркалом в маленькой уборной она нащупала в конверте фотографии. Ее пальцы дрожали. Таэко вскрыла конверт накрашенным ногтем и наполовину вытащила первый попавшийся снимок.

С фотографии на нее смотрел Сэнкити. Несомненно, это было его бесподобное лицо. Таэко знала в нем каждую черточку, ведь она столько раз наблюдала за ним при тусклом свете торшера в гостиной.

Обнаженный, он лежал на спине, откинув голову на подушку. Мужественные брови изогнуты от мучительного удовольствия, глаза зажмурены, длинные ресницы плотно сомкнуты, губы слегка приоткрыты. Это не было лицо спящего человека. Такое измученное, печальное выражение было свойственно лишь Сэнкити и появлялось только в момент наслаждения.

Фотография была профессиональная, очень качественная для подобного снимка. На фоне белой простыни отчетливо выделялись рельефные мышцы влажной от пота груди Сэнкити. На этой половине фотографии, которую Таэко медленно вытягивала из конверта, были только простыни и его обнаженный торс. Таэко с жестокостью потянула фотографию дальше. И вдруг в кадре крупным планом возник лысый уродливый затылок, похожий на голову стервятника… Еще снимок, еще, и еще – на всех были Сэнкити и лысый мужчина в разных позах. Мужчина никогда не поворачивался лицом к камере, тогда как лицо Сэнкити всегда было обращено к объективу. Не было никаких сомнений в том, что он чувствует.

Таэко внимательно изучила снимки, но не обнаружила следов ретуши или фотомонтажа.

В «Гиацинте» Таэко сквозь клубы сигаретного дыма задумчиво смотрела на барную стойку, где когда-то работал Сэнкити. Новый красавец-бармен, высокомерный, с гордой осанкой человека, привыкшего к вниманию, смешивал коктейли по заказам, которые приносили ему официанты в женских кимоно. Но теперь ее это нисколько не трогало.

Сидя в укромном уголке бара, она слушала манерные голоса официантов и смех посетителей, более развязный и непристойный, чем в обычном баре, и постепенно начала понимать, что именно влекло сюда Сэнкити. Как же далеко было это место от прозрачного неба и прохлады осенних полей! Безнадежно далеко.

Таэко сама выбрала это окружение и теперь смотрела отсюда на огромный мир, как в перевернутый бинокль. Обычный мир с его повседневной красотой казался крошечным и недосягаемым, как те отражения, которые мелькают на поверхности мыльного пузыря.

– О чем думаешь? – К ней подошел Тэруко.

– Да ни о чем.

– Мне интересно, как ты теперь будешь жить, сестрица, – сказал Тэруко.

– Не нахальничай. Гораздо интереснее, что будет с тобой.

– Со мной? Я останусь здесь на всю жизнь. Буду любить одного мужчину, который меня бросит, потом другого, который поступит так же… В конце концов на сбережения, которые получится накопить, я куплю благосклонность какого-нибудь молодого негодяя. Ему, понятное дело, будут нужны только мои деньги, и однажды он меня из-за них убьет. Чем не счастливая жизнь?

– А ты не думаешь с этим завязать? Жениться, например, завести ребенка?

– Жениться? На женщине?

– Конечно!

– Боже мой, какой ужас! Нет, я скорее умру, чем буду спать с женщиной!

Отчаянно шутливый протест Тэруко поразил Таэко до глубины души. Это были слова человека, смирившегося со своим личным адом. В сравнении с Тэруко она казалась себе слабой и изнеженной, как избалованный ребенок.

Таэко понимала, что, стоит ей выпить в «Гиацинте», она потеряет самообладание, поэтому не притрагивалась к алкоголю. В памяти время от времени всплывали образы с фотографий – но, как ни странно, не вызывали отвращения, не казались омерзительными.

Любую другую женщину при виде снимков любимого мужчины в таких позах и в такой ситуации наверняка затошнило бы. Но Таэко любила Сэнкити, несмотря на все, что знала о нем, принимала его таким, какой он есть, и несколько фотографий не могли разрушить этот образ в ее сердце. К тому же это было снято давно.

«Что будет, если человек утратит способность чувствовать отвращение даже к самой отвратительной вещи на свете?» – подумала Таэко.

Так или иначе, с той минуты, когда полюбила Сэнкити, она стала другой женщиной.

Солист маленькой группы из тех, которые часто играют в питейных заведениях, хриплым голосом завел протяжную песню, и посетители вместе с официантами охотно подхватили:

И все хором повторили припев:

«Хотелось бы взглянуть на жалкого рифмоплета, который написал эту ужасную жалкую песню», – подумала Таэко и вдруг разозлилась.

Она встала, подошла к телефону на углу барной стойки и сняла трубку.

Когда гудки сменились голосом Сэнкити, она почувствовала, что спасена.

– А, так ты дома?

– Ага.

– Собираешься куда-нибудь уходить?

– Нет. Но если мешаю, могу уйти.

– Да нет, оставайся. Я скоро буду. Ты голодный?

– Пока нет.

– Ладно, все равно сейчас везде уже закрыто.

Таэко удивлялась сама себе, не понимая, зачем вдруг завела этот будничный и бессмысленный разговор о еде. Тут она поняла, что еще не ужинала, но при этом совсем не чувствует голода. После сегодняшнего кошмарного обеда с госпожой Муромати она, кажется, напрочь забыла, каково это, когда разыгрывается аппетит.