В августе Таэко так и не выбралась из Токио. Сэнкити же, наоборот, несколько раз уезжал под предлогом, что друзья пригласили его в загородный дом. Он быстро собирал чемодан, а через два-три дня возвращался, загоревший до черноты. Он, как всегда, не говорил, куда ездил, но будь Таэко его матерью, она порадовалась бы, как хорошо влияют на него эти короткие поездки.

– Странно, – говорила она, – что человек, который так любит асфальт и неон, вдруг увлекся горами и морем.

– В моей душе произошли перемены.

– А когда мы устроим нашу ознакомительную встречу?

– Давай когда закончится лето.

С того памятного вечера Таэко лишь раз виделась с политиком. Времени прошло не так много, но он уже дважды успел съездить за границу. По слухам, его крайняя занятость была связана не только с общественной деятельностью, – поговаривали, что у него две или три любовницы.

Таэко эти слухи не волновали, а политик, со своей стороны, ни разу не опустился до принятого в прежние времена отношения к ней в духе «много женщин – признак мужской силы». С Таэко он неизменно сохранял легкий дружеский тон.

Более того, хотя в общении он был по-западному эмоционален, в физическом плане оставался на удивление сдержанным. Даже после двух встреч физическая близость как будто полностью выпала из их отношений. Вернувшись из Франции, он без церемоний подарил ей флакон духов «Джой» от Жана Пату объемом в одну унцию[12], а Таэко знала, что там они стоили не меньше тридцати долларов.

Она впервые встретила мужчину, умеющего красиво говорить, неутомимого, погруженного в работу, не склонного прожигать жизнь, но при этом почти безразличного к плотским удовольствиям. Для нее это было подарком судьбы, ведь такие отношения не требовали от нее эмоциональных обязательств.

Конечно, в некоторых его рассказах чувствовалась претенциозность. «В Лувре картины Ватто и других художников эпохи рококо перевесили на другие места, теперь они смотрятся в более выгодном свете, чем раньше, и вообще, экспозиция музея стала куда современнее». Но, не считая этого немного показного эстетства, в нем не было ни капли чопорности и снобизма.

Если задуматься, возможно, он выбрал Таэко, чтобы обрести «друга по духу», для общения по интересам, и его физическая сдержанность могла быть связана с тем, что он сразу не воспринимал ее как объект желания. По его словам, при таком образе жизни у него почти не было возможности встречаться с образованными женщинами. Познакомившись с Нобуко из «Клуба списанных красавиц», он впервые за долгое время смог общаться с женщиной того типа, который всегда его привлекал. Но, как он однажды признался, Нобуко не хватало женского очарования, чтобы стать для него подходящей партнершей. Это признание нисколько не задело Таэко, даже наоборот.

Лето подходило к концу, люди возвращались с курортов, из отпусков, и в ателье Таэко снова закипела работа. Но чем больше она думала об их уговоре с Сэнкити – представить друг другу своих пассий, но не вмешиваться в эти отношения, – тем драматичнее становился масштаб этой идеи.

С точки зрения здравого смысла (хотя можно ли в данном случае говорить о здравом смысле?) стоило поступить естественно, устроить почти случайную встречу где-нибудь на улице, показать друг другу своих любовников со стороны без излишней театральности. Это выглядело бы изящно и ненавязчиво. Но шли дни, и замысел Таэко все больше утрачивал естественность, усложнялся. Сэнкити своим «когда закончится лето» лишь подогрел ее любопытство, и постепенно все это превратилось в нечто вроде финального акта, который должен был привести к окончательной развязке.

Политика звали Тайра Тосинобу, но, так как собственное имя неприятно напоминало ему о выборах, он попросил Таэко называть его Тоси. Теперь, когда он ей звонил, она отвечала так же непринужденно, как если бы обращалась к какому-нибудь молодому приятелю:

– Ах, Тоси, это ты!

Возможно, он разрешал ей обращаться к нему так, потому что Таэко не утратила стародавние манеры, благодаря которым сохраняла достоинство при фамильярном обращении по имени. Даже стань господин Тайра премьер-министром, она все с той же легкостью называла бы его Тоси. В любом случае это была не столько просьба, сколько дозволение, и Таэко, не понаслышке знакомая с психологией мужчин, облеченных властью, сразу это почувствовала.

Как-то днем Тоси позвонил ей:

– Послезавтра у меня свободный вечер. Может, поужинаем?

– Да, прекрасно! – ответила Таэко, а затем с игривой небрежностью, словно это всего лишь очередная шалость, добавила: – Кстати, можно ли также включить в это любезное приглашение моего домочадца, то есть мужа?

– Что вы имеете в виду?

– Так вышло, что мы с ним договорились познакомить друг друга со своими любовниками.

– Как интересно! Позволю себе спросить, этот домочадец, то есть муж, – кто он?

– Он точно человек. Не собака.

– Да, конечно, человек, но… Сколько ему лет? Чем он занимается?

– Пусть это пока останется тайной. Будет сюрприз!

– Но если он, например, политик, как я, это будет плохой сюрприз.

– Значит, кое-что уважаемого Тоси все-таки беспокоит.

– Я же много раз говорил: в большинстве случаев мне все равно. Но не всегда.

– Тогда в чем же проблема? Уверяю, он не политик.

– Вы ведь умная женщина и понимаете, что «политик» – широкое понятие, оно охватывает и пожилых, и молодых… Даже членов студенческих союзов.

Таэко все поняла и потрясенно воскликнула:

– Ах!

– Что такое?

– Ах вот оно что! Он, значит, уже все выяснил, но продолжает притворяться, что ничего не знает. Мило!

– Как видите, я еще не выяснил, состоит ли Сэнкити в студенческом союзе.

– Хорошо, признаю свое поражение. Но все же взываю к великодушию. Давайте пригласим на ужин этого вздорного юношу и девушку, которую он приведет. Мне очень хочется на нее посмотреть!

– Так и быть. Это хлопотно, но приглашу их обоих тоже. Правда, я пока не понял, кто во всей этой истории я – герой-любовник, шут или злодей. Но пожалуй, это даже забавно. Тогда до встречи послезавтра в шесть вечера, в «Котобуки» на Синбаси. Я закажу отдельный кабинет на четверых.