Следующим вечером, лежа в постели с Сэнкити, Таэко нарочито беспечно сказала:

– Знаешь, вчера я тебе изменила.

По тому, как быстро забилось его сердце, она поняла, что Сэнкити изо всех сил сдерживается, чтобы не выйти из себя. Прежде чем признаться ему в измене, Таэко предусмотрительно, будто невзначай, положила пальцы ему на грудь, как на детектор лжи.

К этому времени Таэко уже знала, что ради того, чтобы не потерять лицо, Сэнкити ни за что не покажет свою злость. Но ее немного пугала возможность того, что он может из вежливости притвориться разъяренным. К счастью, пока все было не так плохо. Сердце Сэнкити учащенно забилось, и этот признак гнева полностью удовлетворил Таэко. Как бы ни был хладнокровен Сэнкити внешне, сердце его пока не умело лгать.

– Ты не злишься на меня? – с наигранным спокойствием спросила Таэко.

– Нет. Мы же договорились.

– Точно. К тому же я сама предложила этот уговор. Ну а ты что?

– Я не скажу. Потому что ты-то как раз и разозлишься.

На этот раз его сердце билось ровно.

– Ты слишком самоуверен.

– Самоуверенность у меня в крови.

– Ты не хочешь говорить из доброты… или жестокости?

Таэко сама понимала, насколько это глупый вопрос. Ведь, знай она ответ, с самого начала не попала бы под чары Сэнкити.

– Ну и ладно, – сказала она, понимая, что дальнейшие расспросы лишь причинят ей лишнюю боль. – Давай тогда, как и договаривались, устроим общую встречу. Да, так и сделаем. Так, наверное, будет лучше. Может, тогда все станет ясно.

Эти последние слова она, казалось, произнесла больше для себя, но Сэнкити тут же спросил:

– Что же тебе не ясно?

– Все эта мутная неопределенность.

– Нет никакой неопределенности. Ты просто выдумываешь.

Сказать, что Сэнкити не дорожил вечерами и ночами, проведенными с Таэко, было бы ложью. Последнее время он много занимался, и его студенческая серьезность иногда ее даже разочаровывала. Кроме того, он комплексовал из-за плохого знания английского, поэтому покупал все подряд учебники для начинающих, а с произношением попросил помочь Таэко.

– Ты произносишь «эр» на японский манер, у тебя оно звучит как «эл», и получается совсем другое слово, – резко поправила его Таэко.

– Ай эм тэррибли сорри ту хэв кепт ю уэйтинг (Я ужасно извиняюсь за то, что заставил вас ждать).

– Ты произносишь все слишком ровно. Когда мы говорим «я действительно очень сожалею» по-японски, тоже ведь подчеркиваем эти слова. Попробуй сказать «тэррибли» эмоциональнее, акцентировать.

– Тэ-эррибли!

– Так, теперь начало фразы целиком.

– Ай эм тэ-эррибли сорри…

– Вот, гораздо лучше. Но неудивительно, что такой человек, как ты, который постоянно заставляет других ждать, старательно учит извинения. Хотя для начала тебе стоит выучить эту фразу по-японски – ты ведь никогда не извиняешься, сколько ни жди.

– Ну, это зависит от того, кто меня ждет.

– Ах ты!.. – рассмеялась Таэко и игриво ущипнула Сэнкити за губу.

Некоторые официанты из клуба «Гиацинт» прекрасно говорили по-английски благодаря частому общению с иностранными клиентами. Сэнкити тоже мог воспользоваться этой возможностью, но он был националистом и, когда ему приходилось общаться с иностранцами, принимал надменный вид и по большей части молчал. Поэтому он научился лишь мелочам – например, как читать меню или правильно вести себя за столом.

После их вечерних занятий английским Сэнкити выпивал немного сакэ и ложился спать. Последнее время Таэко была настороже: если бы она заметила хоть намек на притворство или попытки угодить ей, то не простила бы ему этого. Но Сэнкити по-прежнему вел себя естественно.

Таэко внушала себе, что их связь держится только на сексе, но на самом деле их отношения уже переросли в нечто более сложное – мягкую человеческую привязанность, которая, несмотря на взаимные колкости, лишь крепла. И Сэнкити, с его прирожденной телесной чувствительностью, подсознательно чувствовал это, доверчиво шел в ее объятия, утыкался лицом в грудь. Такие проявления почти детской невинности после того странного страха, охватившего его в Атами, случались все чаще.

– А все-таки то, к чему привык, вкуснее всего, – неприлично пошутил Сэнкити, умиротворенно отдыхая после очередного соития. Он, похоже, совсем расслабился, и Таэко была почти разочарована.

Сама она была склонна к излишнему напряжению и чересчур увлекалась идеей «страстных» и «чувственных» отношений. Сэнкити же был совсем другим – в его пустых глазах было только настоящее, искренность данного момента, и Таэко в каждый конкретный момент оставалось лишь признать преимущества этой ограниченной искренности. Раз в несколько дней у них случались такие минуты необъяснимой молчаливой умиротворенности.

Обнаженные, они лежали рядом в томной неге, в их телах не осталось ничего тайного, они достигли такого единения, что им даже не нужно было смотреть друг на друга – оба и так прекрасно знали, какое у кого сейчас выражение лица. Это было состояние абсолютной близости.

Чаще всего разговоры об отношениях или ссоры начинала Таэко, но она понимала, что даже в такие минуты ничто уже не могло взбудоражить их чувства, как раньше.

Они игриво сплетали и расплетали пальцы, но оба хорошо знали правила игры и границы дозволенного, знали, где огонь разгорится, а где погаснет. Как два инженера, переключающие кнопки на пульте управления.

В глубине души Таэко вынуждена была признать, что с тех пор, как она рассказала о своей интрижке с политиком, отношение Сэнкити к ней, каким бы оно ни было, не изменилось. Ее поражало, как он заботливо оберегает ее от чувства вины и угрызений совести, – это можно было счесть проявлением некой жестокой доброты. Однако оба прекрасно понимали: если не принять эту доброту как искреннюю заботу, между ними все будет кончено.

Но ни один из них этого не хотел. Они были готовы на самую отвратительную трусость, любое лицемерие, любую ложь – лишь бы не разрушить то, что было между ними.

Такие отношения могли длиться сто лет. Они без слов осознавали, что между ними существует некая странная прослойка, как глина, скрепляющая их друг с другом. Но в таких отношениях не было ни капли романтики, а состояние мирного покоя, в котором они пребывали, таило в себе признаки разложения и распада.

Они знали, что лучше оставить все как есть. Но каждый исподволь пытался хоть что-то надломить, подпортить – не уничтожить полностью, нет, лишь частично разрушить. Иначе они рисковали задохнуться в этой необъяснимой свободе.