После ужина они вчетвером отправились в ночной клуб в районе Акасака. Отова был хорошо знаком с метрдотелем, поэтому даже без брони им достался один из лучших столиков рядом со сценой.

Отова умело поддерживал разговор и оказался приятным собеседником, но как только шоу закончилось, Судзуко и Нобуко внезапно «вспомнили» о каких-то неотложных делах, заявили, что им пора уходить, и оставили Таэко с ним наедине. Ей не слишком понравилась преувеличенная забота подруг, и под влиянием выпитого окружающий мир вдруг показался унылым и тусклым.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – сказала она, но даже не попыталась встать.

Она чувствовала себя странно отяжелевшей и впервые осознала свой возраст.

С молодым Сэнкити Таэко всегда была полна сил – ей приходилось быть наготове, держать себя в тонусе. Почему же сейчас, рядом с мужчиной старше ее, она ослабела до изнеможения?

Конечно, она не впервые задерживалась допоздна из-за легкого опьянения. Но впервые не могла встать со стула из-за физической усталости.

Когда они с Отовой остались наедине и встретились взглядами, Таэко явственно осознала, что внутри нее пустота.

Отова был красивым мужчиной, а со стороны они наверняка выглядели как элегантные зрелые любовники. Но в сердце Таэко гулял холодный ветер. В памяти всплыл образ пустыни, который она уже видела когда-то, и вихри песчинок, вздымаемые этим ветром, иголками впивались ей в щеки.

– Потанцуем? – предложил Отова.

Таэко подумала, что его голос похож на шершавый песок. В душе Отовы была своя пустыня, подобная ее собственной, и это их роднило. В этой пустыне не было ничего для нее неизвестного.

«Я словно разговариваю со старым знакомым», – подумала Таэко.

При этой мысли на ее губах появилась горькая ироничная улыбка.

– Что означает эта улыбка? – спросил Отова.

– Ничего такого! Просто мне вдруг стало с вами легко и спокойно. Ладно, давайте потанцуем.

Но во время танца Отова слишком усердствовал, показывая, насколько он хороший танцор. Таэко стало как-то не по себе, словно ее щекотали со всех сторон, и она остановилась на середине мелодии.

– Что случилось? – сказал Отова. – Вы первая, кто бросил танец со мной на полпути.

– Вас это задело?

– Нисколько.

– Вот и хорошо. У меня просто немного разболелась голова.

– Какое старомодное оправдание. Может, купить вам порошок от головной боли?

– Думаю, вашего целебного присутствия достаточно, боль скоро пройдет.

– Не издевайтесь.

– Я не издеваюсь, мне просто весело. А от веселья у меня еще сильнее болит голова…

К этому времени Таэко стала совсем неуправляемой. Необъяснимая уверенность, что рядом с этим мужчиной она может позволить себе быть абсолютно несносной, делала ее почти счастливой.

– Можно мне еще выпить?

– Конечно, сколько угодно.

– Вам нравятся пьяные женщины?

– Не особенно. И вдобавок женщины часто пьют из-за проблем в личной жизни, разбитого сердца, – заметил Отова.

От его проницательности Таэко внутренне вздрогнула.

– А что же мужчины? Они разве не пьют, когда у них разбито сердце?

– Да, но для мужчин алкоголь всего лишь невкусное лекарство, которое помогает забыться. А женщины пьют, чтобы пить, ищут в алкоголе надежду. На это больно смотреть.

– Какая прелестная логика.

Таэко уже наскучили эти изящные рассуждения. Отова болтал, когда лучше было промолчать, и пытался сыграть на чувствах, когда стоило оставить женщину в покое.

– Кто вообще сказал, что мы с вами должны сблизиться?

– Никто не говорил.

– Вот именно. И не надо так стараться.

– Вы злая, и это тоже плюс. Вы красивая, обаятельная и при этом злая. Вот почему я до сих пор не ушел и сижу тут с вами.

– Правда? Я красивая и обаятельная? Вы не шутите?

Заметив, что ее серьезный тон смутил Отову, Таэко настойчиво повторила:

– Я правда красивая и обаятельная?

Здесь и сейчас, в полумраке, под музыку, Таэко страстно желала еще раз услышать от мужчины эти слова. Слова, которые Сэнкити никогда не говорил ей, эти цветы, которые он так и не подарил, сколько бы она ни ждала. А теперь было слишком поздно, она не могла принять этот дар, даже если бы он предложил.

Но если бы эти цветы преподнес другой мужчина, незнакомец – красиво, с роскошными лентами, – Таэко взяла бы их. С их помощью она, возможно, вернула бы саму себя, вернула утраченное равновесие.

Но к несчастью, ее собеседник не был ни простодушным, ни наивным. Сверкая немецкими золотыми запонками на манжетах, он видел в любви лишь предлог для изысканной игры. И он уклонился от прямого ответа на вопрос Таэко.

– Я никогда не повторяю свои слова дважды, – изрек Отова. – Второй раз – это всегда ложь.

– Пожалуйста, не говорите так. Неужели нельзя просто повторить, один только раз!

– Нельзя.

Отова посмотрел на нее с легким укором, как родитель, который мягко журит ребенка, и глаза его улыбались.

Между ними повисло тягостное, необъяснимое для обоих молчание.

Таэко потеряла к нему интерес.

Когда они вышли из клуба, Отова предложил подвезти ее на своем «таунусе», но она из упрямства отказалась. Вместо этого велела швейцару вызвать такси и уехала домой одна.