Однажды апрельским днем 1981 года я дремал у себя на чердаке и услышал стук в дверь. Думаю, стучали довольно долго, но мой слух уже притупился, и я не сразу понял, что стучат. Я поднялся с кровати и, держась за перила, спустился во двор. Человек внизу, должно быть, заждался.

Оказалось, это почтальон. Он вручил мне заказное письмо и попросил расписаться в получении. Почтальон поинтересовался, можно ли ненадолго зайти ко мне и выпить воды. Я пригласил его внутрь. Прислонив велосипед к стене, почтальон добавил, что посидит у меня немного, потому что ему нужно вернуться в почтовое отделение поселка до наступления темноты.

Заказное письмо пришло из уезда. В конверте лежал официальный документ от местных властей. Смысл письма состоял в том, что «моя проблема разрешилась». То есть меня извещали, что все потрясения, которые я пережил за минувшие десятки лет, в итоге оказались лишь недоразумением. В документе не содержалось никаких извинений. Холодное, казенное сообщение, а формулировки крайне натянутые. Это было больше похоже на принудительную благотворительность.

Я налил почтальону чашку чая. Он сделал глоток и посмотрел на меня. Хоть почтальон и не читал письма, но догадался о его содержании. Он рассказал мне, что в последнее время постоянно доставляет подобные письма, и некоторые люди начинают рыдать, даже не дочитав письмо до конца. Моя холодная реакция несколько удивила почтальона.

– Вам, считайте, повезло, – добавил он. – Когда я разношу письма, мне зачастую не удается найти адресатов, потому что они уже давно умерли.

Почтальон медленно потягивал чай, время от времени посматривая во двор. Я подумал, что он, должно быть, ищет глазами Дуцзюань. Ведь раньше, когда он приносил письма, за ними всегда приходила Дуцзюань. Я сказал, что жена умерла восемь лет назад. Человек в зеленой униформе на мгновение оторопел. Вероятно, он просто оглядывался по сторонам, и это вовсе не то, о чем я подумал. Однако он тут же отреагировал:

– Жаль, что она не дожила до сегодняшнего дня. Она была бы очень рада…

Я подтвердил, что она бы, наверное, порадовалась.

– Ну вот, все закончилось, как говорят по радио: лед сломан, судоходные пути открыты…

Почтальон посидел еще немного, а потом откланялся. Перед уходом он спросил, нет ли у меня писем, которые я хотел бы отправить, и я ответил, что мне больше некому писать.

Новое слово «реабилитация» привезли в Майцунь из города вместе с пиджаками, брюками клеш и попсовыми песнями. По мере появления всех этих новшеств я почувствовал, что мир вокруг стремительно меняется. Причем эти перемены внезапно ускорились. Теперь, когда время отбросило меня на обочину, я опять почувствовал себя дилетантом во всем. День за днем меня окружала невыносимая тишина. Казалось, жители Майцуни ко всему утратили интерес: люди редко разговаривали друг с другом, а если и общались минуту-другую, то делали это скрепя сердце. В моду снова вошла настороженная, подозрительная замкнутость. Деревня Майцунь напоминала быстротекущую реку, которая за ночь успокоилась, и даже птицы на деревьях перестали щебетать.

В моем возрасте, конечно, не стоит ожидать, что банкет будет хорош до самого конца, более того, этот банкет мне уже изрядно надоел, так что жаловаться не на что. Такое чувство, что каждый миг жизни был отмечен позором перед светом грядущего дня. Я всегда старался существовать в гармонии с окружающим миром, но недостатков у меня было выше крыши, и я едва сводил концы с концами, как говорится, потянешь за полу – и локти видны. Казалось, что я, как личность, от природы неспособен сделать ничего, чтобы осчастливить близких мне людей (или самого себя).

Когда в тот день почтальон спросил, не нужно ли мне отправить письма, я вдруг вспомнил о Бабочке. Я совсем не был уверен, что она еще жива. Перед глазами возник тот моросящий сумрак много лет назад, мечущаяся, кричащая Бабочка, и меня охватили противоречивые чувства.

Несколько дней спустя, когда я ехал в Дунъи, я все еще не мог понять, почему хочу ее увидеть. Я испытывал лишь смутное желание, чтобы наша встреча хоть немного облегчила тяжесть, которая столько лет камнем лежала у меня на сердце.

Дорога заняла пять с лишним часов, и перед самым полуднем автобус прибыл в Дунъи. На фоне деревьев показалось здание фабрики, из трубы которой валил дым. Воды знакомой реки стали теперь мутными, на берегах были навалены кучи соломы и тростника для производства бумаги, а в воздухе пахло целлюлозой и гудроном. Я смотрел в окно на изменившуюся деревню и едва улавливал намеки на прошлое.

Я нашел Бабочку в столовой для рабочих целлюлозной фабрики – она сидела у двери котельной и чистила картошку. Ее щеки были пухлыми и рыхлыми, словно перебродившее тесто, вывалившееся из кадки, а пепельно-серые волосы развевались на ветру, отчего она напоминала сломанную куклу.

Вокруг ее глубоко посаженных глаз лежали зеленоватые тени. Бабочка вслушивалась в издаваемые мною звуки, будто пытаясь что-то уловить в интонациях моего голоса. Пока мы разговаривали, она периодически высмаркивала длинные сопли и вытирала руку о пожухлую траву.

– Я не помню прошлого, – холодно сказала Бабочка, – к тому же я слепая и ничего не вижу.

– В тридцать восьмом году, после ранения, я поправлял здоровье в Дунъи…

– Наверное, ты действительно приезжал сюда, и я, вероятно, видела тебя, но я ничего не помню. Такое чувство, что это было целую жизнь назад.

Бабочка срыгнула и сплюнула кислую слюну.

– А что случилось с твоими глазами? – спросил я.

– Заболела, когда мне было двадцать. – Бабочка помолчала немного. – А зачем ты ко мне приехал?

– Да так…

– Если кто-то из твоих родственников хочет перевестись на целлюлозную фабрику, им придется поговорить с начальством. Надо только дать на лапу, и все получится!

Бабочка закончила чистить картошку. Она встала и неожиданно выпустила газы, а потом виновато улыбнулась мне, словно говоря, что у нее нет больше времени точить со мной лясы.

Она взяла плетеный совок и поковыляла в столовую, но, подойдя к двери, ударилась о стену и рассыпала всю картошку, которую несла.

Я тихонько вышел и побрел в сторону автобусной станции. Я думал о том, что безразличие, которое Бабочка проявила в нашем разговоре, могло быть притворным, а возможно, воспоминания о прошлом действительно угасли в ее памяти. Я не знал этого точно, но, как бы то ни было, Бабочка стала другим человеком – чужим, не имеющим ко мне никакого отношения. Гордой и сдержанной личности, которую она так берегла, больше не существовало. Она стала похожа на дерево, покрытое льдом, про которое говорят: «прозрачный, как лед, и чистый, как яшма», но подобное описание ограничивается определенным временем года, поскольку ледяная корка бесследно исчезает под воздействием солнца.

На обратном пути в Майцунь, среди холмов и извилистых горных перевалов, мне почудилось, что я слышу далекий и тихий звук, и на фоне этого едва различимого шума передо мной появилась одинокая фигура монаха в рясе. Я вспомнил книгу, которую прочитал в детстве. Это были «Басни», выгравированные даосом Чжэньцзином времен династии Мин[41].

В этой книге описаны приключения монаха по имени Дэнцао, который задумал совершить паломничество в Ханьда. Согласно комментариям Ли Чжи[42] в «Продолжении Книги для сожжения», монах Дэнцао отправился на Запад, преодолев множество трудностей, – но не для того, чтобы вернуть легендарные писания, а для того, чтобы найти подходящее оправдание своей ожидаемой смерти.

Монах много лет жил затворником в окрестностях Янчжоу. Однажды он внезапно проснулся на рассвете и, очарованный увиденным во сне местом под названием Ханьда, поспешно собрал вещи и, несмотря на снегопад, отправился в Западные небеса[43]. Через год и шесть месяцев путь ему преградила бурная река. Согласно современным географическим представлениям, это была Хуанхэ, а пустынный берег, где он умер от старости, находился всего в семидесяти с небольшим километрах от шумного города Лоян. Печаль от того, что на его пути неожиданно возникло серьезное препятствие, не помешала монаху упиваться абсурдной иллюзией, в которую он упрямо верил, будто место, куда он пришел, – это и есть Ханьда.

Два месяца спустя, в темную, как вороново крыло, ночь, монах под шум вод Желтой реки, перед лицом небесной неопределенности сверкающих звезд, оставил на песке две последние строки своего жизненного стиха: