То, что Сун не успел рассказать мне перед смертью, я знал и сам, но на протяжении всех долгих, тоскливых лет это оставалось в моем сердце гордиевым узлом. Прокаженный Сун думал, что Дуцзюань унесла эту тайну с собой в могилу, и потому на смертном одре ему так хотелось увидеть меня, чтобы в последний раз насладиться своей силой, чтобы и после смерти он мог, словно коршун, клевать мою давно растерзанную душу. Потусторонний мир не предоставил ему такой возможности, но в каком-то смысле Прокаженный Сун все же достиг своей грязной цели.
Осенью 1939 года я возвращался в Майцунь из Дунъи по маршруту, который мне подсказал продавец пластырей на подложке из собачьей кожи. Когда деревня, приютившаяся под горой, предстала моему взору, глаза тут же затуманились от нахлынувших слез. Моя печаль была навеяна не только той резкой разницей в ощущениях, какие одна и та же вещь вызывает у человека в разных ситуациях, но и глубокой тревогой, которую я не мог облечь в слова. Я шел по Финиковому саду под ленивыми лучами солнца, настолько упиваясь жалостью к себе, что даже не осознавал опасности, которая подкрадывалась ко мне.
Я миновал погрузившуюся в молчание червоводню и оказался в бамбуковой роще. Я увидел плотно закрытую дверь, западную стену дома, купавшуюся в лучах заходящего солнца, стайку воробьев, чирикавших на черепичной крыше, редкие деревья, шелестевшие и дрожавшие на ветру…
Дверь скрипнула, наружу высунулся человек, осмотрелся, а затем направился к стогу пшеничной соломы, чтобы помочиться. Тогда я еще не знал, что это Прокаженный Сун, вернее, даже если я и подумал о нем (а возможно, первым делом на ум пришел именно он), я не мог заставить себя поверить в это.
Я отметил про себя: коль старик, продававший пластыри на подложке из собачьей кожи, указал мне неверную дорогу в родную деревню, то нечто подобное могло случиться из-за сдвига во времени.
Через полуоткрытое окно я увидел голую спину Прокаженного Суна, блестевшую от пота, и Дуцзюань, которая, свесив ногу, лежала на кровати. Ее руки крепко обвились вокруг шеи Суна, а голова покачивалась, зарываясь в подушку. Прокаженный Сун закинул ноги Дуцзюань себе на плечи и принялся с силой мять ее груди. Он делал это так грубо, что Дуцзюань стонала. Как же хорошо мне знакомо ее тело: словно бы две круглые матерчатые пуговицы украшают приплюснутую грудь, настороженную, бдительную, живую…
В лесу, слева от флигеля, бежал ручеек, в его журчании слышались звонкие металлические нотки, в воде отражался золотой блеск заходящего солнца. Я вошел в сумрачный лес у ручья, подгоняемый тихим желанием, и через некоторое время понял, что хочу по большой нужде. Прохладный воздух ударил в лицо, и ветер медленно донес слабый аромат созревшего хлопка. Я присел на корточки у ручья и в один миг навалил огромную кучу. Мне показалось, что я никогда еще не опорожнял кишечник настолько мощно. В этот момент поток боли и радости омыл все мое тело, и я открыл рот, чтобы закричать, но не смог издать ни звука.
Эту ночь я провел под открытым небом на заливном поле старого монаха Цзюцзиня, который всегда был немногословен, а к тому времени уже совсем одряхлел. Много лет он выращивал табак, и казалось, что этот монотонный труд возвращает его к началу пути, когда он только-только стал монахом. Я видел, как он всю ночь сидел на голом камне у канала, курил одну папиросу за другой и при свете мерцающих звезд ждал восхода солнца.
Рано утром следующего дня, когда я снова вернулся в Финиковый сад, Дуцзюань прибежала с поля – ее синюю косынку украшали капельки росы и листья. Слезы беспрерывно текли у нее из глаз, и я понял, что она встревожена, огорчена и опечалена до глубины души, но при этом не испытывает ни тени смущения. Я почувствовал, как в конце моей грязной тропинки зажегся свет.
В канун Нового, 1972 года, когда в воздухе взрывались петарды, Дуцзюань тихо умерла от быстро развившегося рака. Ее еще теплое тело неподвижно лежало на кровати в продуваемом всеми ветрами деревянном доме, медленно остывая на сквозняке. Я почувствовал внезапную острую боль в сердце.
Дуцзюань была упрямой женщиной, и хотя нынешний хаотичный мир неоднократно наносил удары по ее нетвердым убеждениям, будоража ее изначально спокойное сердце, нет сомнений в том, что она верила времени, верила надеждам, которые невозможно воплотить без обещаний. Даже когда рак поразил ее и приковал к постели, она не жаловалась.
В последние дни Дуцзюань говорила со мной сутками напролет – совсем как тогда, когда она только вышла за меня замуж и приехала в Майцунь. Она рассказывала забавные истории о прошлом, о бочке, полной колодезной воды, которая за ночь становилась прохладной и приобретала привкус дерева. Она вспоминала, как в своей родной деревне на берегу реки жила счастливой жизнью, свободная и необузданная, как ветер. Однажды она уронила кольцо в реку и несколько дней кручинилась по этому поводу, а потом ночью увидела, как кольцо всплывает, и потянула деда к борту лодки. Дедушка объяснил ей, что кольцо, плывущее по воде, – это звезда на небе…
Дуцзюань не знала, что в это время в ее родной деревне уже происходили серьезные перемены, как и во многих сельских поселениях Китая. Она снова и снова повторяла, как хотела бы вернуться туда, в ту лодку, где спала прямо у железного якоря. Тускло поблескивавшая лодка плыла в глубины ночи, и во сне Дуцзюань слышала, как в кустах вдоль берега кричат иволги, как шуршат закинутые сети, а потом ее будил занимающийся рассвет.
В то лето канал поднялся и разбушевался. А когда пришла зима, ударили необычайно сильные морозы, навалило много снега, и абрикосово-желтые облака низко нависали над черепичными крышами деревенских домов. За день до Нового года Дуцзюань вдруг поднялась с постели, с которой не вставала уже несколько месяцев, молча оделась и вышла на улицу. Я не знал, что ее дни подходят к концу, – только почувствовал, что у нее осталось какое-то незавершенное дело. Вечером Дуцзюань возвращалась домой и была так слаба, что через каждые несколько шагов прислонялась к дереву, чтобы перевести дух.
Дуцзюань купила на новогоднем базаре рулон красной бумаги и какой-то сверток. Она осторожно развернула сверток, и оказалось, что это свежеотпечатанный портрет председателя Мао.
– В этом доме слишком сильная иньская энергия, – объяснила она мне.
Я с тоской смотрел на портрет: как и раньше, упитанное лицо, глаза светятся добротой, бородавка на подбородке.
Ночью Дуцзюань лежала в постели и все тревожилась за портрет. Наша лачуга была набита всякой всячиной. На стенах висели бамбуковые корзины, сита разных размеров, пучки сушеной кукурузы и перца. Для портрета председателя Мао места не было. Наконец Дуцзюань попросила меня приклеить портрет на дверь на клейстер из рисового отвара. Она долго смотрела на портрет, и из глаз ее текли слезы.
На следующий день поздно вечером Дуцзюань отошла в мир иной. Перед смертью она подозвала меня и хриплым голосом произнесла:
– Я хочу сказать тебе кое-что…
Слезы потекли по моему лицу. Я признался Дуцзюань, что узнал обо всем в первый же день, когда вернулся из Дунъи в Майцунь, поэтому ей не нужно больше об этом говорить.
Дуцзюань внимательно посмотрела на меня и продолжила:
– Ты знаешь не все…
Она сказала, что вечером того дня, когда ей стало известно, что меня отправили на перевоспитание в лагерь Юэхэ, она снова пришла к Прокаженному Суну.
– Я решила, что раз это уже случилось однажды, то не страшно, если будет и второй раз… – вздохнула Дуцзюань.
Она умоляла Суна освободить меня от работ в лагере, но тот равнодушно ответил ей:
– Будь ты на десять лет моложе, я бы еще подумал…
В итоге Прокаженный Сун оставил Дуцзюань у себя, привязал веревкой к стулу, а затем начал тыкать ее швейной иглой.
Дуцзюань молча отвернулась, из ее глаз тихо текли слезы. Через некоторое время она медленно повернула голову и посмотрела на меня – ее губы шевелились, как будто она продолжала что-то говорить мне. Перед моими глазами снова возникла сцена, когда она наклоняется над бочкой и пьет воду, как теленок, я вспомнил, как ее привезли в деревню Майцунь с первыми заморозками, как она вышла из паланкина, а ципао зацепилось за бамбуковый крючок…
В полночь громкоговоритель в деревне внезапно издал пронзительный крик. Затем, среди череды резких всхлипов послышалась четкая мелодия пекинской оперы: «Семнадцать лет бушует непогода, и я боюсь говорить о прошлом, мне страшно, что…»[40] Дуцзюань в последний раз распахнула глаза, на ее лице появилось выражение боли и страха.
– Я слышала, как кто-то пел на воде, – сказала она, – на том краю канала…
Голос Дуцзюань шелестел все тише и тише, а теплое тело начало остывать.
Мне показалось, что я слышу песню, доносящуюся из воображаемой деревни на воде, которую окутал влажный пар, и она плывет по залитой лунным светом реке, все дальше и дальше…