В моей комнате в западном флигеле ветхое, старомодное окно смотрит прямо в густые заросли орешника за домом. Ранним утром или поздним вечером здесь всегда сумрачно, а в ясный полдень солнце пробивается сквозь листву к изголовью моей кровати, оно греет меня своим теплом, и я чувствую свежий аромат листьев и еле уловимый запах преющего осенью навоза. Через это окно я день за днем наблюдаю за неизменным пространством, простирающимся передо мной. Большую часть дня улица пустынна, а в сумерках неряшливо одетые женщины шлепают по ней за водой к колодцу. Изредка с канала прилетают птички, они раскачиваются на ветвях орешника и громко щебечут.

А я похож на спелый плод мелии, задыхающийся в агонии на осеннем ветру и готовый упасть в любой момент. Я снова и снова листаю старую пожелтевшую книгу, лежащую возле моей кровати, или подолгу сижу в тишине перед окном, мысленно витая в неподвижном воздухе.

Жизнь подходит к концу, а я вдруг осознал, что пережил лишь обрывки событий, которые никак не связаны друг с другом и просто перемешивались между собой. Даже воспоминания, которые оставили мне прожитые годы, настолько беспорядочны, что, думая о прошлом, мне приходится отбрасывать неприятные детали и оставлять лишь некоторые образы, не вызывающие сожаления. Но и в этом случае, прекрасные и чистые, они не позволяют мне подвести итог моей жизни, найти в ней хоть какой-то смысл или причислить себя к той либо иной категории людей.

Я помню, как впервые сел в деревянное корыто и поплыл по реке. Я видел, как берега и деревья удаляются, вода, журча, переливалась через край моего деревянного суденышка, и у меня внезапно возникло ощущение, что мне не за что ухватиться. Корыто закрутилось на поверхности воды, я хотел позвать на помощь, но не смог издать ни звука. Увидев, как отец плывет ко мне по реке, усыпанной цветами софоры, и что-то громко кричит, я разрыдался.

Незадолго до ухода в мир иной Пуговка наивно цеплялась за последнее в своей жизни желание – получить клочок земли на кладбище, где найдет успокоение ее бренное тело. Накануне Освобождения она купила для себя участок у подножия гор, но этот участок на одну могилу вскоре превратился в часть хлопкового поля, а потом местные агрономы использовали его для выращивания экспериментальных сортов риса. К тому времени в Майцуни уже начали кремировать покойников, и когда Пуговка, плача, снова и снова умоляла своих сыновей и дочерей похоронить ее в земле, те неизменно отвечали непониманием и насмешками. Пуговка считала, что единственным утешением для нее будет уверенность в том, что ее похоронят в земле. Поэтому, когда дети нетерпеливо пытались вразумить ее, внушая модные в то время идеи материализма, она отвечала с невиданным доселе упрямством:

– Когда человек умирает и сгорает в огне, его душа улетает чуть ли не в Америку!

Ее сын, работавший плотником, рассмеялся:

– Что же плохого в том, чтобы улететь в Америку? Мы вот не можем туда поехать, даже если захотим!

Цитра рассказывала, что в те дни, когда ее прабабушка была прикована к постели, она целыми днями плакала как дитя. Как-то раз Пуговка не спала несколько ночей, и тогда родные обманули ее, сказав, что они уже выбрали место для захоронения, и поехали с Пуговкой в грушевый лес у подножия гор. Пуговка долго стояла на склоне холма, усыпанного цветами груши, и наконец вздохнула:

– Как же мне хочется прямо сейчас выкопать здесь могилу и улечься в нее!

День смерти Пуговки совпал с первым летним ливнем. Через пару дней ее тело погрузили на машину и отвезли в уездный город для кремации.