Однажды утром Прокаженный Сун позвал нас с Дуцзюань к себе в кабинет. Его кабинет еще недавно был гостиной в Финиковом саду, и в нем по-прежнему витала знакомая нам прохлада. В то же время лозунги и унылые плакаты, развешанные на стенах, придавали помещению непривычный вид.

В кабинете за столом с ящиками сидела Сяо Фу. Лицо ее было холодным, а взгляд – надменным, но я все равно ощутил непреодолимое очарование ее тела. Если не обращать внимания на ее взгляд и манеру поведения (которые постоянно напоминали мне, что между мной и ее физической красотой огромная пропасть), я все равно чувствовал освежающее сияние ее тела, интимное и теплое, навевавшее бесконечные грезы. Это было чудесное ощущение.

Сяо Фу перебирала папки и кипы документов на столе, время от времени краешком глаза поглядывая на нас с Дуцзюань. Я заметил, что Дуцзюань опустила голову, – она всегда так делала, когда думала, что в чем-то виновата.

Прокаженный Сун закурил сигарету и начал мерить шагами комнату, а после минуты неловкого молчания вдруг обернулся.

– Сколько лет ты пробыл в Дунъи?

– Два года, – ответил я.

– Там была слепая девушка по имени Бабочка. Помнишь?

Я остолбенел, чувствуя, что его слова задели какую-то струну в глубине моего существа. В этот момент я увидел, как Сяо Фу и Дуцзюань одновременно подняли головы и посмотрели на меня, и мне показалось, что их взгляды, такие похожие, словно тусклый луч осветили путь моих воспоминаний. В конце этой еле различимой дороги я снова увидел Бабочку.

– Что ты делал, пока японцы кувыркались с ней?

– Мерзость! – фыркнула Сяо Фу, которая, очевидно, испытывала инстинктивное отвращение к подобным вещам.

Я помню, что стоял тогда рядом с загоном для уток, а с неба моросил дождь. Я услышал, как захрипела Бабочка. Мне показалось, что в тот момент, когда отец с силой оторвал от своего халата ее руку, хрустнули ее пальцы. Я увидел, что на ее ноги налипла рисовая солома и сухая трава. На мгновение мне почудилось, что Бабочка зовет меня по имени. Слепая ярость пронеслась по моей крови. Я понял, что не долг солдата, а сам стыд шепчет мне на ухо, что я должен что-то предпринять в такой ситуации. Пока я пробирался сквозь толпу, первоначальный импульс уже угас в моем теле. Я почувствовал, что оно больше не подчиняется моему мозгу, и в то же время в голове у меня внезапно вспыхнуло сразу несколько мыслей: во-первых, даже если я брошусь сейчас в сторону гумна, я не смогу предотвратить катастрофу и лишь напрасно погибну; во-вторых, толпа, застывшая под дождем, никак не реагировала на происходящее, на лицах людей читалось не одобрение, а, скорее, молчаливое отвращение, поскольку они настороженно ожидали, надеясь, что беда потихоньку схлынет, как отступающий паводок, а мой поступок оборвет нить надежды в их сердцах и будет выглядеть несколько неестественным; в-третьих, я понимал, что подошел к краю земного мира и если сделаю еще хоть шаг, то упаду в пропасть, где беззвучное, пустое время тянется бесконечно, как бегущая вода, описывая круг за кругом.

Впоследствии я часто думал о том, что если бы в тот день я стоял в первых рядах толпы, я мог бы броситься на помощь Бабочке, и от этого мне становилось гораздо легче. Однако более сильный и пугающий голос из глубин моей души нашептывал, что при любых обстоятельствах я оказался бы в тисках толпы.

Дорога моей судьбы предопределена заранее, а я лишь раб, бредущий по этой дороге.

Поэтому в тот день, когда Прокаженный Сун в своем кабинете в самых резких выражениях оплел меня паутиной необоснованных обвинений, я не стал отпираться и защищаться.