Мы с Чжун Юэлоу расстались при обороне Нанкина, и он отправился с двигавшимися на юг войсками в Ухань. После падения Уханя Чжун Юэлоу оказался в Чунцине. В бою на севере провинции Хубэй он был ранен – ему оторвало ухо, и при наших последующих встречах этот факт не раз служил нам темой для разговоров.

С начала японской оккупации и до окончания войны Чжун Юэлоу пережил самые яркие и незабываемые моменты своей долгой жизни. Нападение Японии на Китай разбудило в Чжун Юэлоу страсти, что копились в его душе много лет, и это спасло его от депрессии и мрака. За восемь лет войны его впечатлительный и острый ум деградировал. Теперь можно было не думать о внешнем мире, о себе, не пытаться о чем-то судить, что-то различать, выбирать. То есть он не желал больше идти по старому пути определения добра и зла, и ему выпала такая возможность.

Жить по инерции очень просто. Однако тот путь, который избрал для себя Чжун Юэлоу, не принес ему умиротворения, а уход японцев из Китая не стал для него началом той деревенской жизни, о которой он мечтал, и цепочка его фантазий снова оборвалась. Последовавшие за этим три года гражданской войны в очередной раз поставили Чжун Юэлоу в нелепое положение, а самое знаменитое сражение в истории Китая – битва при Хуайхай[22] – едва не свело его с ума. Позже, когда нам наконец удалось посидеть и поговорить в чайной в деревне Майцунь, он с грустью сказал: «Очень странно, что у Гоминьдана[23] было столько войск и техники, но он не смог победить».

Накануне бегства Чан Кайши на Тайвань Чжун Юэлоу как ветеран войны получил звание полковника. Он плохо знал географию и от души смеялся над наивностью Чан Кайши: Народно-освободительная армия Китая смогла форсировать даже бурную Янцзы, значит, и тонкая кишка Тайваньского пролива не станет для нее преградой.

Именно по этой причине Чжун Юэлоу никуда не уехал из Китая, и в 1949 году во время восстания в горах Гуанси НОАК взяла его в плен.

Но история, идущая вперед загадочными и необъяснимыми тропами, опять безжалостно посмеялась над Чжун Юэлоу. Партия Гоминьдан, сбежавшая на Тайвань, задержалась на острове на долгие годы и по какому-то чудесному стечению обстоятельств положила начало небывалому экономическому процветанию этой территории. И до тех пор, пока останки Чжун Юэлоу не погребли в земле, а трава на могильном холме не выросла больше человеческого роста, жизнь продолжала дразнить его.

В середине 1980-х годов потомки непобедимой японской армии, воевавшей с Китаем, явились сюда совсем в другом обличье и выстроили в этом районе огромную птицефабрику. Те старики, которые еще помнили войну, но уже не успевали за бегом времени, никак не могли взять в толк: неужели эти япошки приехали сюда не для того, чтобы убивать и заживо сжигать женщин, а проделали долгий путь, чтобы разводить для нас кур.

Эти япошки обсуждали ту войну легко и с юмором, мол, дело не в том, что мы были более жестокими, чем солдаты других армий, просто война – сама по себе вещь жестокая.

На второй год после Освобождения[24] Чжун Юэлоу вернулся в Шуйянчжуан и некоторое время бездельничал. Потом он работал в деревне «босоногим врачом»[25] – эта должность позволяла ему вести безбедную и неторопливую жизнь и пользоваться уважением людей. Однако хорошее длилось недолго: как-то летом с женой заместителя секретаря бригады произошел несчастный случай во время родов. Причина была не совсем ясна, и Чжун Юэлоу сняли с должности, заменив его молодой женщиной, только что переведенной из поликлиники коммуны. В Шуйянчжуане на этот факт не обратили особого внимания, потому что жители деревни всегда считали Чжун Юэлоу добрым старым выходцем из Цзянбэя, мастером на все руки. Он умел делать все, что умели делать женщины: просеивать зерно, сучить шерстяную нить, подшивать подметки, – разве что родить не мог. Иногда, когда у женщин возникали проблемы с вязанием, они даже обращались к нему за советом.

Тем не менее после происшествия, о котором я расскажу ниже, его тихая и неторопливая жизнь пошла кувырком.

Однажды зимой солдаты поздно вечером патрулировали дамбу водохранилища и увидели в небе над Шуйянчжуаном несколько красных ракет. А партия Гоминьдан, дислоцированная на Тайване, как раз в то самое время по радио призывала к контрнаступлению на материк, и подозрительные вспышки в небе насторожили бдительных народных ополченцев. Они срочно сообщили по телефону о происшествии в управление вооруженных сил коммуны и развернули масштабные поиски диверсантов.

В итоге поиски ограничились несколькими частными домами, включая жилище Чжун Юэлоу.

Чжун Юэлоу лежал на кровати и насвистывал веселую песенку, когда к нему в дом, будто порыв ветра, ворвались ополченцы. Увидев солдат с оружием наперевес, он тут же сбросил с себя остатки безмятежности. Бывший военный, несмотря на то, что его рассудительность и острота ума уже пошли на спад, молниеносно осознал, что его спокойные дни закончились. Чжун Юэлоу как был – босой, в нижнем белье, – так и вскочил с кровати и бухнулся перед ополченцами на колени: «Я виноват, виноват, признаюсь…»

Позже выяснилось, что инцидент с красными вспышками был просто недоразумением – чьи-то родственники, приехавшие из другого города, привезли с собой фейерверки. В итоге дело тихо-мирно замяли. Однако разочарованные ополченцы были рады хотя бы получить признание от Чжун Юэлоу. За это власти объявили им благодарность, а новость о поимке Чжун Юэлоу, классового врага, скрывавшегося много лет, была опубликована в местной газете.

С тех пор жизнь Чжун Юэлоу очень изменилась. Исчезли его вечные шутки-прибаутки. К счастью, наказание для него ограничилось банальным выговором и еще тем, что его водили напоказ по городским улицам[26]. В остальном же он был свободен, и за это время Чжун Юэлоу благодаря своей смекалке быстро освоил множество ремесел, которым молодое поколение не научилось бы и за всю жизнь: он научился работать ручной пилой, складывать печи, окрашивать ткани, выращивать клещевину, ремонтировать перьевые ручки и делать красные чернила, которыми школьники писали…

После войны я впервые увидел Чжун Юэлоу лишь весной 1966 года, вскоре после моего возвращения из лагеря Юэхэ, куда меня отправили на трудовое перевоспитание. Чжун Юэлоу заявился в Майцунь под видом брадобрея.

В тот день я вскапывал землю недалеко от водохранилища за деревней. Пуговка проходила мимо, таща за собой тележку, полную муки. Она вытирала полотенцем пот с лица и беспокойно озиралась. Пуговка сказала мне, что какой-то незнакомец спрашивает у старосты, где я живу. Я понимал, что Пуговка взволновалась отнюдь не из-за появления незнакомца, а оттого, что ее муж, калека-каменщик, стоял на строительных лесах недавно построенного дома и пристально смотрел в нашу сторону.

Я отправился к пруду в центре деревни и в тополиной роще увидел Чжун Юэлоу: он брил голову какому-то ребенку.

Ребенок, выгнув шею, косился на бритву в руке Чжун Юэлоу. Во взгляде мальчика застыл ужас. Я заметил струйку крови на месте пореза кожи головы.

После неловкого молчания мы с Чжун Юэлоу начали наш разговор с его изуродованного шрапнелью уха, затем быстро переключились на женщин. Эти воспоминания и воображаемые женщины заставляли нас переходить все к новым и новым темам, убирая пропасть, которая пролегла между нами за те годы, что прошли с момента нашего расставания. В то же время у меня создалось ощущение, что наши с Чжун Юэлоу разговоры никогда не кончались и мы продолжали беседовать с ним все эти годы, несмотря на тусклый солнечный свет и бесконечный дождь. Годы оставили на лице Чжун Юэлоу глубокие следы – я даже не мог себе представить такого, – а его тело, подобно пустой оболочке куколки, стало дряхлым и слабым, про таких людей говорят: валится с ног от ветерка.

Чжун Юэлоу рассказал мне, что его жена не поверила, что он потерял ухо на войне. Она считала, что на самом деле все было так: в борделе города Бэйбэй непотребное поведение Чжун Юэлоу разозлило проститутку, и та в пылу ссоры просто откусила ему ухо.

– Тогда я не понимал, что ее слова были лишь отговоркой… – Чжун Юэлоу быстро взглянул на меня.

– В каком смысле?

– Ну, женская отговорка, предлог.

Я так и не понял, что он имел в виду.

Его рассказ показался мне бессвязным, перескакивающим с зимы 1936 года в нынешнее время. Впервые я увидел его жену зимой 1936 года в лазарете, где она сидела в бамбуковом кресле у двери и аккуратно стригла ногти, поглядывая на меня краешком глаза. Это был тоскливый полдень, за окном проплывала вереница лошадей, волоча за собой усталые тени. Копыта цокали по брусчатке. Вдалеке виднелась полоса леса, такая же сочно-зеленая, как краска для бровей.

На вид девушке было лет пятнадцать-шестнадцать, и ее полные печали глаза безучастно смотрели на тени, протянувшиеся перед дверью. Застывший воздух не двигался, а комнату наполнял тревожный запах проспиртованной ваты. Я подумал, что они с Чжун Юэлоу о чем-то поспорили, и после этого весь день Чжун Юэлоу выглядел несчастным, словно эта молодая женщина доставляла ему сплошные мучения.

Чжун Юэлоу, смущаясь, рассказал мне о своей жене. С одной стороны, ему хотелось выплеснуть накопившуюся в сердце боль, но с другой стороны, эта история вызывала у него чувство глубокого стыда и ставила в затруднительное положение.

Он поведал мне о том, что в конце 1950-х годов жена родила ему двоих детей. Женщина, которая столько лет повсюду следовала за ним, казалось, вмиг потеряла всякий стыд. Она много лет пыталась держать в узде свое распутство, но в итоге утратила самообладание и контроль над своими эмоциями.

– Я больше не могу этого выносить! – часто кричала она во сне.

Распутство женщин нередко идет рука об руку с причудливой женской глупостью. Раз за разом жена Чжун Юэлоу делала вид, что старается ублажить его, а сама меж тем пропадала где-то до самой поздней ночи и при этом всячески пыталась заставить мужа поверить, что двое детей – это его плоть и кровь. Чжун Юэлоу как врачу было нелегко принять эту ложь. Совесть не позволяла ему преступить здравый медицинский смысл, и он честно выполнял отцовский долг по отношению к детям, резвившимся рядом с ним. Со временем на лице одного ребенка начали проступать черты начальника машинно-тракторной станции, а на лице другого – черты местного тракториста. Особенно неприятным оказалось то, что у начальника МТС один глаз был большим, а второй – маленьким, и у сына Чжун Юэлоу проявился такой же недостаток.

– Есть ли что-то более скучное, чем брак? – Чжун Юэлоу взял в руки ножницы и грустно посмотрел на меня.

Мальчуган, который и так оцепенел от страха, вздрогнул от неумелой работы Чжун Юэлоу, зато ответил без раздумий:

– Нет!

Чжун Юэлоу радостно рассмеялся.

– В мире никогда не существовало целомудренных женщин… – Он словно успокаивал себя. – Они как сокровища, зарытые под землей, и то, что некоторые из них сохраняют целомудрие, означает не то, что они решили себя блюсти, – просто никто еще этот клад не нашел!

Чжун Юэлоу покинул Майцунь в сумерках того же дня. Крестьяне, копавшие канал, закончили работу и возвращались домой под красным флагом, они несли мотыги и лопаты, шутили и смеялись. Непрерывный поток людей, шедших от насыпи, вскоре скрыл от меня субтильную фигуру Чжун Юэлоу.

Летом 1967 года я во второй раз встретил Чжун Юэлоу у нас в деревне. Меня как раз должны были провести в назидание другим по соседней деревне, как вдруг хлынул ливень.

Во второй половине дня наша группа шла по узкой тропинке у подножия холма и лоб в лоб столкнулась с другой процессией, двигавшейся с юга. Вероятно, у организаторов шествия возник спор, кто кому должен уступить дорогу, и председатель революционного комитета Майцуни товарищ Сун с красной повязкой и медным горном в руках начал пробираться сквозь толпу. В итоге несколько человек из первых рядов процессии подрались с противоположной стороной, а про меня все благополучно забыли. И тут как раз пошел сильный дождь.

Небо закрыла темная туча, и в раскатах грома казалось, что она хочет излить на нас все имеющиеся запасы воды. Деревья по обеим сторонам дороги дико плясали на ветру, а красный флаг громко хлопал.

Женщины вспомнили о сушившейся одежде и о зерне и бросились в сторону деревни, другие побежали под навес у пруда, где хранились собранные огурцы. Тогда-то я и увидел Чжун Юэлоу. Он стоял один посреди поля, а косой дождь, хлеставший по лицу, не давал ему открыть глаза.

Однако теперь никто из нас так и не заговорил. Бесконечная завеса дождя пузырила лужи и поднимала облака мелких брызг над рисовой рассадой и хлопковыми полями. Между нами лежал упавший флаг, заляпанный грязью и навозом.

После грозы солнце снова выглянуло из-за туч, и все, кто укрывался под навесами и деревьями, побрели к нам. Возможно, они примирились и достигли молчаливого взаимопонимания, пока прятались от дождя. Председатель Сун быстро решил, что обе процессии должны объединиться и пойти на площадку перед начальной школой деревни Майцунь, где состоится общее собрание.

Здание начальной школы перестроили из храма на южном берегу канала. Белые стены и зеленоватая черепица, какими я их помнил с детства, теперь приобрели серо-коричневый оттенок, и только трава, пробивавшаяся на гребнях стен и на крыше, сохранила свой прежний вид. Кукурузное поле превратили в спортивную площадку. Лозунги, написанные красной краской на двух побеленных стенах, выцвели от ветра и дождей.

Мы шли вдоль рисовых полей, и мне казалось, что я вернулся на несколько десятков лет назад и иду по старой, знакомой дороге. Рано утром того дня отец впервые взял меня с собой в гости к господину Сюй Фугуаню. Все вокруг дышало свежестью, над каналом вился легкий туман, камыш благоухал, трава на обочине дороги была усыпана земляникой, ягоды сочились нектаром, а солнечные лучи пробивались сквозь живые изгороди, складываясь в причудливую мозаику. Птицы щебетали и щебетали, их голоса были чистыми, громкими, бархатистыми от влаги. Мы с отцом подошли к деревянному мосту через канал и услышали журчание бегущей воды. Лодки плыли во мгле, и парусина падала с матч, как стая голубей, что били крыльями, взмывая в небо.

Эта картинка из детства запечатлелась в моей памяти, наполнилась фантазиями, которые тихо разрастаются в беспокойных снах.

Я подошел к школе, спортплощадка еще не успела просохнуть после дождя и была покрыта илом, заплесневелой соломой и коровьим навозом. Из боковой двери вышла Пуговка, которая несла цинковое ведро, чтобы набрать воду из колодца. Она работала в столовой начальной школы Майцуни, готовила пищу для народных учителей, обеспечивая их трехразовым питанием. Пуговка увидела меня, как только переступила порог, но, проходя мимо с полным ведром, сделала вид, что не заметила.

Следующим на спортплощадке появился постаревший директор Сюй Фугуань. Он опирался на трость и носил старомодные очки. Рядом с каменным львом, который остался на прежнем месте, перед бывшим залом предков, Сюй Фугуань заговорил с какой-то молоденькой учительницей. Возможно, он рассказывал что-то очень забавное, поскольку учительница время от времени проводила рукой по волосам и смеялась так, что даже сгибалась пополам. Сюй Фугуань однажды демонстрировал свою гибкость и талию, когда привел группу учеников делать новую гимнастику по радио. Впрочем, его тело всегда было прямым, как надгробие.

Из арки вышла группа учеников начальной школы с маленькими скамеечками в руках, а за ними следовала строгая на вид женщина средних лет, державшая в руке длинную указку. Изредка она наносила выбившимся из строя ученикам один-два удара указкой.

Когда деревенские жители высыпали из бамбуковых рощ и домов и направились к спортплощадке, солнце уже клонилось к закату. Сквозь ряд редких деревьев, росших на берегу канала, я увидел Дуцзюань. Она шла от причала и несла деревянное корыто. Дуцзюань загородилась рукой от солнца и посмотрела в мою сторону. Затем она встряхнула розовое одеяло, повесила его на веревку и разгладила складки. К ней подошли две женщины с табуретками и принялись что-то объяснять, показывая на меня.