Осенью я возвращался в Майцунь по дороге, которую указал мне старик, торговавший пластырями на подложке из собачьей кожи[21]. Я даже не подозревал, что иду совсем по другому маршруту. На самом деле от Дунъи до Майцуни было меньше трех дней пути. На карте провинций и районов Китайской Народной Республики 1954 года расстояние между этими двумя деревнями равнялось примерно половине сигареты.

Семь дней и семь ночей я шел по изрезанным оврагами холмам и едва не сбился с пути. Наконец я поднялся на высокую гору Мацзишань и с вершины увидел тропинку, идущую вдоль быстрой речки – во время войны эта речка стала для местных жителей водным путем. А еще я увидел гумно, где люди прятались от японцев. Я попытался укрыться от холодного осеннего ветра, и в моей памяти всплыл тот далекий весенний день: я вспомнил покачивающийся на ветру паланкин, сонное лицо мамы и все наши жизненные перипетии. Я не сдержался и заплакал навзрыд.

Я вошел в Майцунь под лучами полуденного солнца. Завернул за угол, миновав зеленеющие с южной стороны предгорья, и перед моими глазами предстала картина полуразрушенной деревни. Пышно разросся вдоль петлявшего русла канала табак, на ветру колыхались созревшие кустики хлопка. Я прошел по деревянному мосту и почувствовал знакомый запах древесного угля и гари, доносившийся из деревенской чайной.

Финиковый сад был пуст, и ветви финиковых и грушевых деревьев трепал ветер. Новая бамбуковая изгородь, оплетенная лианами, окружала овощные грядки, а цветы уже давно высохли. Дверь червоводни была плотно закрыта, и я увидел, что пятачок возле порога заполонили сорняки. Несколько птичек лениво что-то клевали в траве.

Все вокруг хранило атмосферу прошлого: покой, беспечность и едва заметный холодок.