Женщины похожи на воду: вода принимает форму сосуда, в который ее налили. А мы ошибочно считаем ее форму неизменной, подобно глыбе ажурного льда, что может не таять круглый год. Эта иллюзия – такое же ложное убеждение, как и самодовольные чувства, которые мы испытываем в отношении большинства вещей.

Осенью 1939 года я вернулся в Майцунь из Дунъи и снова увидел Дуцзюань в Финиковом саду. Я уже не мог даже мысленно воскресить ее прежний облик, а мои фантазии и воспоминания, накопленные за долгие годы военной службы, вскоре подправила реальность.

Дуцзюань вернулась с соевого поля, где полола. На синей косынке остались капельки росы и бобовые листочки. Дуцзюань стояла, прислонившись к дверному косяку, и молча смотрела на меня. В тот момент я подумал, что она, должно быть, решила, что ошиблась домом. Ее лицо было естественным, как земля, но на нем сменилась целая гамма сложных эмоций: догадка, сомнение, шок, недоумение или что-то подобное.

Однако вскоре Дуцзюань узнала меня. Она не выказала ни радости, ни печали, а лишь продолжала удивленно смотреть на меня. Неловкая атмосфера нашей встречи сохранялась еще долго, разочаровав и опустошив мой разум. Мои воспоминания по-прежнему спали, и даже мое вожделение словно придавили камнем, разве что кровь быстро текла под кожей. Эта простая и честная женщина, не сказав ни слова, прошла мимо меня во двор и присела на корточки под грушевым деревом, которое уже сбросило все листья. Она испустила такой крик, словно ее тошнило. Я впервые слышал от нее столь странные вопли, и это продолжалось до самой ночи.

Я лежал на кровати на чердаке и в полудреме видел, как Дуцзюань, стоя на лестнице, открывает деревянный сундук, хранившийся на шкафу, и достает из него вещи, которые я носил, когда жил в Майцуни. Аромат старого камфорного дерева исходил из каждого уголка дома. Почти вся одежда, которую я надевал в молодости, оказалась теперь коротка и мала мне. Всю ночь Дуцзюань возилась с моей одеждой – что-то кроила и шила. Наконец она разгладила швы с помощью утюга.

В полной тишине, сквозь влажный воздух я ощущал присутствие Дуцзюань. В какой-то момент я почувствовал ее холодное тело рядом с собой, но когда проснулся утром, она снова сидела за столом и со слезами на глазах смотрела на масляную лампу, которая должна была вот-вот погаснуть. Через некоторое время я услышал, как дверь комнаты с легким стуком открылась, и шаги Дуцзюань прошелестели по коридору в сторону кухни, а затем раздался звон мисок и кастрюль.

В первые дни после возвращения в Майцунь я почти постоянно пребывал в полузабытьи. Постепенно я заметил едва уловимые, но глубокие перемены в поведении Дуцзюань. От прежнего спокойствия и упорства не осталось и следа, а за маской безразличия скрывалась подозрительность, нерешительность и робость. Иногда она начинала искать швейные булавки, а они были воткнуты в ее нарукавники. Отправляясь на сельский рынок, Дуцзюань нередко забывала взять деньги и возвращалась с полпути. Однажды она тушила баранину и прожгла насквозь дно котелка.

Как и прежде, Дуцзюань говорила очень мало, а если и говорила, то как-то рассеянно, словно в ее голове крутилось сразу несколько мыслей. Эти непонятные мысли заставляли ее сидеть перед окном в оцепенении в течение всего дня. Наконец наше затянувшееся молчание утомило и Дуцзюань, и, сидя за рукоделием, она принялась расспрашивать меня о жизни в казарме. Слушая меня, она откинулась на спинку стула и задремала, а потом проснулась и толкнула меня рукой, чтобы я продолжал.

– Мои сны теперь не сбываются… – заявила мне однажды Дуцзюань ни с того ни с сего.

В ту ночь мы рано легли в постель. Она рассказала, что однажды, когда деревню затопило, ей приснилось, что поток уносит мое тело вниз по течению и оно всплывает на поверхность канала возле Финикового сада. Мое тело было изрешечено пулями, из ран сочилась кровь.

– Я подумала, что тебя убили. – Сказав это, Дуцзюань повернулась ко мне, словно вспомнив что-то еще. – Ты ведь ни с кем не спал, пока жил вне дома?

– Нет.

– Правда?

– Правда.

Не знаю, почему ей вдруг пришло в голову спросить меня об этом, – возможно, она сделала это просто так, без всякого умысла. Некоторое время она неподвижно смотрела в окно, размышляя о чем-то своем.

В год моего возвращения в Майцунь Пуговке исполнилось тридцать семь лет. Она перебралась на чердак на заднем дворе Финикового сада, где когда-то жила моя мать. Ее комната находилась рядом с кабинетом отца. После нескольких мелких ремонтов балки на чердаке приподняли, а оконные переплеты заменили на новые, деревянные, так что дом уже не был прежним.

Однажды утром, звеня колокольчиком, в деревню пришел коробейник. Он принес на коромысле целую кучу всяких товаров: ветряные колокольчики разных цветов, глиняные свистульки, игрушечные бамбуковые змейки. Его появление сразу же привлекло внимание игравших неподалеку детей, да и деревенские женщины пошли к торговцу за шелковыми нитками, иголками, пуговицами.

Коробейник расположился со своими товарами среди сухих деревьев у канала и ударил в гонг. Казалось, торговля его мало волновала – он, словно мастер фэншуй[27], осматривал деревню.

В это время Дуцзюань сидела на пороге и ощипывала курицу. Жена шепнула мне, что этот тучный человек был подпольщиком.

– Коммунистом? – переспросил я.

– Нет, членом подпольной партии.

– А что это за подпольная партия?

– Ты столько лет провел вне дома и даже не слыхал о подпольной партии? Давай расскажу! Это банда, которая прячется в норах под землей. Ребята в деревенской чайной называют ее Новой Четвертой Армией, но на самом деле это подпольная партия. Они как совы: днем спят в своих норах, а ночью выходят на охоту, – тихо пояснила Дуцзюань. Она подняла на меня глаза, а потом продолжила: – Я сама до всего этого додумалась! Может, это и не так, но они приходят в деревню каждую весну, чтобы собрать с нас дань зерном.

В этот момент я увидел, что в нашу сторону идет Пуговка. В руках она вертела разноцветные мотки ниток, которые только что купила у коробейника.

– И как они это делают? – спросил я у Дуцзюань.

– Староста Сун ходит от дома к дому и собирает зерно.

– Кто такой староста Сун?

– Прокаженный Сун.

К нам подошла Пуговка. Она повесила мотки на бамбуковый крючок на крыльце, чтобы нитки просохли на солнце, и уже направилась на задний двор, когда Дуцзюань окликнула ее.

Пуговка стала совсем другой. Когда я вновь увидел ее в Финиковом саду, я не узнал ее: волосы собраны в высокий пучок, а тонкое лицо раскраснелось от ветра. Дуцзюань остановила Пуговку, но не могла придумать, что сказать ей, поэтому на некоторое время между женщинами повисло неловкое молчание.

День проходил за днем, коробейник появлялся и исчезал, время летело мимо меня, как утекает вода сквозь пальцы, и не успевал я оглянуться, как снова и снова сыпал снег. В тот год снегопады были очень обильными – таких я никогда прежде не видел. Снег засыпал все кусты вдоль канала, и несколько дней серо-желтые облака висели так низко, что дым из труб не мог рассеяться, и он, словно одеяло, накрыл черепичные крыши деревенских домов.

Такие дни мы с Дуцзюань проводили в молчании, не зная, о чем нам говорить. В комнате стояли две печки, но мы все равно мерзли. Люди в деревне редко ходили друг к другу в гости и держались из последних сил, ожидая ясной погоды.

Несколько лет назад Дуцзюань говорила, что хочет ребенка, но в эту зиму она, похоже, потеряла всякую надежду. Я не раз видел, как она, обнаженная, стоит перед зеркалом, осматривая свой живот, потерявший былую упругость, и поглаживает обвисшую грудь. Когда она ходила к каналу, чтобы помыть овощи, то подолгу смотрела на детей, игравших на берегу. Однажды она раздобыла какие-то снадобья, но травы не оказали никакого эффекта, кроме того, что ее тело становилось то холодным, то горячим.

Как-то раз среди ночи Дуцзюань разбудила меня.

– Тебе лучше перебраться к Пуговке, – заявила она.

Я смотрел на снег, падавший сквозь трещины в потолке, и как будто все еще находился на грани сна и реальности.

– В любом случае, тебе не привыкать спать с ней, – продолжала Дуцзюань. – Заведешь хотя бы одного ребенка, пока она еще молода, а то скоро ее дерево перестанет плодоносить.

Весной я переехал жить к Пуговке на задний двор. Осенью, когда в воздухе разливается аромат фиников, Пуговка должна была разрешиться от бремени. Коробейник снова появился в Майцуни. Дуцзюань, услышав звон колокольчика, догнала торговца на краю деревни, возле погреба для сладкого картофеля. Она купила две маленьких курточки и брючки, пару тапочек с вышитыми на них мордами тигров и шапочку из кроличьего меха.

И вот наступил день, когда из комнаты Пуговки стали доноситься душераздирающие крики. Эти вопли насторожили соседей. Повитуха пришла и на цыпочках ушла, младенец должен был появиться на свет в день Праздника хризантем[28]. Дуцзюань еще раз поменяла пропитанную по́том простыню под Пуговкой, и наконец та после мучительных схваток родила мертвого ребенка.

Месяц спустя, Пуговка, никому ничего не сказав, покинула Финиковый сад. Хлопок на полях уже созрел, а во дворе повсюду витал кисловатый запах фиников, и тихий уход Пуговки почти совпал с тем временем года, когда она впервые появилась на пороге нашего дома.

Вечером, накануне своего ухода, Пуговка наполнила водой бак, подмела весь дом и даже промыла рис, который собиралась готовить на следующий день. Утром Дуцзюань вспомнила, что солому в матрасе пора заменить на новую, и пошла на задний двор звать Пуговку, крикнула несколько раз, но никто не ответил. Дуцзюань поднялась на чердак – там было пусто. На столе лежал носовой платок, в который были завернуты скопленные за долгие годы восемь или девять серебряных юаней. Дуцзюань сразу все поняла. От нахлынувших чувств, которые эти женщины испытывали друг к другу, но не знали, как выразить, Дуцзюань громко разрыдалась, вцепившись в дверной косяк, – ведь они с Пуговкой столько лет были опорой друг для друга.