В 1939 году в праздник Цинмин коммунисты-партизаны атаковали на дороге, ведущей в Нинхуа, небольшой отряд японцев.

Нападение произошло ночью, и наутро вдоль дороги лежало около двадцати трупов. Это место находилось всего в одном ли от Дунъи, и жители деревни слышали стрельбу. Но тогда люди еще пребывали в расслабленном состоянии – весна была в самом разгаре. Один пьяница вышел среди ночи поблевать. Он увидел усыпанное звездами небо и горевшие в лесу за деревней костры. В тот момент он еще ни о чем не догадывался. А когда при свете луны он, пошатываясь, побрел к дому, шальная пуля пробила дыру в его двери. Вот тут-то он не на шутку перепугался и до утра прятался под кроватью.

На следующее утро он, дрожа от страха и даже не убрав с головы паутину, рассказывал односельчанам, что видел прошлой ночью. Большинство жителей деревни не проявили никакого интереса к рассказу пьяницы. Только старики, которые что-то понимали в происходивших в мире событиях, заподозрили неладное, да дети уже давно бегали к месту происшествия в поисках гильз.

Интуиция офицера подсказывала мне, что ситуация складывается неблагоприятно. Ху Гунцы, отец Бабочки, занимал тогда пост председателя управляющего комитета в Дунъи и проявил необыкновенную предусмотрительность. С момента моего появления в Дунъи мы с ним ни разу не разговаривали, но на следующий день после нападения на японцев он пригласил меня к себе домой.

Ху Гунцы изо всех сил старался не показывать свое беспокойство и тревогу и, угощая меня чаем, начал болтать о каких-то глупостях. Этот умудренный годами деревенский шэньши долгое время ходил вокруг да около. Сначала он заявил, что поддерживает антияпонское сопротивление и председателем управляющего комитета стал от безысходности. А через пару минут он уже проклинал партизан, дескать, собачье дерьмо всегда в углы забивается. Эти сукины дети, партизаны, жрали его еду, покупали оружие на деньги, которые он пожертвовал, и не знали, где же им сражаться с японцами.

Пока мы разговаривали, Бабочка то и дело подходила и подливала нам чай. Я был настолько очарован ее прелестной фигуркой, что еще долго после того, как покинул особняк семьи Ху, балансировал на грани реальности и грез.

После смерти Юйсю хозяйка мельницы сошла с ума. Она с растрепанными волосами часто сидела у реки и бессмысленно глядела в воду. Она снова и снова шептала всем, кто проходил мимо: «Смотрите, смотрите, смотрите, Юйсю плывет с другого берега…»

Когда японцы внезапно появились возле Дунъи, мать Юйсю таскала от кладбища к деревне и обратно вышитую туфельку, которую ее дочь носила при жизни. Увидев японских всадников, показавшихся на опушке тутовой рощи, она на мгновение замерла, а затем засвистели японские пули, обдав ее фонтаном брызг. Ее безумие будто вмиг исчезло, и хозяйка мельницы, выронив туфельку дочери, с душераздирающим воплем побежала в сторону деревни:

– Убили-и-и-и! Япошки убили!

Она успела добежать только до околицы – ее прошил рой пуль, и мертвое тело рухнуло возле софоры.

Несколько деревенских ребятишек у реки стреляли из рогаток по птицам, но на этот раз японцы не угощали их сладостями – проносясь мимо на лошадях, они протыкали детей штыками и закидывали их на деревья.

Неожиданное появление японцев в деревне застало Ху Гунцы врасплох. Но все-таки новости до него добрались чуть раньше. И в тот момент, когда всадники, подняв пыль, подъехали к его дому, он уже распорядился, чтобы служанки вытащили из свинарника несколько здоровенных откормленных свиней, которых держали в качестве награды для императорской армии. Помимо женских криков, деревня огласилась еще и поросячьим визгом.

Японский офицер спрыгнул с лошади. Похоже, его озадачили жирные свиньи перед особняком Ху, и он направился прямо в сторону широко улыбавшегося хозяина. Офицер снял перчатки и влепил Ху Гунцы две пощечины. Вид Ху Гунцы в тот момент вызвал у свидетелей этой сцены злорадный смех. Глядя на его кривую улыбку, можно было подумать, что он ликует, даже несмотря на то, что получил две оплеухи.

Неоднозначная улыбка не сходила с лица Ху Гунцы до самого вечера. Японцы согнали всех жителей деревни на гумно и по краю площадки установили пулеметы. Я стоял сбоку от загона для уток рядом с дрожавшей от страха женщиной. Зубы женщины безостановочно клацали, и она постоянно пердела. Вскоре сквозь толпу протиснулся японский солдат и, не говоря ни слова, вытащил ее на середину. После этого в центр гумна приволокли еще несколько женщин.

Когда японец подошел к Бабочке, она держала отца за руку. Солдат потянул ее, а она насмерть вцепилась в халат Ху Гунцы. Председатель управляющего комитета смутился. Дочь держалась за отца так крепко, что когда японские солдаты потащили ее в сторону, вместе с Бабочкой они волокли и ее отца. Японец прикрыл смущение вспышкой гнева, выхватил из висевшей на поясе кобуры пистолет. Струсивший Ху Гунцы, понимая, что ситуация не сулит ничего хорошего, решил, что для него будет лучше, если он отцепит дочь. Его вторая жена, мать Бабочки, проявила удивительную для женщины храбрость. Она, заливаясь слезами, бросилась к ногам стоявшего в оцеплении японского переводчика.

– Спасите мою дочь, спасите ее! Она просто высокая и выглядит взрослой, а так она – дитя дитем…

Переводчик попятился и ничего не ответил. А солдат подскочил к матери Бабочки, схватил ее за шиворот и воткнул ей в спину нож. Тело несчастной женщины обмякло, а солдат принялся срывать с нее одежду.

Когда Ху Гунцы отцепил руку дочери от своего халата, он даже не мог предположить, чем все закончится. Самое страшное было впереди. Один из японских солдат взгромоздился на его дочь, другой схватил Ху Гунцы за волосы, чтобы тот под крики дочери смотрел на происходящее. Но Ху Гунцы крепко зажмурил глаза.

Вечером японские солдаты покинули деревню, и стук копыт их лошадей затих в темном лесу. Жители деревни мокли под моросящим дождем у кромки гумна. Я увидел, как Бабочка поднялась с земли, к голым грязным ногам прилипла рисовая шелуха, волосы спутались. Ее мать лежала рядом с деревянным вальком, лицо было закрыто задранным ципао. Не говоря ни слова, Бабочка подошла к матери, взяла ее на руки и медленно, еле-еле переставляя ноги, побрела к своему дому, время от времени падая в грязь. Люди молча наблюдали за происходящим, а черная собака, виляя хвостом, тащилась за Бабочкой, принюхиваясь к кровавому следу на земле.

Бабочка положила тело матери на кровать, затем разбила масляную лампу и подожгла постель. Служанки бросились к Бабочке, чтобы остановить ее, но красный свет от занимавшегося пламени уже озарил ее фигуру. Спустя несколько дней, когда ее служанки вспоминали увиденную ночью сцену, на их невыразительных лицах угадывался стыд.

Под моросящим дождем огонь разгорался все сильнее и сильнее. Густой дым клубился над деревней, и порывы ветра уносили его вдаль. Усадьба горела ярким, ослепительным пламенем. Служанки побежали к реке, чтобы набрать воды и потушить пожар, но Ху Гунцы остановил их.

– Пусть себе горит, – тихо сказал он.

Ху Гунцы долго стоял, как одинокое дерево под дождем, словно еще не оправился от пережитого несчастья. Пожар, казалось, разжег неудержимую страсть женщин, толпившихся у реки, которые, глядя на пламя, вздымающееся все выше и выше над гофрированным небом, истошно голосили от боли и страдания.

Муж Бабочки, усатый парень, под непрерывные крики деревенских женщин незаметно улизнул из Дунъи.

Пожар продолжался до середины следующего дня. Дом Ху Гунцы сгорел дотла, а река за деревней покрылась слоем пепла. Жители деревни подумали, что Бабочка погибла в огне, и были потрясены, когда ослепшая девушка появилась на деревенской улице. Опираясь на бамбуковую палку, она, как старуха, брела в лучах апрельского солнца, прощупывая дорогу впереди. От пожара у нее сгорели волосы, поэтому она повязала голову синим платком, а ее лицо и шея были покрыты сизо-коричневыми пятнами ожогов.

Пробираясь вперед, Бабочка поворачивала голову то вправо, то влево. Иногда она останавливалась без видимой причины, чтобы уловить движение вокруг себя. Ее настороженное поведение напомнило мне тот день, когда я увидел ее у реки год назад. Мне казалось, что два солнечных дня очень похожи и в то же время один стал причиной, а второй – следствием.

А потом начался сезон дождей, и я часто видел враз постаревшего Ху Гунцы, блуждавшего среди руин своего особняка. Время от времени он с потерянным лицом рассматривал свои руки. Эта внезапная и страшная трагедия полностью стерла давнюю неприязнь между местными женщинами и Бабочкой. Деревенские плотники быстро отстроили в лесу к западу от деревни соломенную хижину, в которой поселились отец с дочерью. Женщины тайком приносили им еду и одежду.

Через несколько дней в Дунъи из города приехала одна из тетушек Бабочки. Она привезла деньги и ткани, ее сопровождал мужчина средних лет. Добрая женщина, изъясняясь весьма витиевато, предложила племяннице снова выйти замуж, но когда Бабочка ответила, никто не поверил своим ушам:

– Если непременно надо выдать меня замуж, то только за одного человека – за моего отца.

Ее слова не давали мне покоя долгие годы. Я не понимал, была ли эта фраза признаком безумия Бабочки или это был горький сарказм, который она адресовала своему отцу – ведь он спохватился слишком поздно. Я думаю, что Ху Гунцы, как и я тогда, ничего не понял. Но после слов Бабочки он заплакал, как ребенок.

Однажды на рассвете этот несчастный старик тихо покинул Дунъи, переполнившись стыдом, который ему не суждено было смыть до конца жизни.

Я встретил его как-то раз осенью на второй год после моего возвращения в Майцунь. Он плелся в сторону деревни по тропинке, которая шла среди хлопковых полей. К тому времени его волосы совсем поседели. Держа в руках старую соломенную шляпу и патру[20], Ху Гунцы ходил от дома к дому и просил милостыню.