Два года, проведенные мною в Дунъи, стали частью моих безмолвных воспоминаний, которые теперь, на закате жизни, я перебирал. Эти яркие женщины были подобны цветам, распустившимся слишком сильно, словно в них никогда не было жизненной энергии раскрывающегося бутона, они были легкомысленными и вульгарными и увяли под солнцем и дождем, тихо скукожившись.

Снова повалил снег. Часы на стене тикают, издавая чистый и приятный для уха звук – характерные удары молоточка по металлу. Мое сердце уже не успевает за часами. Стрелки движутся медленно, почти по инерции, как будто в любой момент могут остановиться, и я подумал, что механизм, возможно, заржавел.

Я смотрю в окно и за пеленой летящего снега вижу Цитру. Девушка, одетая в пальто травянисто-зеленого цвета, стоит под навесом в конце улицы, рядом со стариком, продающим воздушную кукурузу. Он раздувает мехи и трясет сковороду, время от времени поглядывая на циферблат, вмонтированный в крышку.

Возле широкой дороги с западной стороны деревни электрик подсоединяет провода к столбу, сумка с инструментами болтается у него на поясе, и я переживаю, что под натиском ветра и снега он свалится в сугроб, – я всегда боялся, что он упадет с неустойчивой стремянки.

Наблюдая за электриком, я вспомнил один случай. Зимой, когда нас с Дуцзюань прогнали из Финикового сада, во все дома в Майцуни провели радио, но в деревянной халупе, где мы ютились, стояла звенящая тишина. Дуцзюань несколько раз просила деревенского электрика установить в нашей развалюхе динамик, но он отказывался под предлогом, что далеко тянуть провода. Но Дуцзюань не забывала про радио ни на секунду. Под Новый год Дуцзюань отправилась на рынок торговать кроличьим пухом. Когда она вернулась домой, уже стемнело. Я увидел, что жена прижимает к себе какой-то предмет, завернутый в платок. Дуцзюань радостно водрузила свою покупку на стол, развернула платок, и я понял, что это радиоприемник.

Дуцзюань в силу своей необразованности даже не представляла, как и откуда возникают звуки, идущие из радиоприемника. Однако наш интерес к новому приобретению длился недолго. Уже в восемь часов вечера передача, в которой подводились итоги года, принесла нам тревожные вести. С того момента, как мы услышали их, и до того момента, когда меня под конвоем загрузили в машину и увезли на перевоспитание в трудовой лагерь Юэхэ, прошло меньше трех месяцев.

Суеверная Дуцзюань нисколько не сомневалась, что источник всех наших бед – радиоприемник, который она купила на рынке. Много лет, до самой смерти, она держала его запертым в том же деревянном ящике, где хранила свою одежду.

Я снова включил радио. Раздалось шипение – батарейка села. Я вынул ее и положил на печку. Я несколько раз просил Цитру купить для меня пару новых батареек, но она все время забывает о моей просьбе.

Цитра появляется у меня все реже и реже. Сначала она приходила каждый день, иногда по нескольку раз за день, и я рассказывал ей что-нибудь о своем прошлом, хотя она не всегда меня слушала. Потом она стала приходить уже раз в два дня, а зимой – даже реже, потому что принесенная еда на холоде долго не портилась и я мог питаться этими запасами несколько суток.

Но я-то привык каждое утро, лежа в постели, слушать, когда же раздадутся ее шаги. И теперь эта перемена в ее поведении не давала мне покоя. Хуже того: бывало, что она и вовсе не приходила, но я отчетливо слышал знакомые шаги, подходил к окну и отдергивал занавеску, чтобы выглянуть на улицу со своего чердака. Иногда же, наоборот, Цитра появлялась внезапно, а я, погруженный в дремоту, пропускал этот момент.

Каждый раз, приходя ко мне, Цитра немного менялась. Ее наряды становились более яркими, взгляд – более сосредоточенным, она стремительно росла, а чуть приоткрытые губы казались пухлее и мягче.

Я постоянно забываю, сколько Цитре лет, хотя она много раз говорила мне. Порой я пытаюсь вычислить ее возраст: прабабка Пуговка – дед – отец – Цитра. Эта скучная и простенькая математическая задачка быстро выматывает меня. Нынешняя метель похожа на все предыдущие, и я уже потерял ощущение времени. Например, теперь я нередко путаю Цитру с Пуговкой из моих воспоминаний, но при ближайшем рассмотрении их лица все-таки отличаются: скулы Цитры четче и пропорциональнее, а если сравнивать ее лицо с лицом Пуговки, то мордашка Цитры напоминает скорее старинный предмет мебели, с которого сняли лишние детали.

Я уже начал привыкать к отчужденности Цитры. Ее нетерпеливость еще раз показала мне, что она ненавидит этот стариковский запах в моей комнате.

Теперь она проводит здесь все меньше и меньше времени, и, соответственно, тот ее образ, который возникал в моих снах, становится все более незыблемым. Однажды, заправляя мою постель, Цитра заявила, что, возможно, вскоре не сможет ухаживать за мной. Когда я поинтересовался почему, она повысила голос, думая, что я плохо слышу:

– Вы все равно не поймете!

Наконец-то я услышал от нее подобный тон. Я и боялся, и ждал этого: ее слова прозвучали жестоко, но казались правдой.