Я хорошо помню эти цветы. Крошечные розовые, белые, абрикосово-желтые бутоны покрывали свесившиеся через забор ветки, выглядывали в щели штакетника, пышными облаками заполняли Финиковый сад и рощи диких груш, прятались между листьями абрикосовых и персиковых деревьев.

Небо было высоко-высоко, апрельское солнце светило сквозь прорехи в черепице и плясало вокруг горшков, выстроившихся вдоль окон. Я слышал, как на чердаке шуршит мамина юбка, приводя в движение прохладный воздух, а по мрачной комнате плывет печальный флер.

Мама прислонилась к окну и смотрела на улицу. Деревья во дворе обросли новыми ветвями, лепестки цветов бесшумно, как хлопья снега, опадали на ветру, а в тени колыхалось зеленое море сорняков. Двор был пуст. Отец еще не вернулся.

Мама говорила, что эти сморщенные цветы так же жалки, как и люди. Она терпеть их не могла. В первые месяцы нашего пребывания в Майцуни ароматы цветов изо дня в день терзали ее тонкое обоняние. Казалось, цветы живут какой-то своей жизнью, и в маминых снах они длинными вереницами текли из дверей борделей и арок театров к изголовью ее кровати.

Мама рассказала мне, что когда она срывала камелию, то разбила фарфоровую вазу. Теперь же, орудуя мотыгой, она избавляла двор от полевых цветов, и я тайком пробирался в рощу у берега канала, чтобы полюбоваться ими.

Я с тоской смотрел на голубые цветы, которые обвивали стволы деревьев, карабкались по ветвям, тонкие, ломкие, как цветы баклажанов и конских бобов, неспособные выдержать вес даже одной-единственной пчелы.

Я подумал: а почему, когда я лежал у реки за деревней Дунъи, ожидая в дремотной тишине смерти, перед моими глазами вдруг возникло лицо Хуар? Я снова и снова размышлял над ее именем – Цветок, – вспоминал скромную и теплую улыбку и чувствовал, как боль в моем теле постепенно исчезает.

У меня никогда не хватало смелости заговорить с ней – она была почти вдвое старше меня, – но в глубине души я так любил ее, что Хуар, обо всем догадавшись, не говоря ни слова, провела меня через полуразрушенный двор. В кустах жужжали пчелы, а мы обошли ульи и направились к ее комнате.

Комнату Хуар наполнял характерный запах той весны, а солнечный свет, пробиваясь через окно, окрасил все в алые тона. Когда Хуар подвела меня к кровати, половицы заскрипели. Она что-то сказала мне, но я не расслышал. Задумавшись, она легонько царапала ногтями шелковистую поверхность постельного белья, на лице ее играла улыбка, как в день свадьбы, когда она выходила из паланкина, и эта улыбка была одновременно и кокетливой, и распутной.

Раздеваясь, я никак не мог расстегнуть пуговицу на поясе. Тогда Хуар повернулась и подошла ко мне, и я уловил аромат и теплоту ее дыхания.

В смятении я нырнул под одеяло, все глубже зарываясь в мягкую постель, и ноги Хуар обвили меня. Я отчетливо слышал кашель ее парализованного мужа, который дни напролет сидел, прислонившись к персиковому дереву. Моя рука снова и снова гладила одеяло, и вдруг я ощутил приступ необъяснимой печали, и у меня ручьем полились слезы.

Дыхание Хуар становилось все громче и прерывистее и постепенно превратилось в рыдания.