Это случилось в 1937 году. Ночью шел снег, а на рассвете протрубили сбор. Пока мы строились, солдаты переговаривались между собой, и я почувствовал, что грядет очень важное событие.
Это событие было засекречено, поскольку, когда нам отдали приказ срочно собраться у реки Лянма у подножия горы Цишань, то обязали взять с собой военные барабаны. Пока мы двигались к месту дислокации, падал густой снег, по небу быстро неслись темные тучи. Командир, ехавший верхом, придал своему лицу торжественное выражение, а по пустынным снежным равнинам расползалось шуршание, которое мы издавали, совершая марш-бросок.
Мы расположились у реки Лянма и почти сразу увидели каких-то людей, перебирающихся через гору Цишань. Сначала показался солдат с флагом, который, шатаясь, поднялся на вершину и встал под сосной. Следующим на гору вскарабкался человек в форме офицера. В руках у него была винтовка, и он что-то кричал. Еще через некоторое время на вершине появилась плотная толпа солдат, которые несколькими колоннами начали спуск.
К полудню солнце осветило своими лучами все вокруг. Постепенно мы смогли рассмотреть, какого цвета ватники у спустившихся с горы солдат. Перебинтованные и окровавленные, солдаты из последних сил тащились по берегу реки в нашу сторону.
Эти люди, которых только что вывели с поля боя, выглядели так, словно им крупно не повезло: большинство хромало, почти у всех на перевязях висели перебитые руки, целых конечностей не было практически ни у кого. Эта грозная дивизия, которая столько лет была нашим противником и еще совсем недавно наводила ужас на наши бригады, теперь, в таком растрепанном виде, выглядела весьма жалко. Поэтому, когда они приблизились к нам на расстояние шестидесяти-семидесяти метров, мы, не дожидаясь команды, начали злорадствовать и бить в барабаны.
Но наше веселье длилось недолго. Вскоре командир зачитал приказ о реорганизации двух наших подразделений.
Солдат есть солдат, и волей-неволей он, повинуясь приказу, должен убедить себя в том, что эти люди, еще вчера бывшие для него смертельными врагами, а сегодня понуро стоящие в центре лагеря, в одночасье стали его братьями по крови. Сколько лет мы напрасно воевали с этими людьми, словно наше противостояние было всего лишь недоразумением. Командование распорядилось встретить сдавшихся солдат со всеми почестями. Мое чутье военнослужащего подсказывало мне, что за этим событием скрывается что-то очень важное, о чем пока никто не знает.
Вскоре мои догадки подтвердились: японцы должны со дня на день начать наступление на китайскую армию.
Эту новость принесли солдаты, которых приняла наша дивизия, и она тут же разлетелась по всем казармам и стала предметом ежедневного обсуждения.
В первые несколько дней после объединения между солдатами нередко возникали конфликты: мы были вынуждены освобождать для вновь прибывших места в наших и без того переполненных палатках и делиться с ними своими сухими пайками, которые мы прятали в постельных принадлежностях. Все это усиливало разногласия и враждебность в лагере, и произошло несколько незначительных стычек. Однако вскоре атмосфера разрядилась, и в итоге мы научились неплохо ладить друг с другом.
От прежнего высокомерия и заносчивости новых солдат не осталось и следа, но мы не забыли, как они, укрывшись за городскими стенами, стреляли в нас и их пули попадали в сердца наших ребят. Постепенно все мы осознали, что эти люди такие же бедолаги, как и мы. Некоторым из этих бородатых зачуханных мужиков шел уже шестой десяток лет, кое-кто из них продолжал вышивать имена своих жен на обшлагах мундиров или носил в кармане прядь женских волос, а когда речь заходила о родных местах, они обливались горючими слезами.
Офицеры относились друг к другу еще более странно. Они редко разговаривали, а во взглядах читалась настороженность и опаска. Иногда, чтобы показать окружающим, что примирение двух армий все-таки произошло, офицеры могли сыграть возле своих палаток партию-другую в шахматы прямо на солнцпеке.
На рубеже лета и осени пришло известие о том, что японцы начали наступление. Наши войска находились в непосредственной близости от противника, однако вместо приказа двигаться в направлении врага мы получили приказ о передислокации на юг.
Наше командование опасалось, что японцы разгадают замысел операции, поэтому мы передвигались исключительно под покровом ночи, и поначалу процесс шел крайне медленно. Первое столкновение с японцами случилось в полдень на пятый день пути. Полк тридцать девятой дивизии нарвался на небольшую группу японцев, пробиравшихся на запад по узкой горной дороге. Бой длился менее часа. Бросив пять или шесть трупов и несколько мешков с мукой, японские солдаты, не горевшие желанием и далее сопротивляться, скрылись в лесу.
Вечером мы прибыли в деревню, разграбленную японцами. Боевой дух, который только-только обрели наши солдаты, развеялся как дым, поднимавшийся над горной деревушкой. Бледно-голубые клубы просачивались в глубину леса и уплывали вдаль, влекомые едва ощутимым южным ветром. Деревня, казалось, дремала в неподвижном, застоявшемся воздухе. Запах риса, качающиеся на ветру софоры, пару раз прокричавший в конце улочки петух – все это создавало иллюзию некоего несоответствия.
У пруда на окраине деревни лежала мертвая женщина, обнаженная ниже пояса. На бельевой веревке, натянутой между двумя деревьями, висела заплатанная одежда, и с нее на землю капала вода. Под деревом валялось пустое корыто, стиральная доска и валек для выколачивания белья. Видимо, женщина развешивала выстиранную одежду, когда в деревню нагрянули японцы.
На рисовом поле у реки в мутной воде виднелись фигурки нескольких крестьян – издалека можно было подумать, что они собирают урожай.
Вдоль пруда ехала повозка. Возле тела женщины она остановилась. Солдат, управлявший лошадью, нетерпеливо махнул в нашу сторону хлыстом и велел погрузить тело на повозку. Мы перетащили труп и прикрыли его сеном. Повозка со скрипом тронулась. Чжун Юэлоу, который тоже ехал в этой повозке, смотрел то на мертвую женщину, то на меня, словно собирался что-то сказать, но так ничего и не вымолвил.
Женщина лежала, прикрытая сеном, сжимая в руке узорчатый платочек. На вид ей было лет двадцать, вокруг талии повязан красный фартук с цветами, лицо бледное, а выражение боли, застывшее на нем, скорее, напоминало невольную улыбку: уголки рта вздернуты, как будто она приоткрыла рот, чтобы с кем-то поговорить. Вечерний ветер ерошил сено у нее на животе, а сверху роняли лепестки софоры.
Отблеск заходящего солнца отступал от разрушенной стены, луна взошла над далекими золотистыми полями, и таинственная, безмолвная ночь медленно опускалась на окрестности, поглощая все вокруг.
Тело погибшей женщины, залитое лунным светом, настолько отчетливо напомнило мне Дуцзюань, что, когда я увидел его, я едва удержался, чтобы не закричать. Мне даже показалось, что я слышу пронзительный вопль, рвущийся из далекой серой равнины и расколовший бледное небо.
Много ночей после этого случая, лежа ранним летом на голой земле, под шелест крыши палатки, я снова и снова видел во сне убитую женщину, видел ее тонкие руки и ноги, сгибающиеся, как горящие в очаге ветки, слышал ее голос, звенящий, как кузнечные мехи. В моих снах она представлялась то матерью, то Пуговкой, то Дуцзюань. Мне снилась Дуцзюань, которая, склонившись над бочкой с водой, жадно пьет, и в этот миг к ней приближается японский солдат, а Дуцзюань поворачивается и улыбается, даже не вытерев рот, – я никогда раньше не видел, чтобы она так лучезарно улыбалась. Затем ее брюки слетали с нее, словно пепел на ветру…
В те удушливые военные годы Дуцзюань оставалась для моего беспокойного сердца единственным убежищем, нежным бутоном, а я был насекомым, которое заблудилось на распустившейся ветке и жадно ищет дорогу, чтобы снова попасть в чашечку ее цветка.
По дороге на юг мы с Чжун Юэлоу серьезно поссорились. Мы ехали верхом друг за другом по голым холмам Хуайнаня. Сейчас эта ссора кажется мне бессмысленной. Я уже и не помню, что такого я ему сказал.
В те дни ко мне вернулась моя детская депрессия, от которой я так и не вылечился. Тогда на нас наступали японцы, и, заметив мой подавленный вид, Чжун Юэлоу заподозрил, что я не на шутку испугался. Он решил разбудить дремавшую во мне долгие годы отвагу, но я ни на что не реагировал и молчал с какой-то грустной отрешенностью.
Чжун Юэлоу, несмотря на то что был военным врачом, не слишком активно пытался решать непростые задачи военного времени: он не утруждал себя организацией бригад скорой помощи, подготовкой носилок или получением необходимых медикаментов от местных властей. Наоборот: он, казалось, внезапно увлекся военным делом и несколько раз приезжал к нам в лагерь, чтобы принять участие в учениях. Буквально за месяц он освоил стрельбу из пулемета и пушки. От его былого цинизма и лени не осталось и следа. Нападение на Китай японцев придало смысл всем его поступкам, и теперь он хорошо спал, лицо его сияло свежестью, он нередко вставал до рассвета, шел к ручью, брился скальпелем – тогда как прежде у него и привычки умываться толком-то не было, – а затем, под звуки утреннего горна он приступал к учениям вместе с боевыми подразделениями.
Эти перемены взбодрили его преждевременно постаревший организм, а я, по мере того как росло наше с Чжун Юэлоу недопонимание, остался один на один со своей черной депрессией.
В ноябре того же года наши войска прибыли в Тунчжоу. Однажды дождливым утром я отправился на рынок, чтобы купить сигарет, и на углу какой-то улицы встретил группу студентов, которые вышли на демонстрацию. В руках они держали разноцветные треугольные флажки, а голоса их охрипли от многочасового скандирования лозунгов. Лица студентов были напряженными и торжественными, молодые люди с трудом сдерживали волнение.
Я с папиросой во рту стоял на дождливой улице и смотрел на митингующих студентов. Через какое-то время студенты сгрудились вокруг меня. Одна девушка предложила мне выступить с речью об антияпонском сопротивлении. Я поколебался с минуту, и они повели меня на сцену, которую соорудили перед аптекой.
Не успел я занять место на сцене, как из ближайших лавочек начали подтягиваться люди. Это привлекло внимание прохожих, которые с любопытством оборачивались на нас, прежде чем присоединиться к толпе.
Я впервые столкнулся с такой ситуацией. Количество зрителей перед сценой росло, а мое сердце опускалось куда-то в желудок. Один из студентов запрыгнул на сцену, достал откуда-то зонтик и, протянув его мне, шепнул на ухо:
– Господин офицер, начинайте!
Возвышаясь над темной толпой, неподвижно стоявшей под дождем, я разволновался, прокашлялся и заговорил:
– Сограждане…
Едва это слово слетело с моих губ, толпа мгновенно умолкла, собравшиеся вытянули шеи и не сводили с меня глаз. В этот момент мне в голову пришли сразу две мысли. Во-первых, после этого не слишком удачного вступления я волей-неволей буду вынужден произнести свою «речь». Во-вторых, я понял, что я растерялся, не знаю, что говорить, и только чувствую, как слова, которые хотел бы сказать, сжимаются в моих кишках и пропадают там, в то время как разум остается пустым.
– Сограждане…
– Папиросу выкинь! – раздался из толпы густой бас.
Я вмиг сообразил, что в разгар национальной трагедии курить на глазах у публики папиросу за папиросой – поступок и правда неуместный, поэтому тут же повиновался прозвучавшему призыву.
Я заметил, что две короткостриженые студентки с красными повязками на руках стоят в первом ряду и, улыбаясь, смотрят на меня. Я очень хотел сказать что-то важное, но все сильнее волновался, а потому не мог подобрать ни слова, и лица студенток начали медленно вытягиваться, первоначальное ожидание постепенно превращалось в разочарование и злость, тонкие брови, похожие на ивовые листики, поползли вверх, и мое отражение в стеклах очков девушек повергло меня в ужас.
В этот момент на сцену выскочил молодой человек с шарфом на шее и с серьезным видом начал задавать мне вопросы.
– Офицер, вы ненавидите японцев, не так ли?
– Конечно, я ненавижу их! – немедленно отозвался я.
– Тогда почему вы ничего не говорите?
– А что говорить-то?
Из толпы раздался взрыв хохота.
– Да он предатель! – крикнул кто-то.
– Долой предателя!
У меня дрожали ноги. Из-за плохого обеспечения обмундирование наших солдат и офицеров было слишком легким, и сейчас под дождем, на холодном ветру, меня охватил такой озноб, что унять его никак не получалось. Чем больше я нервничал, тем сильнее меня трясло, и со стороны могло показаться, что я и правда замышляю что-то недоброе. Потом я и сам задумался, уж не предатель ли я, будто действительно совершил что-то недостойное.
Наши войска, двигаясь на юг, остановились на берегу неширокой реки. Вестовой привез известие о падении Шанхая. Он сообщил, что от наших войск до японских позиций менее трех дней пути. От усталости, вызванной долгим переходом, вестовой потерял сознание, как только закончил говорить, и его рыжий конь зафырчал, стуча копытом по темно-коричневой земле.
Была середина зимы – то моросил дождь, то светило солнце. На широкой равнине на противоположном берегу реки притаилась полуразрушенная деревня – это и была Дунъи. Однако вместо того чтобы войти в деревню, мы разбили лагерь на берегу. Вскоре мы получили приказ держать оборону в этом районе, чтобы помешать японцам атаковать Нанкин. Через день к нам присоединились войска, выведенные из-под Шанхая и от реки Сучжоухэ. Это сразу утроило нашу численность.
Через несколько дней стало известно, что Нанкин готов держать оборону и выставить войска вдоль линии Чжэньцзян, Гаоцзы и Люхэ, чтобы обеспечить свою безопасность. Командование фронтом возложили на генерала Тан Шэнчжи.
Эта новость стабилизировала обстановку в армии и сделала Тан Шэнчжи героем, перед которым военнослужащие слепо преклонялись. Месяц спустя, когда я, тяжело раненный, лежал на мельнице в деревне Дунъи, я узнал, что Тан Шэнчжи бежал в Сюйчжоу на поезде сразу после битвы за Нанкин, и у меня перед глазами возникла картинка: вот генерал ведет своих солдат на штурм высокой городской стены.
На этой голой, безлюдной равнине мы не могли найти никаких укрытий и были вынуждены рыть окопы. К началу битвы работа была завершена лишь наполовину.
В то утро костры в лагере еще горели, потому что окрестности заволокло густым туманом. Мы сидели у софоры и собирались завтракать. Старший повар в полотняном фартуке, держа в руке деревянный черпак, подошел к кипевшему на огне котлу, чтобы раздать нам кашу, – и вдруг застыл на месте. Его глаза широко распахнулись, он шагнул вперед и рухнул на землю. Раздался свист пуль, рассекавших холодный воздух, несколько пуль пробили котел, и каша, булькавшая в нем, потекла через образовавшиеся дырки.
Японцы начали наступление. Мы бросились в окопы, но в туманной серой мгле ничего нельзя было разглядеть. Когда из-за деревьев поднялось солнце, а туман в пролесках окончательно рассеялся, мы увидели на горизонте распростертых на земле японских солдат. Они лежали плотной массой, а подкрепление продолжало прибывать к ним непрерывным потоком.
После полудня японцы предприняли первую атаку. Под прикрытием артиллерийского огня они, скрючившись в три погибели, шаг за шагом приближались к нашим позициям. Вереница лошадей двигалась по полю, их копыта скользили – ночью прошел дождь. Над нами проносились взрывные волны, а пули, градом сыпавшиеся на нас, жужжали, как пчелы. В воздухе одновременно ощущались запахи дыма, гари, земли, запах утренней свежести и солнечное тепло.
Один солдат рядом со мной дрожал, как от озноба, и что-то непрерывно бормотал себе под нос. За все время он не сделал ни единого выстрела, только ползал по окопу от укрытия к укрытию, и наконец на него обратил внимание командир дивизии, который наблюдал за противником в бинокль. Не говоря ни слова, командир подошел к солдату и выстрелил ему в живот – солдат упал на колени и обхватил руками ноги командира.
Трусость солдата взбесила командира, и он отдал приказ защищать позиции до последней капли крови. Я осознал, что ужас приближающейся смерти страшнее, чем сама смерть. На войне смерть может настигнуть тебя в любую секунду – я это понимал, но меня все равно охватила дрожь, потому что я с самого начала не был готов умереть именно в этот момент, под теплыми лучами полуденного солнца.
Атака японцев продолжалась до глубокой ночи. Снова пошел дождь со снегом, и красноватое пламя от артиллерийских выстрелов освещало косые струи дождя. Наша оборона начала давать сбои.
Я отстреливался и отступал по холодной равнине, пока не оказался у кромки бататового поля возле реки. Из-за ила и грязи поле превратилось в сплошную жижу. И тут мне показалось, что я получил сильнейший удар камнем по ноге. В глазах у меня потемнело, потом я увидел яркую вспышку, а за ней последовала черная, как вороново крыло, тьма. Звуки выстрелов постепенно затихали и становились все более и более далекими. На мгновение, когда я упал на землю, мне почудилось, что в небе порхают миллионы летучих мышей. И я вспомнил, что давно не ходил по-большому…
Я лежал в зарослях батата, цепляясь за остатки сознания. Я слышал, как надо мной проносились лошади, а мимо текла бурлящая река. Казалось, я плыву по поверхности воды, срываюсь с порогов, водные растения, камни, щепки царапают мою кожу, а тело постепенно тонет в стремительном потоке. До меня доносились обрывки каких-то разговоров, люди перешептывались, голос одного из них был похож на голос Чжун Юэлоу, но при этом он напоминал мне голос отца, а еще больше – мой собственный голос.
Я открыл рот, чтобы крикнуть, но не смог издать ни звука. Не знаю, сколько прошло времени, но мне показалось, что к полю, держа в руках факелы, идут японцы и темные шкуры их лошадей блестят в свете костров. Моя голова промокла, может быть, начался сильный дождь, а может быть, какой-то японец или кто-то еще помочился мне на голову.
Очнулся я в середине следующего дня. Пурпурно-красные лучи солнца слепили глаза, и в этом зареве у меня возникло смутное видение, что в мою сторону, озираясь, движется женщина. Она словно приближалась ко мне, но при этом удалялась.
Я не мог вспомнить, где нахожусь в данный момент, не мог вспомнить, что было вчера, и даже воспоминания о прошлом внезапно испарились. Перед моими глазами замаячили какие-то неясные фигуры, но я не мог разглядеть их лиц. В то же время в моей памяти, как мгновенная вспышка света, проявилось женское лицо. Не знаю, почему я вспомнил ее, ведь раньше думал, что давным-давно забыл.