Я очнулся от крепкого сна как раз вовремя – солнечный свет широким потоком лился через окно. Глаза мои словно бы склеились, я забыл, где вообще нахожусь. Мне казалось, что я все еще в лазарете Чжун Юэлоу, слушаю его разговоры о погоде, вине, шахматах, женщинах. Иногда мне чудилось, что я лежу в деревянном корыте и тихо плыву по течению в темные глубины реки моего детства, усыпанной цветами софоры.

Такое впечатление, что Финиковый сад пришел в упадок за ночь. Через окно я увидел разрушенную стену, развалившиеся беседки, скрытые за деревьями, а дальше – поля риса и хлопка, белеющего спелыми коробочками. На великолепных ровных делянках виднелись редкие подсолнухи, порой неотличимые от чучел, стороживших посевы под осенним ветром.

Во дворе шелестели деревья. Саженцы, высаженные в Финиковом саду давным-давно, стали высокими и толстыми и теперь шумели своими кронами. Я уже не помнил, какие из них посадила мама, а какие – Пуговка и мы с Дуцзюань. Я как будто снова увидел этих женщин – они негромко переговаривались, вскапывая землю.

Каждое утро я внимательно прислушивался к различным звукам, доносившимся из деревни. Неважно, из какого отдаленного уголка приходил этот звук, но когда он достигал моих ушей, то превращался в гулкий шум. Это стало для меня способом связи с внешним миром.

Я умираю. Для деревенских жителей я, возможно, уже давно умер. Почти для всех людей смерть – пугающее событие, поскольку люди боятся, что внезапное прекращение жизни лишит их всех удовольствий. Иногда этот страх связан и с тем, что люди не могут понять, в какой момент закончится их жизнь.

Ситуация чем-то похожа на выступление фокусника в сельской местности: зрители с самого начала знают, что для них подготовил артист, но все равно боятся пропустить даже мельчайшую деталь представления.

В деревнях неприятие и страх смерти часто связаны с рядом непонятных табу, которые постепенно превращаются в целый набор причудливых обычаев и ритуалов. Эти обычаи словно подводят для смерти черту, ограничивая поведение и язык людей. Именно так мы и понимаем, что между жизнью и смертью есть только один барьер, и как только он будет преодолен, цветок жизни немедленно увянет.

Теперь эта преграда передо мной разрушена. Смерть растекается по моим жилам. Я чувствую ее присутствие каждый миг.

Два дня я спал на чердаке в северной части Финикового сада. Односельчане приходили в мой дом и уходили, одни сменялись другими. Своим затуманенным сознанием я понимал, что некоторые люди наведывались в мой дом по нескольку раз. Они по очереди проходили мимо моей кровати, щупали мой пульс, приподнимали мои веки, теребили мое тело, чтобы проверить, жив ли я, а затем лениво констатировали, что я умер.

Помер, помер.

Помер, помер.

Меня смущал их тон. В нем не было ни радости, ни печали, словно они обращались к чужестранцу – стараясь не показывать своего равнодушия, но и не предлагая остаться.

Некоторые мои односельчане высказывали мысль, что меня уже пора похоронить, но тут вмешался деревенский доктор. Если в деревне и был человек, с которым я постоянно общался в последние годы, так это он. Но сейчас даже его тон оставался холодным.

Единственным человеком, которого по-настоящему опечалила бы моя смерть, стала Цитра, от природы добрая, но по молодости совершенно неопытная. Девушка, готовая скрасить последние дни умирающего старика, должна иметь золотое сердце, но при этом не отличаться особой сообразительностью.

Давным-давно, когда моя мать лежала на смертном одре, она вдруг попросила позвать меня к ее постели. Мама сказала, что за эти несколько дней поняла кое-что важное. Якобы она наконец-то осознала, почему люди перед смертью должны испытывать столько невыносимых мучений, к которым они постепенно привыкают и которые одновременно притупляют страх смерти. Тот, кто долго трепыхается в паутине болезни и боли, испытает радость от смерти, как от прихода нового дня. Когда мать говорила мне это, я видел, что ей очень хочется исчезнуть, нырнуть в темноту смерти, как будто ей надо спешить на какой-то праздник.