Чанъян – крупный город, расположенный в направлении северо-западной границы Китая. С древних времен Чанъян стоял на берегу реки, выполняя роль почтовой станции на легендарном Шелковом пути.

Наша армия осаждала город целых три месяца. Четыре раза подряд штурмовые бригады атаковали город, и четыре раза противник отбрасывал их назад.

В самый разгар «перетягивания каната» полк, в котором я служил, получил особое задание. Нам было приказано, вооружившись мотыгами и лопатами, затаиться за городом и, дождавшись передышки (зачастую это случалось по ночам), закопать трупы наших погибших солдат на поле. Осада была длительной и очень жестокой, наши силы истощились, и командование постоянно перебрасывало сюда все новые и новые резервы. При виде разбросанных повсюду трупов новобранцы приходили в ужас и начинали крутиться, словно гироскопы, ведя из винтовок беспорядочную стрельбу, а затем разбегались кто куда, не осмеливаясь даже приблизиться к стенам штурмуемого города.

Командир, руководивший осадой, был глубоко уязвлен.

– Несколько смертей – это еще ерунда, – сказал он однажды, изрядно приняв на грудь, – но при виде таких потерь с нашей стороны враги животы надорвут от хохота.

Идею захоронить трупы высказал один штабной офицер, который рассуждал примерно так: трусливых новобранцев – бывших крестьян – необходимо убедить, что никаких смертей на войне не бывает.

Таким образом, на наш батальон возложили обязанности похоронной команды. Менее чем за месяц мы перелопатили все каменистое поле за городскими стенами – да так, словно собирались выращивать здесь пшеницу, – а закопанные трупы вернули высохшей земле рыхлость. Земля стала мягкой, как войлок, по ней даже было трудно ходить, а кое-где из-под земли начинала просачиваться гниющая, но еще не запекшаяся кровь. Кольцо осады сжималось, трупов становилось все больше – они накапливались, как груды песка, и нам приходилось оттаскивать их на ослах подальше от городской стены, чтобы закапывать на другом месте.

Захоронение трупов оказалось не таким уж легким занятием, как думалось нам вначале: нередко случались вывихи рук или по нашей похоронной команде открывали стрельбу из осаждаемого города. Но хуже всего дело обстояло с тяжелоранеными солдатами. Иногда, как только мы закапывали их, они разгребали рыхлую почву и выползали из-под земли, как цикады из кокона, поэтому нам приходилось засыпать их еще бо́льшим количеством земли. Однако найти на этом гравийном поле горсть земли было сложнее, чем золото.

Утром на третий день после взятия города Чанъян я снова увидел Чжун Юэлоу в лазарете, который развернули в храме.

Чжун Юэлоу сильно похудел, а его смуглое лицо выглядело так, словно он страдал от какой-то тяжелой болезни. Впрочем, бо́льшую часть времени, что мы провели вместе, он, как всегда, был спокоен, улыбался и часто рассказывал мне любопытные истории. Иногда он говорил на вполне серьезные темы – например, рассуждал о романе «Сон в красном тереме»[19]. Иногда мы играли партию-другую в шахматы, и тогда мы просто молчали.

Как-то раз я пришел к нему в лазарет днем – на столике для курильниц он оперировал солдата. Увидев меня, Чжун Юэлоу опустил маску, чтобы было удобнее разговаривать.

Солдат лежал на спине, глаза его были полуприкрыты, он тяжело дышал, и казалось, что он вот-вот умрет. Рана на его ноге гноилась, а обмотка насквозь пропиталась кровью.

Чжун Юэлоу принялся разматывать обмотку. От крови и грязи ткань заскорузла, и Чжун Юэлоу с силой отрывал ее от ноги раненого.

– А что у тебя с женщиной, которую я видел с тобой возле театра? – спросил он.

– Ничего.

– Что значит «ничего»? – Чжун Юэлоу остановился, чтобы перевести дух. Нога раненого солдата непроизвольно дернулась.

– Я велел ей лечь на кровать, но она наотрез отказалась, вот и все.

– А ты заплатил ей?

– Да.

– Нельзя платить женщине заранее. – Чжун Юэлоу повернулся ко мне. – Иногда, если ты слишком добр к женщинам, они смотрят на тебя свысока.

Меня совершенно не интересовала эта тема – я хотел поговорить с ним совсем о другом. Я хотел рассказать ему, что мертвецы, которых я несколько дней назад похоронил в поле за городом, теперь преследуют меня: я часто вижу во сне их синие лица, мрачную белую луну, висящую над стенами крепости, горящие костры и закопанных солдат – они тянут ко мне руки из земли, а я срезаю их лопатой, но они снова и снова прорастают, как молодые побеги бамбука после дождя.

– Такая женщина! – вздохнув, сказал Чжун Юэлоу.

Он уже размотал обмотку и, подержав ее в руке, небрежно бросил в бамбуковую корзину, полную ватных тампонов и грязных бинтов. Чжун Юэлоу попросил медсестру снять с раненого солдата брюки. Поколебавшись, медсестра подошла к столу.

– Наверное, ты слишком торопишься, – продолжал поучать меня Чжун Юэлоу. – Нельзя просто подойти и спустить с кого-то штаны. Сначала нужно уговаривать женщину, как ребенка, и говорить ей приятные вещи.

Медсестре потребовалось немало усилий, чтобы снять с солдата брюки. На голой худой ноге зияла темная дыра, кожа вокруг раны гноилась. По комнате распространился неприятный рыбный запах.

Я услышал знакомый стук копыт – вереница лошадей процокала по каменной площади перед храмом. Лошадь, шедшая впереди, казалось, была слегка ранена: она хромала, стуча копытами по каменным плитам, из трещин в местах соединения плит вытекали струйки ила и воды. Под ярким солнечным светом всадники выглядели вялыми, их тела раскачивались в седлах из стороны в сторону, время от времени кто-нибудь из них резко вскидывал голову и непонимающе озирался. Темные шкуры лошадей блестели, а в подколенных впадинах собиралась испарина.

– Сначала нужно обсудить с женщиной какую-нибудь ерунду, – продолжал Чжун Юэлоу, – например, рассказать что-нибудь о своем прошлом, поговорить о погоде, о сценарии оперы и тому подобное, но только не о войне. Война – это куча смердящего собачьего дерьма, разговоров о котором никто долго не выдержит. И займи чем-то свои руки в этот момент!

Он обработал спиртовым тампоном рану солдата и вытащил пинцетом налипшую грязь и стебли травы. Несмотря на всю его аккуратность, нога солдата по-прежнему дергалась.

– Потом начни гладить ее личико, шею… – Чжун Юэлоу, казалось, всем своим существом – и телом, и разумом – погрузился в атмосферу того, о чем так образно рассказывал. – Чтобы заниматься «этим», нужно запастись терпением. Если ты прикоснешься к женщине, а она откажет тебе, не стоит силой принуждать ее. Остановись, смени тему – главное, чтобы она от твоих сладких речей утратила бдительность.

Меня начали раздражать его советы, но я долго не мог придумать, о чем же нам с ним поговорить.

Чжун Юэлоу вытер руки спиртом и приготовился извлекать пулю из ноги раненого солдата. Тело солдата судорожно извивалось, отчего столик скрипел и скрежетал. Казалось, что раненый не перенесет операцию.

Чжун Юэлоу просунул пинцет в рану и попытался подцепить пулю. Несколько раз ему это почти удалось, но как только он собирался вытащить пулю, она, словно рыбка, ускользала от него. Чжун Юэлоу, тяжело дыша, вытер рукавом с лица капельки пота.

– Подожди, пока тело женщины не начнет таять, и только потом задирай юбку и ласкай ее. Если ты будешь терпелив, то в конце концов женщина сама уже не сможет сдерживаться, – бормотал себе под нос Чжун Юэлоу. Ассистировавшая ему медсестра, похоже, давно потеряла терпение. Она заметила, обращаясь к Чжун Юэлоу, что раненый, лежащий на столике, возможно, уже умер.

Чжун Юэлоу проигнорировал ее слова и бросил взгляд в сторону двери.

Солнце уже садилось. Несколько монахов, держа в руках четки, шли вдоль монастырской стены. Даже во время войны в монастыре не прекращались регулярные буддийские службы. Из глубины монастыря доносились негромкие звуки барабанов, сопровождаемые торжественными песнопениями и перемежаемые фырканьем лошадей.

Раненый, лежавший на столике для курильниц, перестал шевелиться, и ветер, ворвавшись через дверной проем, подхватил оставшийся перед статуей Будды пепел от благовоний и развеял его по залу.

– Кажется, он действительно мертв, – тихо сказал Чжун Юэлоу.

Он топтался перед столиком, словно не мог решить, нужно ли вытаскивать пулю из ноги уже мертвого солдата. Через некоторое время Чжун Юэлоу удрученно снял синие матерчатые нарукавники, подошел к двери, сел на порог и достал трубку.

Его руки так сильно дрожали, что он долго не мог разжечь огонь.