Тутовая роща, принадлежавшая нашей семье, находилась в долине у подножия гор. На третий год после нашего переезда из Цзяннина в Майцунь, осенью, отец купил ее у крестьянина, занимавшегося разведением тутовых деревьев.

В те годы наша семья жила в достатке, и моя мать разводила гусениц шелкопряда исключительно от скуки, когда ей нечем было заняться. Она выделила под червоводню одно из самых просторных помещений в доме, заказала у местного мастера бамбуковых изделий специальные плетеные поддоны, а затем самозабвенно, с головой погрузилась в это дело. Словно опасаясь, что ее радость разделят другие, она никогда не пускала отца или кого-либо еще в червоводню и только весной, в апреле, отправляла нас с Пуговкой собирать тутовые листья у подножия гор.

В середине весны того года небо постоянно заволакивали тучи и шли дожди. Шелкопряды в червоводне умирали от голода, поэтому когда прояснилось, мы с Пуговкой, взвалив на спины бамбуковые корзины, отправились по раскисшей дороге в тутовую рощу.

Добравшись до места, мы сели на пенек и стали ждать, когда солнце высушит тутовые листья. Все вокруг казалось обновленным, дождь омыл цветущие на холмах груши, и их тяжелые ветви качались на ветру, с гор стекали потоки дождевой воды, неся с собой красноватый ил и песок, просачиваясь между изгородями, а птицы на деревьях щебетали и щебетали и сбивали капли, которые падали мне на лицо. В воздухе витал запах сосновой смолы и аромат выделявшихся через прожилки на листьях соков растений.

Мы с Пуговкой сидели и молчали. Теплый солнечный свет навевал сонливость. У ручья я увидел старика, пасшего скот: он лежал, надвинув на голову рваную соломенную шляпу, и, судя по всему, спал. Чуть дальше по извилистой тропинке двое крестьян вели своих ослов между редкими живыми изгородями. Мне вдруг показалось, что в аромате, наполнившем воздух, скрыт какой-то запах – он был смутным, едва уловимым, как будто я давно его забыл, но в то же время он таился в самом моем нутре. Как только я подумал об этом, словно легкий ветерок пронесся через мое сердце, пробежал по коже и внезапно исчез. Он улетучился, подобно угасающему солнечному свету. Я хотел еще раз насладиться трепетом, который он вызвал во мне благодаря воспоминаниям, но этот ветерок испарился без следа, а от ощущений, оставшихся после него, все внутри меня напряглось.

Пуговка, не говоря ни слова, встала и пошла со своей корзинкой в тутовую рощу, а я снова ощутил ее присутствие и, кажется, увидел ее в ветвях колышущейся шелковицы. Весь день, собирая листья, я не переставал думать об этом. Меня отвлекало щелканье ножниц Пуговки – порой этот звук был неотличим от криков птиц на деревьях. Я прошел в самую середину тутовой рощи, но не нашел там Пуговку. Я бросался к тому месту, откуда доносился звук ножниц, но звук вдруг исчезал, а потом снова появлялся уже в другом месте. Иногда мне казалось, что я слышу его со всех сторон, иногда я даже не мог определить направление, откуда шел звук. В какой-то момент ножницы перестали щелкать, и я увидел Пуговку: она присела у могилы в лесу по нужде. Одновременно и она меня заметила, вскочила, принялась поспешно натягивать штаны и с ужасом уставилась на меня.

Я подошел к ней вплотную и попытался что-то сказать. Я собирался сказать ей, что просто хочу быть рядом, вдыхать ее запах, что так я чувствую себя в безопасности, но не смог вымолвить ни слова. Возможно, ее смутило мое почти дерзкое выражение лица, и она превратно меня поняла. Пуговка изо всех сил вцепилась в свои штаны, попятилась и врезалась в тутовое дерево. Ее испуг заставил меня тут же передумать, но довольно быстро я осознал, что сделаю то, что всегда хотел сделать, но до сих пор не решался.

– Нет, нет, пожалуйста, не надо! – По лицу Пуговки потекли слезы.

Я чувствовал запах пота, исходивший от ее тела и промежности, а также аромат коричнево-красной влажной земли, который растекался по тутовой роще.

Тело Пуговки было напряжено, она крепко сжимала матерчатый пояс штанов, руки и ноги были холодными, и она прерывисто дышала. Ее голос становился все тише, тише, и вскоре она перестала сопротивляться.

На зеленом лугу на склоне холма распустились гроздья словно бы вышитых бархатных цветов, их коралловые соцветия нежно трепетали на ветру, а дальше в лучах солнца блестела тонкая полоска воды.

Обратно мы с Пуговкой шли гуськом, держась друг от друга на некотором расстоянии. Всякий раз, когда я останавливался, чтобы подождать ее, она замедляла шаг. И только когда мы уже подходили к околице в бледных сумерках, Пуговка догнала меня и шла позади, отставая всего на пару шагов. Она положила руку мне на плечо и спросила:

– Ты ведь никому об этом не расскажешь?

Когда я ответил утвердительно, она вымученно улыбнулась, а затем прошептала мне на ухо то, чего я никогда не забуду:

– Кто научил тебя всем этим гадостям?

В то дождливое и сырое лето силуэт Пуговки и кисловатый запах циновки всюду меня сопровождали. После случая в тутовой роще мы с Пуговкой испытывали вполне понятное чувство неловкости, и она часто сознательно, а может быть и нет, избегала меня, но я каждый день видел ее идущей за водой к колодцу, поднимающейся по лестнице на чердак или накрывающей на стол.

Во время обеда наши взгляды нередко встречались, и Пуговка тут же краснела. Этот румянец на ее лице, казалось, хранил нашу тайну, о которой никто не знал, и перед моим мысленным взором возникал тот теплый апрельский день. Видение было настолько ясным и четким, что Пуговка успевала закончить трапезу и выйти из-за стола, а картина нашей первой с ней близости еще долго стояла передо мной в темно-красном свете, заливавшем все вокруг.

Временами я задаюсь вопросом, что именно в Пуговке так сильно будоражило мое тело и разум. И вот теперь, когда мне уже перевалило за восемьдесят, появление Цитры всякий раз воскрешает в моей памяти образ Пуговки, и я обращаю внимание на каждое движение ее правнучки, а при воспоминании о прошедших годах у меня наворачиваются слезы.

Я понимал, что разница в шесть или семь лет придавала Пуговке в моих глазах соблазнительность зрелой женщины, но в то время Пуговка и не думала пользоваться этим преимуществом. Только когда внезапно меня решили женить, она будто очнулась. Она снова и снова рассказывала, что лицо моей невесты покрыто пигментными пятнами, и что ей не меньше сорока лет, и что у нее лысая башка и рот полон желтых зубов. Эта маленькая хитрость Пуговки, безусловно, оказала на меня некоторое влияние, однако не устояла перед упрямой строгостью моей матери.

Каждый день я словно бы терял себя в пространстве. Я снова и снова повторял, что мое желание мерзкое, постыдное, но эти мысли не мешали мне все чаще и чаще стучать в дверь Пуговки. Всякий раз, когда я пробирался в ее постель, она неизменно повторяла одни и те же слова:

– Ну все, сегодня последний раз.

Но по-настоящему последний раз случился намного позже. Дождливой ночью мы с Пуговкой лежали в постели, не в силах даже о чем-нибудь говорить. С карниза крыши тихо струилась вода. Та ночь запечатлелась в моей памяти потому, что Пуговка охотно и с жаром открывала мне свои секреты. Тогда я понял, что в этом деле она не так уж и невинна, как мне казалось вначале, а чрезвычайно искусна, и я почувствовал необъяснимый страх.

На следующее утро мама попросила монаха Цзюцзиня пригласить меня в ее спальню. По обеспокоенному выражению ее лица я сразу догадался, что она уже знает о наших с Пуговкой отношениях. Мама с тоской смотрела на меня, словно ей нужно было многое мне сказать, но с чего начать, она не знала.

Через некоторое время мама заговорила со мной о таких банальных вещах, о которых я даже не думал тогда.

– Ты кое-чего не понимаешь. – Мать строго взглянула на меня. – Пуговка старше тебя, и, согласно деревенскому обычаю, ты должен называть ее тетей.

Я шаркал подошвой ботинка об пол и молчал. Смысл слов матери, несмотря на всю абсурдность, был мне понятен.

– Пуговке нелегко жилось последние годы в Финиковом саду – сначала она ухаживала за твоим больным отцом, а потом и за тобой.

Я не понимал, зачем мать приплела сюда отца.

Потом мать начала неожиданно нахваливать Пуговку, чего раньше никогда не делала. А у меня перед глазами стояла картина: мама ударяет Пуговку головой о стену, раздается глухой стук, и сыпется побелка.

Наконец мама снова вернулась к воспоминаниям об отце, и чем сильнее я пугался, тем чаще она его упоминала. Наш недолгий разговор произвел на меня неизгладимое впечатление, и этот эффект сохранялся многие годы: мать вызвала устрашающий призрак отца, чтобы провести четкую границу между мной и Пуговкой.

В результате все те клятвы, что я давал Пуговке прошлой ночью, рассыпались в одно мгновение.