Помню, Чжун Юэлоу как-то рассказывал мне, что первый бой не оставил в его памяти особых впечатлений, – он очень нервничал, боялся и испытывал странное возбуждение. Подавляющее большинство солдат, которые впервые идут в бой, почти ничего не видят вокруг во время сражения. А потом эти выжившие солдаты начинают налево-направо хвастаться. Они описывают страшные сцены с таким вдохновением, словно это грандиозная шахматная партия. На самом деле многие из них не могут даже вспомнить, что вообще происходило на поле боя.

Однажды ветреной осенней ночью я, будучи младшим офицером, получил приказ следовать на передовую за Третьим полком при Седьмом армейском корпусе и, затаившись в прибрежной полосе пересохшей реки, ждать дальнейших распоряжений. Небо над головой было безмолвным и черным. Когда глаза привыкли к окружающему мраку, я смог разглядеть вдали темнеющий частокол, похожий на огромную кучу навоза, и по воркованию птиц понял, что впереди густой лес. С опушки доносился слабый шум бегущей воды, но мы не сумели разобрать, в каком направлении течет река.

На следующее утро, когда в медленно рассеивающемся утреннем тумане из-за деревьев поднялось солнце и пробудило нас от тревожного сна, у меня возникло ощущение, будто я снова вернулся в Майцунь. Бесконечные поля казались пустыми и далекими, а крестьяне, вставшие спозаранку, неторопливо занимались тем, что положено делать поздней осенью. В тени гор, направляясь к полям, ковылял худой костлявый старик с деревянным плугом, за ним тащилась корова. Несколько женщин крутили колесо, набирая воду из колодца у деревенского дома. Вдоль реки тянулись поля созревающего позднего риса, и его тяжелые колосья колыхались на ветру.

Сейчас я уже не помню точно, в какое время начался бой, – возможно, до полудня. Когда вокруг нас разорвались первые снаряды, мы перестали что-либо слышать, потому что взрывы были ужасно громкими. Я видел, как в лесу падали деревья, словно их выкорчевывало бурей. Прятавшиеся в лесу птицы били крыльями и роняли похожие на снег перья, которые кружились в мерцающем солнечном свете.

В этот момент я услышал шипение, доносившееся со стороны травянистого берега реки. Шипение показалось мне резким, и мое сердце отчего-то сжалось.

– Кажется, к нам плывет змея! – сказал я солдату, лежавшему рядом со мной.

Он рассмеялся:

– Да какая змея?! Это свист пушечного снаряда.

– А чьи пушки стреляют?

– И наши, и их.

Снаряды один за другим падали на аккуратные поля под холмом, несколько из них угодили в крыши деревенских домов, откуда сразу же повалил густой дым, и на мгновение в палящем солнечном свете не было видно огня.

Начало боя было таким же неожиданным и неуправляемым, как ливень. К концу дня удары артиллерии постепенно прекратились, и в безлюдную пустошь вернулась тишина. Дым от пожарищ медленно рассеялся, и показались деревенские дома, дороги, рисовые поля, ряды стоящих подсолнухов. Я увидел широкую реку, мирно текущую с севера на юг, и высокий тростник, колыхавшийся над журчащей водой.

Когда солнце опустилось на западе, над нашими головами снова раздалось змеиное шипение. На этот раз удары были более плотными. Мне казалось, что взрывная волна отбросит нас от прибрежной полосы реки. Вскоре послышались звуки пулеметных очередей. Мы затаились, ничего не предпринимая и не видя ни одного врага.

Первый боевой опыт не оставил у меня никаких воспоминаний о страхе. Напротив, я испытал небывалое волнение, когда рвущиеся снаряды поднимали фонтаны водяных брызг, а в воздух взлетали листья и семена растений. Чжун Юэлоу говорил мне, что только в перерывах между сражениями в людях пробуждается тяга к земле. Среди стелющегося над полем дыма головки подсолнухов парили, будто бабочки над рекой, а рисовые зерна и бурые песчинки, смешанные с грязной мутной водой, били по нам, словно картечь.

В сумерках наш кавалерийский батальон предпринял атаку на противоположный холм. У меня осталось лишь смутное воспоминание о том, как враги внезапно выскочили из леса и появились на берегу реки с задранными вверх кривыми саблями. На мгновение огонь противника ослепил нас, а через несколько минут они исчезли на пустоши, как беззвучная рябь на поверхности воды.

Вскоре мы тоже получили приказ идти в атаку. В каком-то оцепенении я поднялся и пробежал несколько шагов вперед, а потом споткнулся и упал. То, что творилось вокруг, напоминало сельский рынок: люди напирали сзади, подобно приливу, впереди идущие попали под шквал артиллерийского огня и отступили назад, солдаты толкались, пихались, топтались на месте, и среди этой неразберихи я почувствовал, как мне пару раз наступили прямо на позвоночник.

Я отбежал на некоторое расстояние от реки, не зная, что делать, и вдруг понял, что бегу один, а остальные члены отряда исчезли, как исчезает солнце на закате. В ушах звенело, журчала вода, и я увидел в реке несколько барахтавшихся раненых лошадей.

Я захотел в туалет по-большому. Посмотрел по сторонам и что есть мочи рванул к рисовому полю.

Позже, когда я вернулся в Майцунь и рассказал про этот случай Дуцзюань, она усмехнулась: «Почему в решающие моменты тебе всегда хочется срать?» Я не знал, что ответить. Ей эта деталь показалась смешной, а люди, побывавшие на войне, относятся к подобным проблемам серьезно. Я же истолковал это по-своему: таким образом мое тело пыталось снова и снова спастись в тот момент, когда мой разум не понимал, что делать. Я понятия не имею, сколько времени просидел на корточках на этом осеннем поле. Чем больше я волновался, тем сильнее становились позывы, но ничего не получалось. Моя одежда промокла от пота. Редкие пули, прошивая рисовые колосья, шуршали, создавая ощущение, что по полю снуют мыши.

Когда я покинул рисовое поле, уже совсем стемнело. Стрельба прекратилась. Все вокруг было усеяно телами погибших людей. Они были покрыты грязью, ветками, осколками снарядов, повсюду валялось оружие. В мутной реке вниз по течению плыли трупы солдат и лошадей, то показываясь над поверхностью, то снова уходя под воду.

От нашего отряда осталось всего шесть человек. Выжившие солдаты, как и я, растерянно бродили по полю в сгустившихся сумерках, словно что-то искали.

Издалека донесся топот копыт – в нашу сторону галопом мчался вестовой. Сивый конь доскакал до берега и постепенно замедлил ход. Вестовой натянул поводья, спешился и что-то крикнул мне, но я ничего не расслышал.

– Ты что, оглох от взрыва? – громко спросил он.

– Нет, – ответил я.

– А где ваши люди?

– Какие люди?

– Где ваш батальон?

Я показал назад, себе за спину. Пятеро солдат были скрыты в ночи. Они держались на некотором расстоянии друг от друга. Один солдат тихонько плакал, другие ходили вокруг, время от времени поворачиваясь, чтобы взглянуть в его сторону.

– Это все, что осталось? – спросил вестовой.

– Типа того, – неуверенно ответил я.

– Вы молодцы! – произнес вестовой и обратился ко мне: – Как тебя зовут?

Я назвал свое имя.

– Ты получишь благодарность.

С этими словами вестовой вскочил на лошадь и умчался прочь. Я вернулся в окоп, за мной последовали остальные. Однако ни у кого из нас не хватало духу заговорить.

Берега реки опустели. Из низины сочилась прозрачная вода. Я нашел сухое место, где можно было поспать. Там лежал толстый слой стеблей камыша, на которых валялась разбитая взрывом подзорная труба и покореженный будильник. Будильник все еще тикал. Луна поднялась над иссиня-черной рекой. Ее свет сплющился, превратившись в колышущуюся полоску на воде. С пустоши доносились слабые крики солдат. Звук казался таким знакомым, он был полон такого непостижимого отчаяния и печали, что у меня защемило сердце.

Деревню на противоположном берегу реки осветили дрожащие огни. Прятавшиеся в укрытиях крестьяне появились на окраине деревни с фонарями и стали искать по полям свою скотину, разбежавшуюся от грохота канонады. До меня доносились обрывки их разговоров вперемешку с блеянием овец.

Холмы напротив скрыл ночной мрак. Один за другим погасли факелы на смотровых площадках. Птицы с шумом бились о ветви и листья деревьев.

Я лежал, глядя в ночное небо, усыпанное мерцающими звездами, и забыл, где нахожусь. Что бы ни думали другие, у меня остались и хорошие воспоминания об этом бое. Позднее я часто рассказывал о своем первом боевом опыте Цитре. Она, как и многие ее сверстники, далекие от войны, казалось, никогда не сможет постичь истинного отчаяния и радости солдата.

Вскоре подоспело подкрепление. Я не мог поверить своим глазам, когда солдаты, словно шершни, полезли из ущелья. Мне даже пришла в голову мысль, что все это время они скрывались в лесу под горой, буквально в двух шагах от реки. Пригнувшись, солдаты бежали в нашу сторону с винтовками наперевес, прячась за деревьями. Черные тени пересекли рисовое и картофельное поля и застыли недалеко от того места, где мы укрылись. А из ущелья продолжал извергаться поток людей. Через несколько минут вся равнина, насколько хватало глаз, была покрыта темными фигурами солдат.

В мою сторону направились несколько человек, вероятно, офицеры, но никто из них не обратил на меня никакого внимания. Они что-то обсуждали на ходу и при бледном свете луны внимательно всматривались в неподвижные горы.

Уже знакомый мне вестовой, проходя мимо меня, обернулся и дрожащим от волнения голосом сообщил, что мы вот-вот пойдем в атаку…

Дальше все было просто и быстро. Мы беспрепятственно форсировали реку и оставили деревню далеко позади.

На рассвете следующего дня мы захватили лагерь противника. Я лежал на травянистом склоне, окутанный густым ароматом скипидара, и молча наблюдал, как вражеская армия поспешно уходит все дальше и дальше, унося с собой факелы.

Рядом со мной сидел солдат с раненой рукой. Он дремал, прислонившись к сосне, не выпуская винтовку. Ветер дул с севера, принося с собой запах реки и камыша. Деревня у подножия холма пылала. Казалось, там горело абсолютно все. Под крики женщин и плач детей пламя вздымалось вверх, пожирая солому и древесину. Несколько полуголых мужчин таскали ведра с водой и заливали огонь.

– Есть хочется, – сказал я. – Мы весь день и всю ночь просидели в засаде.

Солдат посмотрел на меня, зевнул и вяло ответил:

– Мы еще дольше сидели в засаде, нам приказали передислоцироваться сюда с реки Хэйхэ позавчера вечером.

– Так где же вы были, когда наш Третий полк пошел в атаку?

– Чуть севернее вас, в ущелье. Я видел, как ваши снаряды пачками, как собранный урожай, падали у реки…

– Тогда почему вы не пришли нам на помощь?

– На помощь? С какой стати? Мы-то тут при чем? – холодно процедил солдат. На его лице появилось презрительное выражение – он понял, что я ничего не знаю о тактике боевых действий. – Атака вашего полка могла быть всего лишь отвлекающим маневром или просто проверкой огневой мощи противника. Возможно, несколько дней назад, когда командование планировало эту операцию, вашему Третьему полку уже подписали приговор.

Через некоторое время солдат засмеялся и сказал мне:

– Вся эта война – совершенно непонятный процесс, я до сих пор не могу взять в толк, с кем мы воюем и почему… Может быть, командование мстит кому-то… – Он похлопал меня по плечу. – Похоже, парень, тебе пока везет, но рано или поздно пуля найдет тебя. А вот если ты не погибнешь, то непременно станешь генералом!

Пожар у подножия холма расползался все больше. Языки пламени лизали крыши навесов и освещали фигуры людей, мечущихся по деревне. Северный ветер поднимал в воздух клочки соломы, как хвост воздушного змея, взлетающего все выше и выше. В своем беспокойном сне я, казалось, слышал, как кто-то стремительно сматывает веревку, прицепленную к этому воздушному змею, и как свистит бамбуковый свисток…