После окончания военного училища меня направили на службу в штаб Седьмого армейского корпуса. В то время Седьмой армейский корпус дислоцировался в районе Ваньдина и Линьфэня. Я прибыл в штаб в тот момент, когда наступил сезон дождей. Уже несколько месяцев на фронте не велось боевых действий, войска ждали дальнейших приказов, им не хватало снабжения. Наш штаб располагался в долине между двумя горными вершинами. Прямо посреди леса были установлены навесы от дождя из бамбуковых жердей и сосновых бревен. Вокруг витал запах гниющей листвы.

Дождь не прекращался целый месяц. Когда наконец тучи рассеялись и выглянуло солнце, птицы снова защебетали на ветвях. Вслед за дождями пришла холера. В первые же дни после того, как холера начала распространяться по долине, я познакомился с Чжун Юэлоу.

Было это так. Я прилег отдохнуть в казарме, но меня тут же разбудили. К моей койке подошел человек со стетоскопом на шее. Это был сухопарый молодой мужчина лет двадцати пяти, со странно вытянутым лицом, напоминавшим молоток. Он протер руки спиртом, пощупал мой лоб и рассеянно спросил:

– Ходил сегодня?

– Куда?

– В туалет. Понос был?

– Нет.

– А вчера?

– Нет.

– Говори правду! Мы не отправим тебя на карантин.

– Я правду говорю.

Чжун Юэлоу помолчал, а затем спросил:

– А тебя вообще что-нибудь беспокоит?

Я немного помялся.

– Не могу сходить по-большому.

– Не можешь?! Почему?

– Не знаю.

Чжун Юэлоу удовлетворенно шлепнул меня по заднице и пробормотал:

– Раз не срешься, значит, годишься!

Чжун Юэлоу ушел, а я получил приказ немедленно явиться во временный медицинский пункт. Я оказался единственным человеком в штабе, у которого не было диареи. Мое плохое настроение, которое я объяснял затянувшейся дождливой погодой, моментально испарилось. Однако уже через несколько дней работа в лазарете мне наскучила. Заболевших холерой нужно было быстро помещать на карантин в бамбуковые хижины – их построили за двумя невысокими холмами в пихтовых зарослях в нескольких ли от основного лагеря. Перевозка больных туда и обратно по раскисшим горным тропам очень сильно выматывала меня. Больных холерой солдат по дороге в карантинный лагерь рвало так, как будто они хотели выблевать не только все содержимое своих желудков, но и внутренности. Даже с помощью двойной марлевой повязки я не мог заглушить резкий, едкий запах.

Эпидемия холеры продолжалась до поздней осени, и лишь незадолго до зимы болезнь удалось взять под контроль. На следующий месяц было запланировано начало боевых действий, но так как я не получил никаких распоряжений о возвращении в штаб, я остался в лазарете.

Чжун Юэлоу оказался весьма интересным человеком. Пожалуй, он единственный, кто чувствовал себя уверенно в этом унылом, пугающе молчаливом бараке. Я нередко видел на его лице непринужденную улыбку, даже когда он возился с мертвецами в прозекторской. Я думал, что эта улыбка свидетельствовала о циничности Чжун Юэлоу, но на самом деле она выражала его бессильную горечь. Мы быстро нашли общий язык. Надо сказать, сначала Чжун Юэлоу по-человечески мне не понравился, а подружились мы с ним потому, что у меня просто не было выбора.

Однажды ночью, еще до передислокации нашего корпуса, мы с Чжун Юэлоу лежали на плотине в горах и разговаривали. С одной стороны плотины раскинулось водохранилище, заполненное дождевой водой, в которой отражались звезды и огни палаточного лагеря, а с другой стороны с тихим журчанием текла вода.

Среди ночи мы с Чжун Юэлоу увидели, как на противоположной стороне горы вспыхнул костер, затем мы услышали треск горящего бамбука и деревьев. Через некоторое время ветер донес до плотины запах дыма. В деревне неистово лаяли собаки. Наше с Чжун Юэлоу молчание затянулось.

– На той стороне холма пожар, – сказал наконец я. – Может быть, это лазарет загорелся?

– Нет. Это проводят дезинфекцию. – Чжун Юэлоу негромко рассмеялся.

– Но, если мне не изменяет память, по меньшей мере половина солдат была еще жива.

– Они все равно погибли бы в бою, – сказал Чжун Юэлоу, – поэтому пожар – не так уж плохо для них.

Мне нечего было добавить. Мы опять помолчали, а потом Чжун Юэлоу спросил меня:

– Ты когда-нибудь участвовал в боевых действиях?

– Нет.

– В бою есть свои особенности, но ты сейчас не беспокойся по этому поводу. Потихоньку ты сам обо всем узнаешь, нужно просто привыкнуть не обращать внимания на мелочи!

– А что не считается мелочами?

– Захват позиций противника или наоборот. – Чжун Юэлоу задумался на мгновение, а затем добавил: – Конечно, есть и другие вещи, например вино…

– Вино?

– Да. Когда ты жил в казарме, то часто видел запряженную осликом телегу, наполненную бочками с вином, которое пьют офицеры. Однажды повар поехал за вином, а в бочки попал снаряд, и к тому времени, как повар вернулся в лагерь, все вино из бочек вытекло. Так случилось, что в тот день мы проиграли бой, и один из командиров тридцать четвертой дивизии достал пистолет и застрелил повара на месте!

Остаток ночи я пролежал в своей холодной палатке без сна. Бессонница, от которой я вылечился в детстве, снова овладела мной. Я вспомнил, как во время нашего переезда в деревню отец приподнял занавеску паланкина, явив в лунном свете свое синюшное лицо. Мне казалось, что выстрелы той дождливой ночи продолжают греметь и по сей день.

– Все забывается со временем, – сказал мне как-то Чжун Юэлоу. – Если белить стену известью, то когда наносишь новый слой, первоначальный цвет уже не виден.

Чжун Юэлоу родился в Шуянчжуане, рядом с рекой Янцзы и всего в одном дне пути от нашей Майцуни. Однажды летом внезапный ливень размыл берег Янцзы, и Чжун Юэлоу потерял свою мать и двух сестер, которые пытались спастись от наводнения. Когда паводковые воды отступили, обнажились покрытые грязью посевы, повсюду валялись утонувшие свиньи, козы, трупы. Чжун Юэлоу последовал за потоком чужих людей до самого района Синьян, ничего не сумел выяснить о матери и в конце концов решил отправиться в Хэбэй к отцу, служившему в армии.

Чжун Юэлоу тогда было всего пятнадцать лет. Он миновал горы, в пути ему приходилось попрошайничать, он обошел все армейские лагеря в провинции Хэбэй и наконец весной следующего года добрался до места, где служил его отец. Командир кавалерийского батальона рассказал Чжун Юэлоу, что с его отцом случилась беда: в первом же бою осколок артиллерийского снаряда пробил ему череп. Отец мгновенно скончался. Командир разрешил Чжун Юэлоу остаться в батальоне. Позже, за храбрость, проявленную в боях, его повысили и назначили командиром взвода, потом он дорос до командира роты и заместителя командира батальона. Это было во время атаки на Ляньчи. Но тут Чжун Юэлоу постигло новое несчастье: сначала он упал с высокой стены и сломал два ребра, а затем во время переправы через реку лишился яичек. «Наверное, мои причиндалы утонули в реке», – когда он рассказывал о случившемся, на его лице все еще читалось выражение глубокого сожаления. В дождливую или пасмурную погоду его раны нестерпимо болели, воспалялись и гноились, он был вынужден ходить, косолапя, как утка. В детстве Чжун Юэлоу два года учился на курсах при ветеринарной станции в своем сельском округе и даже прочитал несколько книг по медицине, поэтому его отозвали с передовой, и после некоторых пертурбаций он приступил к работе в лазарете Седьмого армейского корпуса.

– Военная медицина гораздо сложнее ветеринарии, – сказал мне Чжун Юэлоу. – Потому что, помимо необходимых общих медицинских знаний и клинического опыта, нужно обладать одновременно мастерством плотника, мясника и портного. Ты должен научиться ловко пользоваться ножом, чтобы аккуратно отделить кожу и мышцы от кости, пилой, чтобы отпилить берцовую или какую-нибудь другую кость, и тонкой нитью, чтобы сшить края разорванной раны.

Чжун Юэлоу рассказал, что когда он только-только прибыл на службу в лазарет Седьмого армейского корпуса, он стал свидетелем весьма показательного случая. Однажды в полдень он вместе с медсестрами обедал, сидя в лесу, и в этот момент в лазарет прибежал весь покрытый грязью раненый солдат.

– Кинжал проткнул его руку и торчал из нее – зрелище напоминало сценку на сельской ярмарке, когда иллюзионист показывает фокусы. Кинжал вошел в кисть солдата через тыльную сторону, и окровавленное лезвие длиной около пяти цуней торчало с другой стороны ладони. Солдат катался по земле от боли, а мы с медсестрами смотрели друг на друга, потому что не понимали, как ему помочь и как вытащить кинжал. Я видел, что старый армейский врач, мой начальник, сидит под вязом и спокойно ест, равнодушно наблюдая за происходящим. Наконец, разделавшись с едой, он икнул и подошел к солдату. Доктор приказал нам привязать раненого солдата к дереву, а сам взял молоток и несколько раз резко и сильно ударил по острию клинка. Кинжал выскочил из раны и упал на землю.

Чжун Юэлоу взглянул на меня и добавил:

– Люди не звери, но в нашей работе, особенно в казарме, иногда приходится обращаться с ними как с животными…

Наступило утро. Сражение только начиналось – из-за холма слышался грохот артиллерии. Мы словно сонные мухи сидели перед открытой дверью лазарета, греясь под теплыми лучами солнца, и смотрели, как дым, поднимающийся с противоположного холма, медленно рассеивается в воздухе. Вокруг лазарета было очень тихо, раненых пока не привозили.

Перед нами стояли в ряд дикие каштаны, на ветвях кустов сушились, трепеща на ветру, как флаги, выстиранные полоски бинтов и постельное белье с несмывающимися пятнами крови. Несколько ребятишек, болтая и смеясь, возились под деревьями – гонялись за роем стрекоз.

Чжун Юэлоу сказал, что он, как врач, помогал некоторым из этих детей появиться на свет. Нередко по ночам в лазарет захаживали незваные гости. Конечно, не для того, чтобы залечивать раны, ведь мало кто из офицерского состава, особенно из офицеров высокого ранга, получал ранения. Они приходили в лазарет исключительно из-за медсестер. Медсестер обычно набирали из ближних деревень. Офицеры всегда торопились: даже не смывая кровь с операционного стола, они бросали на стол простыню и занимались с медсестрами тем, ради чего и посещали лазарет в неурочное время.

– Благодаря таким ночным свиданиям я быстро освоил акушерское дело.

Чжун Юэлоу раскурил трубку, посмотрел на играющих под деревьями детей и продолжил:

– У этих детей странные имена, смех да и только: Комдив, Комбриг, Комполк. И все же, являясь своеобразным продуктом военного времени, эти дети вызывают у своих бедных матерей чувство гордости.

В этот момент к нам робко подошла маленькая девочка, щупленькая, с потемневшей от солнца кожей; она остановилась и нерешительно посмотрела на нас.

– А эту как зовут? – поинтересовался я.

– О-о-о, с ней все чуть сложнее, – сказал Чжун Юэлоу. – Одни называют ее Замначштаба, другие – Начупра, и, конечно, есть еще какие-то варианты, которые я даже не могу вспомнить.

Девочка сунула палец в рот, пососала его, некоторое время молча смотрела на нас, а потом развернулась и убежала.

Я прослужил в лазарете у Чжун Юэлоу около года, а потом получил приказ об отзыве на передовую. В день моего отъезда Чжун Юэлоу пошел проводить меня до ущелья. Мы остановились на краю поля, где рос дикий шафран и батат. На прощание Чжун Юэлоу сказал, что если бы я остался работать вместе с ним еще на год, то он смог бы меня вылечить, поскольку перелопатил все книги в лазарете и нашел несколько подсказок, почему у меня возникают проблемы с посещением туалета.

– Ну, смотри там в оба, – сказал Чжун Юэлоу, похлопав меня напоследок по плечу. – Если пуля попадет не в голову и не в сердце, то постараюсь вернуть тебя к жизни.

В последующие годы, в передышках между боями, я не раз мельком видел Чжун Юэлоу – то скачущего верхом на лошади, то несущегося в повозке с ранеными. Я скучал по времени, которое мы провели с ним вместе, и с нетерпением ждал момента, когда мы снова окажемся рядом, чтобы продолжать наши беседы – ведь они никогда нас не утомляли.