Проходят годы. Я отмечаю их по вехам в жизни Одетты.

Когда у моей дочери прорезаются молочные зубы, мы переезжаем в дом Эль Хефе в Майами. Это не родина, но здесь мы, по крайней мере, ближе к ней, чем в Париже, где мы жили с няней, которую Эль Хефе прислал мне в помощь.

Весной, когда Одетта начинает говорить, она впервые встречается со своим отцом. Теперь он может путешествовать, поскольку у него появилось больше времени на частную жизнь из-за международного возмущения, вызванного ужасной резней по его приказу на границе, – вскоре, после смерти марионеточного президента, он отменит свое решение об «уходе на покой».

Осенью, когда Одетта поступает в школу, нам сообщают, что мы можем вернуться домой. Нас поселяют на обширном ранчо в пригороде Сантьяго[296], вдали от столичной суеты и бдительности доньи Марии, ревнивой жены Эль Хефе, которую он, вопреки своему обещанию, не бросил.

Однажды, когда Одетта была в монастырской школе, к porte cochère – во Франции я научилась называть так ворота – подъезжает черный «Кадиллак» Эль Хефе. Обычно мне заранее звонят с предупреждением, затем появляется вереница машин с агентами, которые проверяют усадьбу, и только после доклада, что все чисто, прибывает сам Эль Хефе.

Сегодня, к моему удивлению, приезжает всего одна-единственная машина, и вместо Эль Хефе с заднего сиденья вылезает мой кузен Хоакин.

Я умоляла клинику не сообщать во дворец о недавнем инциденте. Но от Эль Хефе и его шпионов ничего не скроешь. И горе вам, если вы попытаетесь: это признак того, что вы участвуете в заговоре против нашего верховного лидера. Иначе зачем бы вам что-то скрывать от его всевидящих глаз? Граждане, желающие снискать расположение, теперь выражают свою преданность с помощью выведенных краской надписей на крышах своих домов: «Трухильо и Бог», именно в таком порядке.

Поэтому неудивительно, что Эль Хефе узнал о покушении на мою жизнь, совершенном головорезом, который ворвался в клинику, когда я проходила обследование. К счастью, как и большинство ему подобных, он оказался не слишком сообразительным, ведь для такой работы требуется исполнительность, а не мозги. По ошибке бандит попал не в ту смотровую и, угрожая ножом, удерживал в заложницах медсестер, пока la policia не ворвалась в клинику и не арестовала его. На допросе этот человек признался, что его послала донья Мария и его целью была я.

Хоакин приехал сообщить мне, что ради моей же безопасности Эль Хефе отправляет меня в Штаты. Все уже организовано: монахини согласились предоставить Одетте полный пансион.

На меня обрушивается приступ головокружения. В клинике врачи обнаружили, что я страдаю диабетом. Эти обмороки становятся все более частыми. Но на сей раз голова у меня кружится не из-за сахара в крови, а от новости, которую я только что услышала. «Я должна сама поговорить с Эль Хефе. Я не уеду без своей дочери».

«Бьен, Бьен, – уговаривает Хоакин, называя меня моим детским прозвищем. Пока я была первой леди, кузен был образцом почтения и учтивости и всегда обращался ко мне не иначе как Primera Dama[297] Бьенвенида, как будто мы не росли вместе. – Пожалуйста, не усложняй ситуацию».

«Для кого? Как ты мог подумать, что я на это соглашусь? Я должна поговорить с Эль Хефе».

Что-то в моем голосе убеждает кузена, что Бьен – впечатлительная, податливая, уступчивая Бьен – обрела твердость.

На следующий день «Кадиллак» возвращается, и на сей раз в усадьбе кишит guardia[298]. В сопровождении Хоакина в дом входит Эль Хефе. Он приветствует меня холодным голосом, не предвещающим ничего хорошего.

«Хефе, присаживайся, пожалуйста. – Хоакин указывает на галерею с удобными креслами-качалками. – Не хочешь ли выпить чего-нибудь освежающего?» Он говорит в той заискивающей манере, которую обычно использует в общении с сильными мира сего, к которым некогда относилась и я.

Но Эль Хефе поднимает руку в знак отказа: «Ты хотела меня видеть?»

Я с трудом держусь на ногах, но отказываюсь садиться, чтобы он не мог смотреть на меня сверху вниз. Впрочем, даже стоя я едва достигаю пяти футов[299] роста. Эль Хефе и сам ненамного выше, но благодаря толстым каблукам своих изготовленных на заказ туфель он возвышается надо мной дюйма на четыре[300]. Я снимала эти туфли, мыла эти ступни, брала в рот каждый палец этих ног. Все, что угодно, лишь бы доставить ему удовольствие. Неужели он забыл?

«Я никогда ни о чем тебя не просила, Хефе, – напоминаю я ему. – Но сейчас прошу… Пожалуйста, не разлучай меня с нашим ребенком».

«Так будет лучше для Одетты», – говорит он. Его лицо непроницаемо, на нем не отражается ни следа того, что нас связывало. Я видела, как с тем же выражением лица он устранял диссидентов, заставлял замолчать оппонентов. Но это его враги. Я же некогда была его женой, а потом, к своему стыду и позору, – любовницей, которая родила внебрачного ребенка.

«Хефе, ребенку всего семь лет», – умоляюще произношу я.

«Таково мое решение в отношении моей дочери», – заключает он, как будто сам родил Одетту.

В отчаянии я бросаюсь к его ногам, заклиная передумать: «Лучше отними у меня жизнь, чем дочь». К этому моменту я уже рыдаю, мое лицо искажено гримасой. Я знаю, насколько непривлекательно выгляжу. Но я никогда не полагалась на свою внешность, чтобы добиться чего-либо от мужчин.

Слезы могут вызвать жалость, но только не у Эль Хефе, когда он уже вбил что-то себе в голову. Он оборачивается и испепеляет взглядом моего кузена, который прячется за его спиной: «Ты вызвал меня сюда из-за "чрезвычайной ситуации"?» Он не дожидается ответа. «Сделай все необходимое», – говорит он тихим, холодным голосом, который пугает больше, чем крик. Он выходит из дома, не добавив больше ни слова и предоставив Хоакину вытирать то, что от меня осталось.

«Бьен, Бьен, – пытается утешить меня мой сладкоречивый кузен. – Не отчаивайся. No hay mal que por bien no venga[301]. Бог не возлагает на нас бремя, не дав нам силы его нести».

Мне хочется пощечиной стереть это самодовольное выражение с его лица. Подумать только, что много лет назад, когда Эль Хефе решил нанять его своим составителем речей, я его рекомендовала. Что может знать мой кузен об отчаянии или преданности матери своему ребенку? Убежденный холостяк, у которого семь сестер и заботливая мать, Хоакин умеет только получать любовь, но не дарить ее. Человек, который прежде всего спасет самого себя. Путь к сердцам некоторых людей ведет лишь в одном направлении.