Театральная комиссия была организована под председательством губернатора А.Ф. Гирса, при участии губернского предводителя дворянства, управляющего удельным округом, городского головы, председателя губернской земской управы, представителя от военного ведомства, полицмейстера, начальника Охранного отделения и чиновника особых поручений П.Г. Курлова. Основная масса билетов была распределена поименно и только военному ведомству, дворянам, земцам и правым организациям были выданы билеты не поименно, а определенное число на каждую группу, причем военные получили билеты через своего представителя, дворяне и земцы – через губернского предводителя, а правые организации – через Н.Н. Кулябко. По сведениям А.Ф. Гирса, все эти лица должны были представить списки допускаемых ими лиц городскому голове и регистрационному бюро, без карточки которого билет считался недействительным, и все они представили свои списки, «кому требовалось… кроме Кулябки, который действовал непосредственно через регистрационное бюро, и кого он пустил на отпущенные ему 30 мест» А.Ф. Гирс не знал. «Кроме того, в наших заседаниях, – продолжал киевский губернатор, – подполковник Кулябко заявил требование на 10 мест в партере для себя, полковника Спиридовича и Герарди, Веригина и 6 мест для охраны без указания лиц, каковые билеты и были ему выданы. Как использовал эти билеты подполковник Кулябко – мне неизвестно, знаю только, что на одном из этих мест под № 406 сидел Богров»[674].

По воспоминаниям журналиста ежемесячника «Новая жизнь» А.С. Панкратова: «Дня за два до 1 сентября я был в управе и просил дать мне билет, как представителю одной московской газеты. Чиновник махнул в ответ рукой:

– Куда там! Генералам отказываем…

Это не было преувеличением. Уже после злополучного спектакля я случайно разговорился с одним путейским действительным статским советником. Он жаловался и негодовал:

– Мне не дали билета, а Богрову дали…

По одному этому можно судить о составе посетителей парадного спектакля. Там были отборные лица. Поэтому ни у кого и мысли не могло возникнуть о возможности каких-либо революционных эксцессов в такой парадной обстановке. Террористу немыслимо было пройти туда». По его словам, Киевский театр в этот период был самым неудобным местом для покушения на премьер-министра, тем более что П.А. Столыпин «по приезде в Киев… бесстрашно ходил пешком без охраны по Институтской улице: из генерал-губернаторского дома, где жил, в отделение Государственного банка, где остановился В.Н. Коковцов»[675].

1 сентября 1911 г. киевский губернатор А.Ф. Гирс запомнил таким: «Утро 1 сентября было особенно хорошим, солнце на безоблачном небе светило ярко, но в воздухе чувствовался живительный осенний холодок. В восьмом часу утра я отправился ко дворцу, чтобы быть при отъезде государя на маневры. После проводов государя, ко мне подошел начальник Киевского Охранного отделения полковник Кулябко и обратился с следующими словами: "Сегодня предстоит тяжелый день; ночью прибыла в Киев женщина, на которую боевой дружиной возложено произвести террористический акт в Киеве; жертвой намечен, по-видимому, председатель Совета министров, но не исключается и попытка цареубийства, а также и покушения на Министра народного просвещения Кассо; рано утром я доложил обо всем генерал-губернатору, который уехал с государем на маневры. Генерал Трепов заходил к П.А. Столыпину и просил его быть осторожным; я остался в городе, чтобы разыскать и задержать террористку, а генерал Курлов и полковник Спиридович тоже уехали с государем. Мы условились, что полковник Кулябко вышлет за председателем Совета министров закрытый автомобиль, чтобы в пять часов дня отвезти его в Печерск на ипподром, где должен был происходить в высочайшем присутствии смотр потешных. Кулябко передаст шоферу маршрут, чтобы доставить министра туда и обратно кружным путем. По приезде П.А. Столыпина к трибуне я встречу его внизу и провожу в ложу, назначенную для Совета министров и лиц свиты, возле царской; вокруг Кулябко незаметно расположит охрану. Кулябко просил провести министра так, чтобы он не останавливался на лестнице и в узких местах прохода"»[676].

Далее А.Ф. Гирс продолжал: «Я спросил Кулябко, что он предполагает делать, если обнаружить и арестовать террористку не удастся. На это он ответил, что вблизи государя и министров он будет все время держать своего агента-осведомителя, знающего террористку в лицо (Д.Г. Богрова. – Прим. авт.). По данному этим агентом указанию она будет немедленно схвачена. До крайности встревоженный всем слышанным, я поехал в городской театр, где заканчивались работы к предстоявшему в тот же вечер парадному спектаклю, и в Печерск на ипподром. Поднимаясь по Институтской улице, я увидел шедшего мне навстречу П.А. Столыпина. Несмотря на сделанное ему генерал-губернатором предостережение, он вышел около 11 часов утра из дома начальника края, в котором жил. Я повернул в ближайшую улицу, незаметно вышел из экипажа и пошел за министром по противоположному тротуару, но Петр Аркадьевич скоро скрылся в подъезд Государственного банка, где жил Министр финансов Коковцев»[677].

В пятом часу дня начался съезд приглашенных на ипподром. На кругу перед трибунами выстроились в шахматном порядке учащиеся школ Киевского учебного округа. Яркое солнце освещало их рубашки, белея на темном фоне деревьев. Незадолго до 5 часов прибыл председатель Совета министров, и А.Ф. Гирс встретил его на условленном месте. Выйдя из автомобиля, П.А. Столыпин стал подниматься по лестнице, но встретившие его знакомые задерживали. А.Ф. Гирс увидел «обеспокоенное лицо Кулябки, который делал… знаки скорее проходить. Мы шли мимо лож, занятых дамами. Петр Аркадьевич остановился у одной из них, в которой сидела вдова умершего сановника. Здороваясь с ним и смотря на его обвешанный орденами сюртук, она промолвила: "Петр Аркадьевич, что это за крест у вас на груди, точно могильный?" Известная своим злым языком, дама незадолго до того утверждала, что дни Столыпина на посту председателя министров сочтены и она хотела его уколоть, но эти слова, которым я невольно придал другой смысл, больно ударили меня по нервам. Сидевшие в ложе другие дамы испуганно переглянулись, но Столыпин совершенно спокойно ответил:

"Этот крест, почти могильный, я получил за труды Саратовского местного управления Красного Креста, во главе которого я стоял во время японской войны". Затем министр сделал несколько шагов вперед, и я просил его войти в ложу, предназначенную, как я уже сказал, Совету министров и свите. Министр войти в ложу не пожелал и на мой вопрос почему, возразил: "Без приглашения Министра двора я сюда войти не могу". С этими словами П.А. Столыпин стал спускаться с трибуны по лестнице, направляясь на площадку перед трибунами, занятой приглашенной публикой. У окружавшего площадку барьера, с правой стороны, министр остановился. Через несколько минут я увидел, что сидевшие кругом, в разных местах, лица в штатских костюмах поднялись со своих сидений и незаметно стали полукругом, на расстоянии около 20 шагов от нас, по ту и другую сторону барьера. П.А. Столыпин имел вид крайне утомленный. "Скажите, – начал Петр Аркадьевич свою беседу со мной, – кому принадлежит распоряжение о воспрещении учащимся-евреям участвовать 30-го августа, наравне с другими, в шпалерах во время шествия государя с крестным ходом к месту открытия памятника?" Я ответил, что это распоряжение было сделано попечителем Киевского учебного округа Зиловым, который мотивировал его тем, что процессия имела церковный характер. Он исключил поэтому всех нехристиан, то есть евреев и магометан. Министр спросил: "отчего же вы не доложили об этом мне, или начальнику края?" Я ответил, что в Киеве находился Министр народного просвещения, от которого зависело отменить распоряжение попечителя округа. П.А. Столыпин возразил: «Министр народного просвещения тоже ничего не знал. Произошло то, что государь узнал о случившемся раньше меня. Его величество крайне этим недоволен и повелел мне примерно взыскать с виновного. Подобные распоряжения, которые будут приняты как обида, нанесенная еврейской части населения, нелепы и вредны. Они вызывают в детях национальную рознь и раздражение, что недопустимо и их последствия ложатся на голову монарха… С опозданием часа на полтора приехал государь с детьми. Петр Аркадьевич встретил государя внизу и прошел в ложу рядом с царской. Охранявшая министра охрана, в том числе и агент, стоявшие у фотографического аппарата, сошла со своих мест и окружила государя, его семью, министров и свиту. Смотр потешных прошел, и разъезд закончился около 8 часов вполне благополучно. К 9 часам начался съезд приглашенных в театр»[678].

В день спектакля в Киевском театре, около четырех часов дня, агенты секретной охраны в количестве 55 человек произвели осмотр театра, а затем заняли назначенные им посты. У входа в театр были поставлены жандармские унтер-офицеры и агенты контроля. Затем в театр явился наряд дворцовой полиции, которому были сданы некоторые посты, и распределение постов определилось таким образом. Дворцовая полиция, посты городовых – у подъезда императорской ложи, у бокового подъезда рядом с предыдущим и четырех боковых входов (по сторонам главного подъезда театра), у подъезда артистов. Внутри театра посты занимали полицейские надзиратели дворцовой полиции: в коридоре у императорской ложи, у входа в ту же ложу со стороны сцены, под ложею в подвале, у подъезда рядом с царским, открытого исключительно для министров и высокопоставленных лиц. Кроме того, один чиновник дворцовой полиции был поставлен у главного входа для помощи при контроле публики. Охранная агентура занимала посты: в коридоре со сцены в царскую ложу, в коридоре у бывшего буфета, под ложей, в комнате над царским подъездом, на крыше там же, около закулисной ложи рядом с императорской, два поста были в оркестре.

В Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства В.Н. Коковцов дал следующие показания: «Он (П.А. Столыпин. – Прим. авт.) не делился со мной ничем до нашего отъезда в театр, до момента выезда моего из дома генерал-губернатора. 1-го сентября я обедал не у него, а в гостинице с товарищами по учебному заведению, в котором я воспитывался. Мы условились, что я заеду к нему перед театром. Мы поехали вместе. Он сказал: «Вот в чем дело. Я не хочу, чтобы это разглашалось, но есть глупые сведения, что какое-то готовится покушение, лучше вместе». Я говорю: «Довольно нелюбезно с вашей стороны, что вы хотите непременно вместе». – «Извините, – говорит, – я в эту историю не верю, а, наоборот, в городском отношении гораздо лучше, без всякого вмешательства». Вот единственное, что было до момента выстрела в него Богровым. Это обстоятельство имеет связь с другим эпизодом. Я должен был вечером уехать из Киева, 1 сентября. Мы условились, что он останется сопровождать государя в Чернигов, а затем вернется в Киев и уедет лишь после отъезда государя и его семьи. Я же спешил потому, что было самое горячее время заключения сметы… Я не мог терять ни одного дня. Мы условились, что в театре простимся, и мои дела были устроены так, что я должен был ехать на вокзал прямо из театра»[679].

Вечер обещал быть грандиозным. Власти стремились проявить свою симпатию к царю: на спектакле присутствовала самая лучшая часть общества России – военные в парадных мундирах, польские магнаты, украинская знать. Шла драка за билеты, все хотели попасть на представление оперы Н.А. Римского-Корсакова «Сказка о царе Салтане». На спектакле было большинство министров: Л.А. Кассо, В.А. Сухомлинов, В.К. Саблер и в первых рядах В.Н. Коковцов и П.А. Столыпин. По воспоминаниям киевского губернатора А.Ф. Гирса: «На театральной площади и прилегающих улицах стояли сильные наряды полиции, у наружных дверей полицейские чиновники, получившие инструкции о тщательной проверке билетов. Еще утром все подвальные помещения и ходы были тщательно осмотрены. В зале, блиставшей огнями и роскошью убранства, собиралось избранное общество. Я лично руководил рассылкой приглашений и распределением мест в театр. Фамилии всех сидевших в театре мне были лично известны, и только 36 мест партера, начиная с 12 ряда, были отправлены в распоряжение заведовавшего охраной генерала Курлова, для чинов охраны, по его письменному требованию. Кому будут даны эти билеты, я не знал, но мне была известна цель, для которой они были высланы, и этого было достаточно. В кармане сюртука у меня находился план театра и при нем список, на котором было указано, кому какое место было предоставлено»[680].

Журналист А.С. Панкратов, который все-таки с большим трудом смог добыть билет в театр, отметил следующее: «Когда мы подошли к театру, площадь была уже совершенно очищена от народа, который густой толпой стоял по тротуарам Большой Владимирской и Фундуклеевской улиц. Кругом цепь городовых, околоточных и помощников приставов. Топтались на своих местах конные жандармы. Мы шли вдвоем с корреспондентом "Колокола" Н.Н. Балабухой. Его форменный вид и кокарды были так внушительны, что нас пропустили через цепь полиции без опроса и удостоверения нашей личности. Подошли к театру… Помню впереди стоял высокий, бритый молодой человек в пенсне и пальто, лицом он был обращен к левому боковому входу». Впоследствии А.С. Панкратов опознал в нем Д.Г. Богрова. «В дверях стояло двое жандармских офицеров. Они контролировали билеты… контроль был строгий. "Беспокоили" не только неизвестных фрачников, но и седых генералов в звездах и орденах и их пожилых, расфранченных дам. Все покорно вынимали билеты и показывали их контролерам… Театр был белый от белых платьев женщин и кителей… Взоры всех были устремлены на него (П.А. Столыпина. – Прим. авт.). Он стал лицом к публике. Его румяное лицо было ясно и, по-видимому, спокойно… Министр разговаривал о чем-то с подошедшим к нему Кассо»[681].

К 9 часам приехал Николай II с двумя дочерьми, Ольгой и Татьяной, и занял ложу, в которой уже находились болгарский князь Борис Тырновский и великие князья Андрей Владимирович и Сергей Михайлович. Спектакль начался. Один из великих князей положил на барьере перед царем афишу, которую он долго рассматривал и читал, а затем передал дочерям. После троекратного гимна начался первый акт «Сказки о царе Салтане». Постановка была прекрасная, голоса также. По воспоминаниям депутата от фракции националистов Государственной думы Ф.Н. Безака: «Была страшная жара в театре, и первый антракт все стояли, не покидая своих мест, так как государь не выходил из своей ложи. Во время вторичного антракта он вышел в свою аванложу пить чай, и тогда, чтобы дышать чистым ночным воздухом, мы все бросились к выходу. В первом ряду, стоя спиной к рампе, остались только Столыпин, Коковцов и Сухомлинов»[682].

После первого акта Д.Г. Богров вышел из театра, причем при выходе у него был отобран билет. По-видимому, он осматривал подъезд царской ложи. Все это говорит о том, что Д.Г. Богров колебался, как он сам признался на следствии, увидев слабость охраны, он начал подумывать о цареубийстве, но от этого его удержала боязнь еврейских погромов. Думал Д.Г. Богров и об убийстве подполковника Н.Н. Кулябко, но эта фигура показалась ему малозначительной, и к тому же тот умилил Д.Г. Богрова своей наивностью. Когда он решил вернуться в театр, то полицейский офицер не пустил его. Тогда Д.Г. Богров предъявил билет агента Охранного отделения, но это не подействовало. Позвали Н.Н. Кулябко, и тот приказал пустить его.

П.А. Столыпин во время второго действия несколько раз взглянул на царя. Казалось, что его мало интересует сцена, а тревожит что-то другое. Однако лицо П.А. Столыпина оставалось внешне спокойно. Закончился второй акт. Все встали. Николай II, посидев минуту на месте, вышел в свое фойе. Туда же направились и великие княжны. П.А. Столыпин остался на месте. Около него образовалась группа. В третьем ряду находился его адъютант Е.В. Есаулов. До конца представления оставалось 12 минут. По свидетельству В.Н. Коковцова, он сидел «в первом же ряду, как и Столыпин, но довольно далеко от него. Он сидел у самой царской ложи, на последнем от нее кресле у левого прохода», а его место было у противоположного правого прохода. «Я должен был прямо из театра ехать на поезд, вещи мои были отправлены на вокзал с курьером, а моего секретаря Дорлиака я просил во время последнего антракта справиться, где стоит наш экипаж, чтобы попытаться легче найти его при выходе. Во время первого антракта я выходил в фойе разговаривать с разными лицами, а затем, желая проститься с Столыпиным, я подошел к нему во втором антракте, как только занавес опустился, и Царская ложа опустела. Я застал его стоящим в первом ряду, опершись на балюстраду оркестра. Театральная зала быстро опустела, так как публика хлынула в фойе, и на местах остались по преимуществу сидевшие в задних рядах кресел. Столыпин стоял в пол-оборота от Царской ложи, разговаривая с стоявшим около него бароном Фредериксом и Военным министром Сухомлиновым, кое-кто еще оставался в первом ряду, но кто именно, я не заметил. Когда я подошел к нему и сказал, что прямо из театра, после следующего акта, я еду на поезд и пришел проститься, спрашивая, нет ли чего передать в Петербург, он сказал мне: "Нет, передавать нечего, а вот если вы можете взять меня с собою в поезд, то я вам буду глубоко благодарен. Я от души завидую вам, что вы уезжаете, мне здесь очень тяжело ничего не делать, и чувствовать себя целый день каким-то издерганным, разбитым". Я отошел от него еще до окончания антракта, прошел по правому проходу, между креслами и подошел к старикам Афанасьевым проститься и поблагодарить за гостеприимство. Они сидели в последнем ряду кресел перед поперечным последним проходом»[683].

После второго действия, во время антракта, Д.Г. Богров ходил по коридору. Здесь его встретил Н.Н. Кулябко и приказал идти на площадь и стеречь убийцу. Д.Г. Богров ответил: «Хорошо», – повернулся и пошел по коридору в противоположенную от него сторону, по направлению к партеру П.А. Столыпина. В кармане у него был револьвер системы «браунинг», и, чтобы тот не оттопыривался, Д.Г. Богров прикрывал его программкой. П.А. Столыпин в это время беседовал с министром двора бароном В.Б. Фредериксом и военным министром В.А. Сухомлиновым. Вдруг из среднего прохода, глядя в упор, к нему начала приближаться фигура в черном фраке. В театре, где все были в основном в белых парадных мундирах, этот фрак на невзрачной фигуре произвел зловещее впечатление. Д.Г. Богров, подойдя к П.А. Столыпину на расстояние двух-трех шагов, дважды выстрелил. Одна пуля попала в правую руку и рикошетом ранила в оркестре концертмейстера Берглера в ногу, другая, задев орден на груди, изменила направление и прошла через живот (была прострелена печень).

На мгновение все оцепенели от ужаса. Убийца, согнувшись, бросился бежать в боковой проход. Начали кричать женщины, сидящий за роялем в оркестре сказал: «Государь жив». П.А. Столыпин стоял бледный, лицом к стене и каким-то ленивым, а вернее – больным, длительным движением снимал с себя китель. Когда он снял его и передал кому то из группы, его окружавшей, все увидели на его белом жилете, чуть выше правого кармана, красное пятно величиной с пятак. П.А. Столыпин повернулся к царю, отчетливо осенил его большим крестным знамением и грузно опустился в ближайшее кресло. В.Б. Фредерикс и профессор Рейн помогали ему. После этого все внимание переключилось на убийцу. Сверху из лож исступленно кричали: «Убить его! Убить!» Визжали женщины. Прибежавшие из фойе схватили его и попытались растерзать. Офицеры были с саблями наголо. Возбуждение было таким сильным, что Д.Г. Богрова непременно бы убили, если бы, к всеобщему разочарованию, его не спасла полиция. Все же Д.Г. Богрова довольно сильно помяли. Ему нанесли сеченую рану на лбу, выбили два зуба, кто-то из ложи ударил его биноклем по голове. Вот как описал происходившее журналист А.С. Панкратов: «Человек пятьдесят чиновников, военных, камергеров, «союзников» (членов партии "Союз русского народа". – Прим. авт.) набросились на него. Убийцу уже не было видно, он лежал на полу. Толпа мяла его, терзала, била. Какой-то чиновник, стоя в ложе Потоцких около выхода, обнажил шпагу. Блеснуло лезвие и опустилось на убийцу. Этот же чиновник выскочил из ложи на спину или на грудь его и стал топтать. В эту страшную минуту театр жил страшной жизнью… Потом избитого убийцу толпа выволокла из зала»[684]. Его увели в отдельное помещение для первого допроса. Д.Г. Богров был в сознании, держал себя спокойно, даже вызывающе, попросил папироску.

В это время Столыпина понесли в кресле к выходу. В.Н. Коковцов описывал в своих мемуарах эту ситуацию так: «Врачи были в сборе, тотчас же приступили к осмотру раненого и заявили, что пуля нащупывается близко к поверхности сзади, и к вынутию ее будет приступлено не позже следующего утра. Столыпин был в полном сознании, видимо, сильно страдал, но удерживал стоны и казался бодрым. Не помню теперь, кто именно из врачей, их было там много, сказал мне однако тут же: "Дело скверно, судя по входному отверстию пули и месту, где она прощупывается, при выходе, должно быть, пробита печень, разве что ударившись об крест пуля получила неправильное движение и обошла по дуге, но это мало вероятно". Его слова оказались пророческими. Больного перенесли в другую комнату, обставили всем необходимым, он дважды звал меня к себе, но так как доктора настаивали на абсолютном покое, то я прекратил всякую попытку разговора, оказал ему в шуточной форме, что доктора возложили на меня обязанности диктатора, и что без моего разрешения никого к нему пускать не будут, и сам он должен подчиниться моей власти. Это было и фактически так. Доктора, видя, что нас окружает масса высокопоставленных лиц, буквально боялись распорядиться, и я предложил им выручить их в трудном положении и перенести всю ответственность на меня, за что они и ухватились с величайшей благодарностью. В 2 часа ночи, после того, что врачи заявили мне, что до утра они не приступят ни к каким действиям и будут лишь всеми способами поддерживать силы больного, – я уехал из лечебницы прямо к генералу Трепову и застал его в подавленном настроении»[685]. Карету «скорой помощи», которую вызвали по телефону, не пропускали через полицейскую цепь, требовали пропуск. Но кучер стегнул лошадей, и карета проехала без пропуска. Раненый по дороге в лечебницу Маковского стонал, жаловался на боль в груди, просил телеграфировать жене, чтобы она не беспокоилась.

Воодушевление от того, что царь остался жив, было очень сильно. В театре запели гимн. Вместе с артистами зашли и зрители. Некоторые артистки стояли на сцене на коленях и протягивали руки Николаю II. Театр кричал: «Ура!». Гимн был повторен 3 раза. Когда царь ушел, кто-то из верхних лож запел: «Спаси, господи!» Его поддержали артисты, а потом и все остальные. В толпе шел разговор:

– Кто стрелял?

– Какой-то Богров, здешний адвокат. Его сейчас опознал один бывший в театре член суда.

– Кто он, русский?

– Нет, еврей.

Один подполковник облегченно произнес:

– Слава богу, что не русский.

Вот как сам Николай II описывал произошедшие события в письме своей матери императрице Марии Федоровне: «Вечером в театре произошло пакостное покушение на Столыпина. Ольга и Татьяна были со мною тогда, и мы только что вышли из ложи во время второго антракта, так как в театре было очень жарко. В это время мы услышали два звука, похожие на стук падающего предмета; я подумал, что сверху кому-нибудь свалился бинокль на голову, и вбежал в ложу. Вправо от ложи я увидел кучу офицеров и людей, которые тащили кого-то, несколько дам кричало, а прямо против меня в партере стоял Столыпин. Он медленно повернулся лицом ко мне и благословил воздух левой рукой…. Пока Столыпину помогали выйти из театра, в коридоре рядом с нашей комнатой происходил шум, там хотели покончить с убийцей; по-моему – к сожалению, полиция отбила его от публики и увела в отдельное помещение для первого допроса».

Журналист А.С. Панкратов отмечал следующее: «Мы, корреспонденты, задержались в своей ложе и обсуждали событие. В ложу пришел взволнованный антрепренер Брыкин. Обращаясь к своей жене, он с горечью заметил:

– Нужно же ему именно в театре…

Он затратил много энергии на постановку спектакля, так долго готовился к нему, и все пошло прахом. Выстрел Богрова уничтожил все хорошие впечатления от пьесы»[686]. Ведь спектакль так и не закончился.

Следствие производил следователь по важным делам Фененко и жандармский подполковник Иванов. Д.Г. Богров сам писал свои показания. Писал долго. Допрос закончился только в 5 часов утра. Затем на убийцу надели наручники. Он начал протестовать:

– Мне же больно!

На это никто не обратил внимание, наоборот, ему еще скрутили руки веревками. Как писала газета «Новое время»: «В театре, в курилке нижнего яруса, куда был отведен Богров после задержания, один из присутствовавших сказал:

– Какая досада: он стрелял, стоя у моего кресла, но я в это время был в коридоре. Если бы я сидел в антракте на своем месте, я бросился бы на него и предупредил бы этот ужас!

– Как же бы это вы сделали? – спокойно спросил Богров.

– Очень просто: я ударил бы вас по руке, задержал бы вас…

– Вы очень наивны, господин прокурор, – наставительно заявил Богров, – Вы забываете, что я – агент Охранного отделения. Если бы вы бросились на меня тогда, когда я уже поднял револьвер, то было бы поздно: браунинг делает свое дело моментально. А если бы вы задержали меня до того момента, как я поднял револьвер, то вы сильно отвечали бы!

– Как так?

– Очень просто: я объяснил бы, что я, имея назначением охранять Столыпина, шел к нему, чтобы задержать подкравшегося к нему террориста, переодетого камергером, но вы помешали мне это сделать. И мне поверили бы; меня горячо отстаивали бы Кулябко, Курлов и другие, которые обвинили бы вас в том, что вы вмешались не в свое дело и разрушили весь план руководителей охраны».

«Выходит, – резюмировало "Новое время", – таким образом, что Богров шел наверняка, забронированный неограниченным всевластием руководителей охраны»[687].

Потом Д.Г. Богрова посадили в карету и отвезли в крепость Косой Капонир (около Киево-Печерской Лавры). По дороге он опять попросил закурить и сказал:

– Вся эта история меня взволновала, я до сих пор не могу очнуться.

По воспоминаниям ротмистра Киевского жандармского управления П.Т. Самохвалова, он в это время делал обход вокруг театра, «везде был полный порядок». Вдруг из главного подъезда выбежал подполковник Н.Н. Кулябко.

– Как хорошо, что я вас нашел, – забормотал он взволнованным голосом. – В театре несчастье!… Аленский убил Столыпина!.. Аленский задержан… Поезжайте скорее к нему на квартиру и произведите там обыск…

Слова Н.Н. Кулябко поразили П.Т. Самохвалова. Он спросил у него:

– Какой Аленский? Где он живет?

– Аленский… наш сотрудник… фамилия его Богров… вы же знаете, где дом Богровых.

После этих слов П.Т. Самохвалов бросился к стоянке экипажей и сел в первую повозку, захватив по пути трех или четырех городовых. Навстречу им попался заведующий филерским отрядом Киевского охранного отделения С.И. Демидюк.

– Вы знаете, где квартира Богрова? – спросил П.Т. Самохвалов.

– Так точно, знаю, – ответил тот.

– Пойдемте со мной… Богров убил в театре Столыпина… нужно произвести обыск на квартире Богрова.

С.И. Демидюк отшатнулся и испуганным голосом сказал:

– Ваше высокоблагородие… в квартиру Богрова входить нельзя… У него на квартире скрываются террористы… с бомбами… они приехали в Киев для совершения террористического акта… Здесь со мной 15 филеров… мы уже несколько дней безотлучно наблюдаем за его квартирой… всех выходящих с его квартиры неизвестных лиц нам приказано арестовывать…

– Самсон Иванович… Потрудитесь собрать ко мне всех ваших людей! – приказал ротмистр П.Т. Самохвалов.

На двери Д.Г. Богрова была обычная медная дощечка с фамилией владельца квартиры.

– Приготовить револьверы, – распорядился П.Т. Самохвалов и нажал кнопку звонка. Дверь долго никто не открывал. Наконец, послышались шаги. Появилась служанка.

– Кто у вас в квартире? – задал вопрос П.Т. Самохвалов.

Та ответила, что никого кроме нее нет.

– Сколько комнат в вашей квартире?

– Двенадцать и кухня.

Квартира действительно оказалась пустой.

– Где же ваши террористы? – спросил П.Т. Самохвалов у С.И. Демидюка.

– Теперь ясно, что морочил он нас, – ответил С.И. Демидюк, – да еще как морочил мерзавец, ведь он сегодня вызывал по телефону подполковника Кулябко и заявил, что террористы из окон заметили наших филеров, и потребовал, чтобы мы не держались очень близко перед окнами[688].

П.А. Столыпин в эту ночь сильно страдал, ему часто впрыскивали морфий. Царица Александра Федоровна восприняла известие довольно спокойно. На великую княжну Татьяну (находящуюся в театре) это событие произвело довольно сильное впечатления. Она много плакала и плохо спала. По сведениям секретаря П.А. Столыпина В.В. Граве, П.Г. Курлов обвинил в возможности покушения на премьера его адъютанта штабс-капитана В.Е. Есаулова: «Во время разговора с генералом Курловым он мне сказал, что "считает Есаулова одним из главных виновников поранения министра, так как, по имеющимся у него сведениям, Есаулов во время антракта вместо того, чтоб находиться возле министра и наблюдать, чтобы никто из незнакомых к нему не приближался, был в фойе и разговаривал там с какою-то дамой", на это я возразил генералу Курлову, что, во-первых, никто не позаботился о том, чтобы у Есаулова было бы место в непосредственной близости от Петра Аркадьевича Столыпина, во-вторых, охрана министра никем на Есаулова никогда возложена не была и, в-третьих, по личной инициативе Есаулова, он именно в целях охраны министра находился у подъезда театра, чтобы по окончании спектакля экипаж министра был бы подан своевременно, без малейшей задержки, так как об этом некому было позаботиться с самого приезда нашего в Киев. На это Курлов возразил мне», что П.А. Столыпин остался бы жив, «если бы он был здесь, не отошел от министра»[689].

Утром 2 сентября Киев проснулся в тревожном настроении, все уже знали о покушении. Начали служить молебен о выздоровлении раненого председателя Совета министров. В Софийском соборе такой молебен состоялся в 2 часа. Там собралась толпа, человек 150–200. Они разделились на две группы. Одна, под предводительством студента Голубева, двинулась на Михайловскую площадь, где около памятника святой Ольги была остановлена московской полицией. Студент Голубев и еще два агитатора были арестованы. Люди разошлись. Другая группа, шедшая с Подола, была рассеяна казаками. Так удалось избежать еврейских погромов. Но напряжение не спадало. Состоялось собрание членов суда, решение которого помощник присяжного поверенного Д.Г. Богров был исключен из адвокатского сословия. Еще раньше его бывший начальник присяжный поверенный Крупков несколько раз просил сделать это, так как Богров практически не занимался судебными делами.

Нечто подобное происходило и в других городах. По свидетельству газеты «Полтавский вестник»: «Трудно описать те чувства особого негодования и возмущений, которые охватили Полтавское православное население по мере распространения в публике подробностей телеграфных сведений о покушении на жизнь статс-секретаря Петра Аркадьевича Столыпина, этого вернейшего и преданнейшего слуги царского, проводника всех его начинаний, клонившихся ко благу и величию дорогой родины. Поэтому к 2 часам дня к собору начали стекаться со всех сторон православные люди, чтобы помолиться небесному врачу об исцелении его, уложенного почти на смертный одр пулей злодея. И по мере приближения к храму божию чувство озлобления постепенно замирало, уступая место другому, молитвенному настроению: под стеною храма все забыли о злодее, пред их душевными очами представал образ царского слуги, запечатлевшего своею жизнью свой долг гражданина. К его печальному одру неслись мысленно взоры прибывших в дом божий, о нем, о его выздоровлении возсылались к престолу божию горячие моления. Этому торжественно-печальному настроению, как нельзя более, отвечало и то глубоко-прочувствованное слово, с которым обратился к молящимся преосвященный владыка Сильвестр, совершавший богослужение в сонме городского духовенства. Он так говорил: "Получено известие о покушении на жизнь верного слуги государева, Петра Аркадьевича Столыпина. Жаль несчастных людей, у которых нет ничего святого, но еще более достойна сожаления та часть общества, которая молчит при виде беззаконий и молчанием как бы выражает одобрение. Нужно громко и открыто заявить, что о полном несочувствии и презрении к тем, которые кровавым путем добиваются кажущейся свободы. Только при этом условии можно освободиться от кровавых преступлений. Возблагодарим господа за его милость, явленную в сохранении жизни царскому слуге, помолимся о даровании здоровья болящему, – помолимся господу, да вразумит несчастных и направит их к добру". Торжественно звучали молитвенные песнопения, и все усердно молились о здравии болящего болярина Петра. Собор был полон. Не говоря уже о начальствующих и служащих во всех правительственных и общественных учреждениях, прибывших к молебну во главе с исполняющим должность начальника губернии, вице-губернатором С.Д. Бибиковым, в соборе было много лиц из общества и даже простых обывателей, душу которых весьма взволновало злодейское покушение на верного царского слугу»[690].

Днем П.А. Столыпину стало легче. Вызванный к раненому лейб-медик Боткин, профессора Оболенский, Волкович, Афанасьев и другие от операции решили воздержаться. По мере того как известие начало распространяться по России в Киев, стали приезжать профессора-медики, желая своими знаниями спасти раненого премьер-министра. Они установили между собой дежурство и даже не допускали к нему сестер милосердия, выполняя все их обязанности. П.А. Столыпина посетили министры, лица государственной свиты. Он много говорил с министром финансов В.Н. Коковцовым, которому передал все дела и был в полном сознании. Около лечебницы Маковского собралась толпа, многие хотели знать о состоянии здоровья Столыпина. Газеты были полны оптимизма. Николай II был 2-го сентября на военном параде в 50 верстах от Киева, по случаю окончания маневров. Он вернулся в город 3-го сентября вечером и заехал к раненому. В лечебнице он встретил только что приехавшую жену П.А. Столыпина – Ольгу Борисовну, но к самому Петру Аркадьевичу не пошел, мотивируя это тем, что якобы его жена не пустила к нему. Ольга Борисовна это отрицала, так как своего мужа она нашла настолько бодрым, что ей в голову не приходило, что его жизнь может быть в опасности. 4-го сентября Николай II поехал в 1-ю Киевскую гимназию, которая праздновала 100-летний юбилей.

По воспоминаниям дочери П.А. Столыпина – М.П. Бок: «До 4-го сентября положение папы не признавалось докторами безнадежным, и страдания его не были очень значительны. Он много говорил с В.Н. Коковцовым, которому, как официально его замещающему, передавал все дела и был все время в полном сознании. Со всей России съехались профессора по собственной инициативе, желая своими знаниями спасти жизнь отца. Они установили между собой дежурства и даже не допускали к нему сестер милосердия, исполняя сами все их обязанности. Раны было две: одной пулей была прострелена печень, другой правая рука. Отношение добровольно приехавших профессоров к раненому было исключительно трогательное, и когда, после кончины папы, им был от правительства предложен гонорар, все, как один, от него отказались. 4-го сентября утром приехала мама и нашла моего отца настолько бодрым, что ей и в голову не пришло, что жизнь его может быть в опасности»[691]. Вечером этого же дня состояние П.А. Столыпина ухудшилось, поднялась температура, он начал впадать в забытье.

5-го сентября, утром, П.А. Столыпин опять был в полном сознании и, подозвав дежурившего профессора, спросил:

– Выживу ли я?

Тот, не веря в успех, начал уверять, что опасности нет. П.А. Столыпин взял его руку и, положив к себе на сердце, сказал:

– Я смерти не боюсь, скажите мне правду!

Но профессор повторил слова. Тогда П.А. Столыпин отбросил его руку и громко сказал:

– Как вам не грех: в последний день моей жизни говорить мне неправду?!

После этого он опять потерял сознание. Умирал он тяжело. Слова его были бессвязными и относились к управлению Россией. Слабеющие руки пытались что-то чертить на простыне. Ему дали карандаш, но написать П.А. Столыпин ничего не смог. В комнате присутствовал чиновник для особых поручений, который записывал сказанное в бреду, но и он смог разобрать лишь одно слово, произнесенное несколько раз: «Финляндия». К пяти часам раненый впал в окончательное забытье. До этого его жена не верила, что дело серьезное. Прозрение для нее было ужасным. Ольге Борисовне понадобилось невероятное усилие, чтобы удержать себя в руках.

Вечером началась агония. После несвязных, бредовых слов он ясно сказал:

– Зажгите электричество!

Это были последние слова Петра Аркадьевича Столыпина. Он умер в 10 часов 12 минут.

Николай II вернулся из Чернигова в Киев 6 сентября рано утром и прямо с парохода поехал в больницу. Он встал на колени перед его трупом и долго молился. Присутствовавшие слышали, как он много раз повторил слово: «Прости». Потом в его присутствии была отслужена панихида. Весть о смерти П.А. Столыпина мгновенно облетела город. Началась паника, тысячи евреев ринулись к вокзалу. Во все направления начали отправлять двойные поезда. Однако «Союз Михаила Архангела» выпустил воззвание, в котором призывал своих членов сохранять порядок на улицах и пресекать беспорядки. Обстановка начала нормализовываться. Судя по письму Николая II своей матери, он воспринимал события таким образом: «На пристани узнал от Коковцова о кончине Столыпина. Поехал прямо туда, при мне была отслужена панихида. Бедная вдова стояла как истукан, и не могла плакать; братья ее… находились при ней. В 11 часов мы вместе, то есть Аликс, дети и я, уехали из Киева с трогательными проводами и порядком на улицах до конца. В вагоне для меня был полный отдых. Приехали сюда (в Севастополь. – Прим. авт.) 7 сентября к дневному чаю. Стоял дивный теплый день. Радость огромная попасть снова на яхту!… Тут я отдыхаю хорошо и много сплю, потому что в Киеве сна не хватало: поздно ложился и рано вставал»[692].

Тело убитого перевезли в Трапезную церковь Киево-Печерской Лавры, у стен которой, по желанию царя, рядом с могилами Искры и Кочубея, должен был быть похороненным в том городе, где закончит свою жизнь. Перенос тела представлял собой грандиозное и внушительное зрелище. Жена П.А. Столыпина была в каком-то оцепенении, не плакала и говорила спокойно, ледяным голосом. Похороны были назначены на 9 сентября. Утро в этот день было серое и пасмурное. На консульствах приспустили флаги. В сторону Лавры мчались автомобили и вереницей тянулись экипажи. Трамваи были забиты людьми. Дверь в Лавру была скоро закрыта, боялись давки. Из Санкт-Петербурга прибыли депутации и представители высших государственных учреждений. Из рук в руки переходил подписной лист на памятник. Профессора-медики все как один отказались от гонорара.

К 10 часам утра церковь была заполнена. Гроб в венках и цветах. После литургии священники произнесли три речи. Затем была совершена панихида и прощание с умершим. В 2 часа дня под звон колоколов начался вынос тела. Гроб несли обер-прокурор Святейшего Синода, министры, председатель Государственной думы М.В. Родзянко. Похороны П.А. Столыпина прошли 9 сентября 1911 г. по личному указанию Николая II. Сам император на траурной церемонии не был. 6 сентября он попрощался с телом П.А. Столыпина, присутствовал на панихиде, а на следующий день отбыл из Киева. Согласно завещанию П.А. Столыпина «быть погребенным там, где убьют», местом его захоронения была избрана Киево-Печерская лавра. Прощание с телом началось еще с 10 часов утра 7 сентября в больнице Маковского, на Мало-Владимирской улице, где скончался П.А. Столыпин. После двух часов дня закрытый гроб был вынесен из больницы, помещен на катафалк, запряженный шестью «покрытыми белыми сетками с белыми султанами лошадьми», с тем чтобы быть перевезенным к месту захоронения. Возле гроба – почетный эскорт из двух жандармских офицеров, одного дворянина, одного земца и чинов Министерства внутренних дел и двух почетных часовых жандармов. За колесницей следовали вдова («За гробом шла окаменелая женщина; внутри ее от глаз внешнего мира спряталось страшное страдание, и это страдание, и вся картина вызывали на глаза массы встречных женщин горячие слезы сочувствия», – писала газета «Киевлянин»), дочь, брат покойного, представители государственных органов, органов местного управления, общественно-политических организаций, церкви. За двумя хорами военной музыки, игравшими попеременно похоронные марши, ехали эскадроны пеших и конных жандармов, на колесницах везли сотни венков, многие с надписями.

Как вспоминала М.П. Бок, перенос тела «представлял такое грандиозное и внушительное зрелище, что только видевший это мог понять, что значило имя Столыпина в России». По словам киевского губернатора А.Ф. Гирса, «все было величественно и вместе с тем просто». «Печальная процессия, – писали газеты, – растянулась на несколько кварталов. По всему пути ее следования, по обеим сторонам улиц, в полном порядке стояли тысячи народа. Балконы, окна и даже крыши домов были усеяны народом, который благоговейно провожал процессию. Многие плакали. По всему пути следования… были расставлены шпалерами войска… Войска отдавали честь». Процессия многократно останавливалась для проведения молебна. Около шести часов пополудни гроб был установлен в Трапезной церкви Киево-Печерской лавры. Около него организовано почетное дежурство: попеременно сменяли друг друга предводители дворянства, председатели земских управ и чины ведомства внутренних дел. Прощание с телом продолжилось 8 сентября. Несмотря на дождливую погоду, тысячи людей стекались к Лавре. «Никакой храм по своим размерам не в состоянии был бы вместить всех желающих войти в него, – сообщали газеты, – а потому очень многие возвращались, не проникнув в церковь».

Вот как, по описаниям прессы, выглядело место прощания с телом П.А. Столыпина. Трапезная церковь «просторная без колонн, византийского стиля… с небольшим круглым куполом, опоясанным одними окнами под сводами, вся покрыта сверху донизу стенной живописью, умеряющей темными фонами яркость света от окон. Перед белым мраморным иконостасом с золотым широким карнизом на средине храма, перед Царскими дверями, на возвышении стоит гроб с телом министра. Четыре высокие свечи по сторонам, пятая перед алтарем, у аналоя перед иконой. Масса венков образует как бы благоухающий холм из живых цветов, серебра и металла. Справа и слева от этого холма стоит почетное дежурство при гробе, десять человек – по пяти с каждой стороны… На правой стороне черная группа траурных одежд – семья и родные покойного и ближе к дверям группа сановников военных и гражданских… Напротив них церковь заполнена белыми и серыми кителями и мундирами военных и гражданских чинов. Перед гробом дьякон в белом стихире читает псалтырь».

Возле гроба несколько раз совершались панихиды. Описание одной из них дает «Новое время»: «Вот отворяются Царские двери, и из алтаря в предшествии светильников выходит маститый митрополит Флавиан и становится на кафедре; архимандриты и сонм иеромонахов и священников двумя серебряными шпалерами протягиваются к самому алтарю. Дьяконы раздают им высокие зажженные свечи, а потом и свечи всем молящимся, и скоро вся церковь наполняется сотнями мелькающих огоньков и тихими, за душу хватающими, скорбными напевами православной панихиды. Бас архидиакона возглашает ектению о убиенном рабе Божием Петре, идет пение "Со святыми упокой" – и вся церковь опускается на колени. И не одна семья, а сотни молящихся тут плачут о погибшей жизни верного слуги царя и России».

Журналист «Нового времени» Розанов писал о прощании с П.А. Столыпиным вечером 8 сентября: «Помолясь за усопшего, поцеловал у него руку, простреленную пулею. Рука страшно распухла, сине-багровая. Лицо прекрасно и вполне спокойно, без всякого следа страдания. Бровь – полная мысли. Сложение рта – полное власти. Впервые видя П.А. Столыпина, удивился красоте. Многочисленная семья тут же молилась. Лица грустные, без слез, – нельзя 24 часа плакать. Все впечатление благородное и грустное». 9 сентября, в день похорон, по сообщениям газет, в Киеве «серое пасмурное утро. Флаги на консульствах приспущены. Со стороны Лавры мчатся автомобили и вереницей движутся экипажи. Для желающих не хватает мест в вагонах трамвая. Они целым потоком направляются в Лавру… Около великих ворот образовалась огромная толпа, заполнившая всю площадь и Трапезную церковь». Люди уже не могли быть допущены в саму церковь, но там непрерывно продолжалось возложение венков. Дежурство у гроба П.А. Столыпина несли старшие чины Министерства внутренних дел во главе с товарищем министра А.И. Лыкошиным.

Для участия в похоронах прибыли министры, члены Государственной думы (за исключением левой оппозиции и крайне правых) во главе с ее председателем М.В. Родзянко, многие члены Государственного совета, высшая военная и гражданская администрация края, представители армии и флота, церковные деятели. Особу царя, по его велению, представлял киевский, волынский и подольский генерал-губернатор Ф.Ф. Трепов. Из рук в руки переходил подписной лист, который быстро покрывался подписями сановников и общественных деятелей, жертвовавших значительные суммы на памятник П.А. Столыпину. В 10 часов началась торжественная заупокойная литургия, которую отслужил высокопреосвященный Флавиан – митрополит Киевский и Галицкий. Во время литургии, вместо запричастного стиха в память Столыпина, слово было дано протоиерею Г.Я. Прозорову. «Петр Аркадьевич… глубоко верил, что Россия… быстро переживет свое лихолетье и выйдет из него с обновленными силами, окрепшей, славной и могущественной. Нужно только ее успокоить и водворить порядок и законность, – сказал Прозоров. – Этому великому и спасительному для России делу Петр Аркадьевич отдал всего себя, все силы своей богато одаренной души – выдающийся государственный ум, благородное и самоотверженное сердце, железную волю… Работоспособность его была изумительная, причем Петр Аркадьевич никогда не кривил душой, а все делал открыто, честно, принимая всю ответственность на себя. Для лиц, стоящих у власти, – говорил он, – нет греха большего, чем малодушное уклонение от ответственности».

Перед погребением речь произнес Евлогий, епископ Холмский, возложивший к гробу восьмиконечный крест из живых цветов с надписью: «Благодарная крестоносная Холмская Русь самоотверженному борцу и страдальцу за великую неделимую Россию». Обращаясь к лицу почившего, он назвал Столыпина крестоносцем, несшим крест «духовного возрождения России на родных исторических началах». Около часу дня начался чин погребения, во время которого было произнесено слово настоятелем Сретенской церкви протоиереем Климентом Чеменой. Обращаясь к почившему, он сказал: «…не умрет… дело обновления России, начатое тобой, и не угаснет в нас возженная тобой в наших душах твоя великая идея чистого национализма, духовного подъема русского народного самосознания и укрепления во всех слоях народа русского исконных начал».

В 1 час 50 мин. началось погребение. «Раздался унылый, щемящий душу, погребальный перезвон колоколов. Многочисленная публика, стоявшая в лаврском дворе, обнажила головы. Настал момент выноса тела усопшего из церкви к месту вечного его упокоения». Из храма стали выходить депутации, несшие венки. Послышалось пение «Святый Боже». По команде жандармы обнажили шашки. Полились звуки молитвы «Коль славен», исполняемой военным оркестром, и загудели лаврские колокола, сливаясь в какой-то общий могучий стон. За певчими из храма последовал в белых ризах попарно длинный ряд священников и иеромонахов; за ними несли на бархатных подушках ордена покойного, а далее следовали архимандриты, митрофорные протоиереи, епископы и высокопреосвященный митрополит Флавиан. Раздалась команда «накараул». В этот момент из храма вынесли гроб, за которым шла вдова Столыпина, его дети, брат.

Процессия направилась к северной стене Троицкой церкви, где рядом с могилами Кочубея и Искры, казненными в 1708 г. Мазепой, была вырыта глубокая могила и сооружен склеп. После литургии, в начале 3-го часа дня, прах Столыпина был опущен в могилу. Стоявший за стенами Лавры сводный эскадрон жандармов дал три ружейных залпа. Когда склеп был заделан, окружавшие могилу люди начали медленно расходиться. На могилу сначала поставили зеленый восьмиконечный крест с табличкой с именем и датой смерти, который впоследствии был заменен монументальным надгробием и крестом из черного мрамора, сохранившимися по сей день. По свидетельству М.П. Бок, были «тысячи венков и горы цветов на могиле»; подходя к семье П.А. Столыпина, многие произносили одну и ту же фразу: «Вам должно быть легче нести ваше горе, зная, что его разделяет с вами вся Россия». В день похорон П.А. Столыпина во всех правительственных учреждениях столицы и церквах были отслужены заупокойные богослужения, а затем панихиды. Особой торжественностью отличалось богослужение в храме Воскресения Христова, где присутствовал весь дипломатический корпус и высшие сановники во главе с В.Н. Коковцовым. В день погребения были отменены спектакли во всех Императорских театрах.

Между тем в крепости Косой Капонир началось заседание военного суда по делу Д.Г. Богрова. Накануне ему предложили выбрать защитника по соглашению или воспользоваться правом казенного адвоката. Д.Г. Богров отказался. Суд шел почти пять часов. Свидетелем выступал Н.Н. Кулябко. Судьи совещались 20 минут. Приговор был вынесен в 9-м часу вечера. Убийцу приговорили к смертной казни через повешение.

Д.Г. Богров пожаловался, что его плохо кормят. Председатель суда распорядился эту просьбу удовлетворить. Члены «Союза Русского народа» подали ходатайство с просьбой присутствовать на казни, мотивируя это тем, что приговоренного могут подменить. Их просьба была также удовлетворена. Через 24 часа, то есть 10 сентября, в 10 часов вечера, вследствие того, что Д.Г. Богров отказался от подачи кассационной жалобы, приговор вступил в силу и был направлен к немедленному исполнению. Однако казнь отложили на сутки, из-за того, что было не принято казнить в воскресенье. 11 сентября в камеру смертника пришел раввин Алешковский. Между ними, согласно «Новому времени» от 13 сентября 1911 г., состоялся следующий разговор. Д.Г. Богров сказал:

– Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, наоборот, боролся за благо и счастье еврейского народа.

На упреки Алешковского, что тот своим преступлением мог вызвать еврейский погром, Д.Г. Богров резко ответил:

– Великий народ не должен, как раб, пресмыкаться перед угнетателями его.

Казнь Д.Г. Богрова решено было произвести на Лысой горе. Палач нашелся среди каторжан Лукьяновской тюрьмы. Он поставил одно условие, чтобы его сразу перевели в другое место, так как он боялся мести других заключенных. По свидетельству корреспондента газеты «Русское слово»: «Приготовления к казни начались еще в воскресенье, вечером. На Лысой горе была сооружена виселица, вырыта яма, куда после казни должен был быть зарыт казненный. Вся местность, прилегающая к Лысогорскому форту, была тщательно обыскана полицией, ротой пехоты и конными жандармами. В воскресенье, с вечера, были расставлены кругом казаки, оцепившие плотным кольцом место казни. В первом часу ночи в Печерский полицейский участок прибыли товарищ прокурора, помощник секретаря суда, полицмейстер, два его помощника, пять приставов, наряд городовых и околоточных, городовой врач, еврейский общественный раввин. Несколько времени спустя в участок прибыл губернатор А.Ф. Гирс. Губернатор совещался с полицмейстером и товарищем прокурора, после чего уехал»[693]. Прилегающая к месту казни местность была оцеплена сотней казаков и ротой пехоты. 12 сентября в час ночи все официальные лица во главе с губернатором собрались в помещении печерского полицейского участка. Убедившись, что все в порядке, губернатор уехал. Через несколько минут на почтовых лошадях двинулись к Лысой горе. Там уже было около 30 представителей правых организаций во главе с Савенко.

По свидетельству того же «Русского слова»: «Когда дежурный офицер вошел в "Косой капонир" в камеру Богрова, тот спал. Его разбудили. Богров сразу догадался, в чем дело, и стал поспешно одеваться. Оделся он в тот же фрак, в каком был в театре в день покушения. Богрову стали связывать руки.

– Пожалуйста, покрепче завяжите брюки, – обратился Богров к офицеру, – а то задержка выйдет.

Больше Богров в камере не проронил ни слова. Из камеры Богрова вывели за руки двое городовых, усадили в черную арестантскую карету и под усиленным конвоем конной жандармерии отвезли на Лысую гору. Здесь его уже поджидали должностные лица и вся "публика", прибывшая из участка. Когда Богрова вывели из кареты, "союзники" стали его рассматривать. Один из офицеров приблизил к его лицу электрический фонарик.

– Лицо, как лицо, ничего особенного, – сказал Богров.

– Это он? – спросил "союзников" товарищ прокурора.

– Он, он! – зашумели "союзники".

Раздавались также возгласы: "Да, я его в театре здорово колотил!" – "И я его бил!" – "И я!"»

Богров держал себя спокойно и разглядывал собравшихся, освещенных светом факелов. Кто-то из союзников стал иронизировать над фраком Богрова. Услыхав это, Богров заметил:

– Пожалуй, в другое время мои коллеги-адвокаты могли бы мне позавидовать, если бы узнали, что уже десятый день я не выхожу из фрака.

Помощник секретаря окружного суда негромко прочел приговор. Богров выслушал его спокойно»[694]. Товарищ прокурора спросил его, не хочет ли он что-нибудь сказать раввину. Тот ответил:

– Желаю, но в отсутствии полиции.

Ему ответили, что это невозможно. Тогда Д.Г. Богров сказал:

– Если так, то можете приступать.

После этого ему связали назад руки и при факелах подвели к виселице. Палач накинул саван. Уже под саваном Д.Г. Богров спросил:

– Голову поднять выше, что ли?

Его подвели к табуретке, он взобрался на нее. Палач накинул петлю и выбил табурет из под ног. Д.Г. Богров повис. Выждали законные 15 минут. Из толпы правых кто-то сказал:

– Небось, больше стрелять не будет.

Другой голос возразил:

– Теперь не время разговаривать.

Мертвое тело сняли. Врач констатировал смерть. Труп положили в вырытую около места казни могилу, накрыли его досками, засыпали и сровняли с землей. К трем часам утра все было закончено.