Современников поразили молниеносное следствие, продолжавшийся всего шесть часов суд при закрытых дверях и быстрая казнь преступника. Поневоле вспомнилось, что И.П. Каляева, убийцу великого князя Сергея Александровича, казнили через три месяца, а Е.С. Созонов, убийца министра внутренних дел В.К. Плеве, был осужден на каторжные работы. Чтобы успокоить общественное мнение, Николай II назначил расследование действий должностных лиц, отвечавших за охрану сановников на киевских торжествах. 7 сентября 1911 г. Николай II поручил сенатору, тайному советнику М.И. Трусевичу «провести широкое и всестороннее расследование действий Киевского охранного отделения» в связи с гибелью премьер-министра П.А. Столыпина. Основной вопрос, который должен был выяснить М.И. Трусевич, состоял в том, каким образом бывший секретный сотрудник, вопреки всем предписаниям и инструкциям, смог получить допуск в театр, причем от самих же руководителей охраны. Нужно было также выяснить и причины, по которым Д.Г. Богров был вообще привлечен к проведению охранных мероприятий. Также М.И. Трусевичу предписывалось «войти в рассмотрение деятельности всех должностных лиц, принимавших участие в осуществлении охраны во время пребывания его императорского величества в городе Киеве». Ему были даны широкие полномочия. Он мог требовать от всех правительственных ведомств и должностных лиц судебных учреждений, жандармских управления, охранных отделений, кредитных установлений всю необходимую документацию, касающуюся расследования и явки для дачи личных объяснений и показаний как должностных лиц всех ведомств, так и частных лиц. В случае необходимости усилить личный состав чинов, командированных в распоряжение М.И. Трусевича, он мог «привлекать к участию в производимом расследовании лиц, состоящих на службе, по соглашению с их непосредственным начальством». Воспользовавшись этим, он, таким образом, создал комиссию для совместной работы по проведению необходимого расследования.

Всего комиссией было проведено 350 допросов: непосредственно свидетелей событий, администрации Киева, сотрудников Киевского охранного отделения и Главного жандармского управления, служащих в доме Д.Г. Богрова, руководителей Департамента полиции. Расследование было закончено в феврале 1912 г., и М.И. Трусевич представил всеподданнейший доклад царю. В докладе поднимался вопрос о «превышении и бездействии власти, имевшем весьма важные последствия» и назывались виновные – товарищ министра внутренних дел П.Г. Кур-лов, вице-директор Департамента полиции М.Н. Веригин, заведующий дворцовой охраной А.И. Спиридович и начальник Киевского охранного отделения Н.Н. Кулябко. В начале 1912 г. результаты работы Комиссии в 24 томах были переданы в Государственный совет.

В марте 1912 г., после рассмотрения доклада М.И. Трусевича и представленных объяснений обвиняемых в I Департаменте Государственного совета, сенаторы приняли решение о необходимости начать предварительное следствие. В июне 1912 г. оно было поручено сенатору I Кассационного уголовного департамента Н.З. Шульгину. Совместно с обер-прокурором П.А. Кемпе и помощниками ими были проверены все сведения, полученные от М.И. Трусевича, опрошены практически все свидетели, которые опрашивались в свое время М.И. Трусевичем и были причастны к охране служащие Киевского главного жандармского управления, Охранного отделения, киевский губернатор и полицеймейстер. Одновременно были допрошены представители политического сыска Санкт-Петербурга, присутствовавшие в Киеве, а также некоторые директора Департамента полиции для уточнения о наличии существовавших правил и инструкций по охране и их исполнении обвиняемыми. При допросах самих обвиняемых были выверены все противоречия в их показаниях. Для оправдания своего доверия, проявленного к Д.Г. Богрову, Н.Н. Кулябко и другие всячески подчеркивали полезность его агентурной работы «за деньги», а покушение объясняли принуждением его к этому революционерами (в доказательство с его стороны, что он не «агент Охранки») и некими силами. На следствии П.Г. Курлов также оправдывался, что «особого распоряжения Кулябке установить наблюдение за личностью самого Аленского (агентурная кличка Богрова) я не сделал, считая, что такой элементарный прием розыска не может быть упущен опытным начальником Охранного отделения».

Доклад Н.З. Шульгина 11 декабря 1912 г. был внесен в I Департамент Государственного совета при заключении обер-прокурора уголовного Кассационного департамента Сената П.А. Кемпе. Изложив свою позицию, представители следствия пришли к выводу о предании суду всех обвиняемых. Из 11 членов I Департамента Государственного совета 6 человек считали, что вина лежит только на Н.Н. Кулябко. В связи с чем создавалась деликатная ситуация. Однако решение о предании суду всех четырех было принято благодаря голосу А.А. Сабурова, председателя заседания и министра внутренних дел А.А. Макарова. Заключение I Департамента гласило, что «на основании данных предварительного следствия I Департамент признал в отношении всех четырех обвиняемых установленным противозаконное бездействие власти, имевшее особо важные последствия (убийство бывшего председателя Совета министров Столыпина) и полагал помянутых лиц предать суду судебного присутствия уголовного Кассационного департамента Правительствующего Сената с участием сословных представителей, по обвинению в преступлениях, предусмотренных в ст. 339 и части 2 ст. 341 Уложения о наказании».

Далее его решение было передано на утверждение Николая II. Все ждали резолюции царя. После этого дело передавалось в суд или прекращалось. Многие ждали справедливого и непредвзятого суда. Это был бы громкий процесс, когда на скамье подсудимых были бы представители высших чинов полиции. Но общество в целом постигло глубокое разочарование. 4 января 1913 г. Николай II наложил следующую резолюцию: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешенным от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и статском советнике Виригине, а также о полковнике Спиридовиче – прекратить без всяких для них последствий». В.Н. Коковцов писал, что Николай II, как бы оправдывая свою резолюцию, сказал, что он это решил сделать в связи с выздоровлением сына. В результате прекращения дела многие вопросы оставались без ответа.

Кроме этого, осенью 1911 г. газета «Русское слово» написала о другом расследовании убийства реформатора: «Следствие по делу об убийстве П.А. Столыпина, ведущееся независимо от работы по ревизии сенатора М.П. Трусевича, заканчивается. Дело, по-видимому, будет направлено к прекращению, так как до сих пор не удалось установить, явилось ли убийство результатом заговора казненного Дмитрия Богрова с другими лицами. Судебные власти склонны думать, что убийство было совершено Богровым по собственной инициативе. Такое мнение, однако, противоречит убеждению охранной полиции, уверяющей, что этот террористический акт был организован революционерами. Как известно, в связи с делом Дмитрия Богрова в разных местах России, по предписанию из Киева, было арестовано свыше 160 лиц. Все эти лица, за исключением нескольких, теперь уже освобождены. Многие из них даже не были подвергнуты допросу»[695].

Попытка вернуться к этому делу была предпринята после Февральской революции. Созданная в марте 1917 г. Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий бывших министров и прочих высших должностных лиц на своем заседании 27 апреля 1917 г. постановила о необходимости войти к министру юстиции с ходатайством о «возбуждении перед Временным правительством вопроса об отмене резолюции бывшего императора о прекращении» дела по обвинению вышеназванных лиц в предъявленном им обвинении. 30 мая 1917 г. состоялось постановление Временного правительства о возбуждении следствия по обвинению П.Г. Курлова, М.Н. Веригина, А.И. Спиридовича и Н.Н. Кулябко, но тем не менее никто так наказан и не был.

Польский историк Л. Базылев полагал, что Охранка действовала без всякого умысла. Д.Г. Богров действовал совершенно самостоятельно. Как сказал А.И. Солженицын в интервью французскому телевидению 31 октября 1983 г.: «Богров – его никто не направляет. Его направляет страшное дело, общественное мнение. Вокруг него существует как бы поле, идеологическое поле… Никто не говорит Богрову: пойди убей. Он не связан практически ни с каким подпольем. Ему 24 года, и он в 24 года решает, что он, пожалуй, убьет Столыпина и повернет направление России, это еще страшнее, потому что, как видите, само идеологическое настроение общества может создать террор». Существуют утверждения, что Д.Г. Богров был разочарованным одиночкой. Так, в его письме от 1 декабря 1910 г. (за 10 месяцев до выстрелов в П.А. Столыпина) есть такая фраза: «Я стал отчаянным неврастеником… В общем же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное, хотя и не цыганское это дело». Некоторые из знакомых Д.Г. Богрова вспоминали его как человека, разочаровавшегося во всем (по рассказам знакомых, к 24 годам он совсем поседел). Вполне возможно, что к августу 1911 г. он полностью запутался в своих связях с террористами и Охранкой одновременно, а самое главное – не хотел искать выход из ситуации.

Также П.А. Столыпин возродил практику сенаторских ревизий, созданную Петром I (сенаторов Н.П. Гарина, К.К. Палена, О.Л. Медема, А.А. Глицинского, Н.А. Дедюлина, Д.Б. Нейдгардта, которые обнаружили полный развал и в интендантстве, и в железнодорожной области, и в администрации, и в городском хозяйстве). Немало людей также попало на скамьи подсудимых. Так, высочайшим повелением от 29 августа 1908 г., подтвержденным 20 мая 1909 г. и 27 декабря 1909 г., группе ревизоров, находившихся в распоряжении сенатора Н.П. Гарина, были предоставлены права на обыски, выемки, допросы свидетелей под присягой в системе снабжения военного ведомства. Перед ними были равны все: как военные, так и гражданские лица. Ревизии был обеспечен доступ к делопроизводству государственных и частных организаций, банков. Она получила право требовать предоставление от всех организаций, учреждений и частных лиц любых необходимых справок и объяснений, в том числе по вопросам соответствия личных доходов граждан расходам и накоплениям. Комиссия сенатора Н.П. Гарина провела тщательную проверку счетов генералов и офицеров Главного артиллерийского управления. Всего было изучено финансовое состояние 72 военнослужащих. Поиск банковских счетов осуществлялся в масштабе всей России. И хотя некоторые счета так и не были найдены, но подозрения во взяточничестве подтвердились новыми доказательствами, на этот раз – в виде денежных вкладов, законность происхождения которых из-за несоответствия расходов и доходов военных чиновников вызывала явные подозрения. Ревизия была завершена к 1 июля 1910 г. К этому времени все собранные материалы по интендантскому ведомству были обработаны и переданы с соответствующими предложениями в военные органы[696].

В Туркестане (Сыр-Дарьинская, Ферганская, Самаркандская, Семиреченская, Закаспийская области) в результате работы ревизии сенатора К.К. Палена еще до окончания проверки под суд были отданы высшие чиновники Министерства государственных угодий вместе с министром. Последнего, конечно, просто отправили в отставку, но его первые заместители были посажены в тюрьму. А.А. Глицинский выезжал во Владивосток и Хабаровск. В Харбине были собраны ценные данные для суждения об интендантских «порядках» во время войны. Н.А. Дедюлин собрал следственные материалы о преступлениях по должности чиновников интендантского, инженерного и артиллерийского ведомств Киевского и Одесского военных округов.

Ревизию Привислинского края (Варшавская, Плоцкая, Люблинская губернии) была проведена комиссией сенатора Д.Б. Нейдгардта. Она была инициирована на основании информации о коррумпированности местного чиновничества. Ревизующий Привислинский край Д.Б. Нейдгардт отметил следующие характерные черты административного расследования губернскими властями должностных преступлений своих подчиненных: губернаторы, по оценке сенатора, имели «поразительно снисходительное отношение. к нарушителям служебного долга». Так, например, Люблинский губернатор сделал официальный выговор местным жандармским чинам за то, что они попытались «производить расследование о деятельности администрации». В Плоцкой губернии уездный начальник, известный всему населению как «отчаянный взяточник», не только не был губернатором предан суду, но даже не уволен. Эти и другие выявленные ревизией факты заставили Д.Б. Нейдгарта отметить, что «за весьма редкими исключениями служебные преступления остаются безнаказанными»[697].

Сенатор О.Л. Медем за неделю возбудил более 700 уголовных преследований против агентов Сибирской железной дороги. Газета «Современное слово» описывало работу данной комиссии так: «Пред ними бледнеют все хищники и грабители, фигурирующие в процессах интендантских и иных прочих. Ревизия сенатора Медема каждый день открывает положительно феерические факты. Их перечень краток, но внушителен. Санитарный поезд сожжен потому, что в нем было слишком много украдено. Был сожжен второй поезд, не санитарный, а обыкновенный товарный. В нем везли дорогой материал для оборудования железной дороги. Материал был украден и продан. Поезд сожжен. Контроль дороги приехал, осмотрел и составил протокол о несчастном случае, сжегшем все материалы. На станции Иннокентьевской, начальник станции расхитил грузов на семь миллионов рублей. Когда грабительство обнаружилось, один из высших чинов Министерства путей сообщений вмешался и настоял на том, чтобы никакого расследования произведено не было. Начальника станции перевели с повышением на другое место. Сколько он накрал миллионов на месте, пока не известно. На станции Сорокино станционное здание провалилось от плохой постройки. Когда приехали чины сенаторской ревизии, здание сгорело». Таким образом, результаты работы сенаторских ревизий заставили бы многих задуматься о целесообразности дальнейшего пребывания П.А. Столыпина на посту главы правительства. Когда министров не снимают, а отдают под суд, когда целые административные единицы подвергаются тщательной проверке с уголовным делами в перспективе, то у коррумпированной бюрократии может возникнуть искушение избавиться от такой угрозы.

П.А. Столыпиным была недовольна не только коррумпированная, но и консервативная часть чиновничества и дворянства. Часть идеологов националистов, выступающих за ослабление или даже полную ликвидацию общины, видели в ней рассадник уравнительных, «аграрно-коммунистических» настроений, характеризуя ее как яркий пример пренебрежения к частной собственности, прежде всего дворянской. Однако значительная часть националистов была не согласна с тем, как проводилась ликвидация общины, и с тем, что на ее развалинах вместо мелких земледевлальцев появились крупные земледевлальцы. К удивлению правых аристократов, он, землевладелец, все больше напоминал не маленького помещика, а маленького буржуа, получившего посредством Крестьянского банка слишком легкий доступ к дворянским землям, чей объем продолжал стремительно сокращаться без всякой крестьянской революции. Параллельно с этим «ненадежный бедняк» был вынужден уходить в город, отправляться в Азию, пускаться в заведомо проигрышные для него эксперименты с личной собственностью, лишая при этом барина дешевой рабочей силы. Оказалось, что основная масса дворян совершенно не готова к сколько-нибудь ускоренному обезземеливанию крестьян – и материально, и морально. Выяснилось это и для самих незадачливых «столыпинцев». Многие же вольнодумцы из правых поняли это уже давно. Так, известнейший идеолог дворянского традиционализма и по совместительству сторонник освобождения энергии «предприимчивого» крестьянства, К.Ф. Головин, еще в 1896 году заклинал: «Оборони нас бог в интересах бездушного производства забывать о нуждах простых людей и, слепо подражая Западу помогать обезземеливанию мужика»[698]. Таким образом, правое дворянство, сколь угодно «новое» и «реформаторское», не в состоянии было расстаться с аграрным «коммунитарианизмом» (попытка синтезировать индивидуализм (уважение основных прав человека) и коллективизм (заботу о благополучии семьи и общества)), дух которого витал над всеми съездами объединенных аристократов, упорно рушивших важнейшую опору консерватизма. Даже В.И. Гурко, один из наиболее либерально мыслящих идеологов Объединенного дворянства, выразил тревогу по поводу обезземеливания и говорил о пострадавших от него: «Я не могу согласиться с тем, что законы пишутся не для слабых и не для пьяных»[699].

Многие дворяне и чиновники, поддержавшие столыпинскую аграрную реформу и ожидавшие, что она стабилизирует ситуацию в России, начинали понимать, что этого не произойдет. Ситуация только ухудшалась. И они начали проявлять недовольство П.А. Столыпиным. Генерал А.В. Герасимов писал о кампании травли, которую «систематически вели против Столыпина как деятели «Союза русского народа», так и близкие к этой организации сановники и придворные». Поддержав сначала жесткие мероприятия правительства против революционеров и роспуск II Думы, крайне правые впоследствии стали противодействовать реформам П.А. Столыпина. Например, П.Н. Дурново публично не исключал даже физического устранения реформатора, так как провозглашенная им «ставка на кулака», по мнению П.Н. Дурново, была неверной и лишь революционизировала российскую деревню, ведь кулаки не менее активно участвовали в революции 1905–1907 гг., желая, видимо, прибрать к своим рукам помещичью землю. Таким образом, атмосфера вокруг П.А. Столыпина сгущалась, взятый им курс и предлагаемые решения ставились под вопрос, а перед намеченными реформами появились новые преграды. Консервативные группы в Государственном совете выступили единым фронтом против премьер-министра и его кабинета. У П.А. Столыпина как-то даже вырвалось восклицание: «Само правительство насадило в Государственном Совете бывших у власти чиновников, мечтающих о возврате к ней и готовых на каждом шагу завязывать борьбу с правительством, прикрываясь преданностью монарху и охранением государственных основ»[700].

Последней каплей был инцидент с западными земствами, который был явной ошибкой П.А. Столыпина, так как в результате выборов там пришли к власти явно антирусские силы. Также может быть, что это было целенаправленной политикой. В 1989 г. сын П.А. Столыпина – Аркадий дал интервью корреспонденту «Литературной газеты», в котором сказал следующее: «Одно из этих преобразований касалось, в первую очередь, выделения части Холмского края из состава Польши. Согласно этому проекту, в состав новой Холмской губернии должны были быть включены лишь местности, в которых население сохранило русский облик. Те же части Холмщины, в которых население было ополячено и окатоличено, должны были остаться за Польшей. Официально вопрос о Холмщине был вызван ходатайствами местного русского населения, желавшего слиться с общерусской стихией. Но Крыжановский высказывает на этот счет и иные соображения: "В действительности, – писал он, – по официально никогда не высказанной мысли, мера эта имела целью установление национально-государственной границы между Россией и Польшей, на случай дарования Царству Польскому автономии". Полное отделение Польши от России отец намечал на 1920 г. … Другое… преобразование касалось децентрализации – разделения империи на области, располагающие правами самоуправления, при наличии в этих областях представительных учреждений. Согласно намерениям П.А. Столыпина, реформа должна была быть осуществлена в областях, представлявших однородное целое, если не всегда в этническом, то по крайней мере в экономическом и бытовом отношении. Согласно проекту, значительная часть империи должна была быть разделена на одиннадцать областей. В каждой из них – областное земское собрание и областное правительственное управление. Туда должны были быть привлечены местные деятели. Областные земские собрания, образуемые на общих основаниях, принятых для земских выборов, получали широкое право местного законодательства по всем предметам, не имевшим общегосударственного значения». Были у П.А. Столыпина и планы отделения Финляндии. Таким образом, нахождение его у власти явно угрожало целостности России. Николай II, находясь под влиянием своей матери, все никак не решался отправить премьера в отставку. Поэтому вполне могли появиться силы из правого политического лагеря, которые решили его устранить руками агента Киевского охранного отделения Д.Г. Богрова, свалив вину за это на революционеров.

По воспоминананиям лидера октябристов А.И. Гучкова, П.А. Столыпин не раз говорил В.В. Шульгину: «Вы увидите, меня как-нибудь убьют и убьет чин охраны»[701]. А.И. Гучков был наиболее последовательным сторонником версии о причастности Охранки к киевскому покушению, в частности он утверждал следующее: «Не знали, как отделаться от Столыпина. Просто брутально удалить не решались. Была мысль создать высокий пост на окраинах, думали о восстановлении наместничества Восточно-Сибирского. Вот эти люди, которые… недружелюбно относились к Столыпину (тем более, что в это время Столыпин назначил ревизию секретных фондов Департамента полиции)». Лидер октябристов заявил о своих подозрениях по горячим следам во время дебатов в III Государственной думе и повторил их на склоне лет в эмиграции. А.И. Гучков не назвал охранников по именам, но все прекрасно поняли, о ком идет речь. Полковник А.И. Спиридович даже обратился к своему непосредственному начальству за разрешением вызвать на дуэль лидера октябристов. В Департаменте полиции не было секретом, что помощники П.Г. Курлова рассчитывали на быструю карьеру. Один из чиновников вспоминал: «Ходили слухи, что генерал Курлов как ярый монархист был назначен товарищем Министра внутренних дел против желания покойного Столыпина для создания противовеса либеральным стремлениям последнего. Приверженцы Курлова, нисколько не стесняясь, говорили еще при жизни Столыпина, что в самом непродолжительном времени Курлов будет министром внутренних дел, М.Н. Веригин – директором Департамента полиции, генерал Спиридович – петроградским градоначальником, подполковник Кулябко – заведующим дворцовой агентурой и т. п.». Финляндские газеты, менее связанные цензурными препонами, писали, что компания жандармов решила ускорить события; непосредственного исполнителя предполагалось ликвидировать прямо в зале, но полковник А.И. Спиридович не успел зарубить саблей Д.Г. Богрова. Среди причин, которые могли подтолкнуть П.Г. Курлова на преступление, нередко называли страх перед финансовой ревизией. Бесконтрольное расходование денег на охрану создавало возможность для различных махинаций. Действительно, П.Г. Курлов испытывал денежные затруднения из-за развода и нового брака с графиней Армфельдт. Ему приходилсь заниматься сомнительными вексельными комбинациями, прибегать к займам и т. п. Однако П.Г. Курлов сумел отчитаться в средствах, выделенных на киевские торжества. Выяснилось, что он даже заплатил 65 коп. из своего кармана[702].

В устранении П.А. Столыпина от власти был заинтересован и Николай II, так как личность П.А. Столыпина стала затмевать фигуру царя. А столь властный премьер, который к тому же ставил Николаю II ультиматумы – грозился уйти в отставку, если он не введет земства в западных губерниях, царю был не нужен. Николай II якобы высказывался в том духе, что ему удивительно не везет на премьер-министров. Лукавые царедворцы нашептывали царю, что П.А. Столыпин жаловался на то, что, несмотря на его высокое положение в государстве, он не чувствует себя уверенно и прочно. В любой момент царь может прогнать его как последнего лакея. То ли дело в Англии…

На молебне о выздоровлении П.А. Столыпина не присутствовало ни одного члена царской семьи и даже свиты, ни один пункт расписания торжеств в связи с его ранением и смертью нарушен не был. По словам царя, известие о покушении на П.А. Столыпина царица приняла «довольно спокойно». Через месяц в разговоре с В.Н. Коковцовым она сказала: «Верьте мне, что не надо так жалеть тех, кого не стало… Я уверена, что Столыпин умер, чтобы уступить вам место, и что это – для блага России». Да и в отчете царя матери не чувствуется потрясения. Единственная фраза, отмеченная восклицательным знаком: «Радость огромная попасть снова на яхту!».

По утверждению того же А.И. Гучкова, назначение В.Н. Коковцова председателем Совета министров происходило так: «Столыпин только что умер, даже не похоронен. Государь назначает его в такой форме на вокзале. Все же такое смутное время, убит председатель Совета министров, Министр внутренних дел. Так, знаете ли, лавочку не передают своему приказчику, как государь передает Коковцову Россию. Коковцов едет в Крым для доклада. Его принимают такими словами: "Владимир Николаевич, я слышал, как вы себя окружили, как вы повели дело первые дни, я знаю ваши требования. Я очень рад, что вы не делаете того, что делал покойный Столыпин, который заслонял меня". Коковцов тогда не имел особого теплого чувства к Столыпину. Разные натуры. Коковцов порядочный царедворец, бюрократ в плохом смысле этого слова… Все-таки это через две-три недели. У Коковцова вырвалась такая фраза: "Ваше императорское величество, покойный Петр Аркадьевич не заслонял вас, он умер за вас". Царь говорит с упрямством: "Он заслонял меня. Мне надоело читать каждый день в газетах «председатель Совета министров, председатель Совета министров!"»[703].

Если не в гибели, то в отставке П.А. Столыпина был заинтересован Г.Е. Распутин. Царю Г.Е. Распутин давал то же, что когда-то «шептун» В.П. Мещерский, – уверенность. В разгар революции царь и царица были напуганы проповедью Волынского архиепископа Антония о «последних временах». «А я долго их уговаривал плюнуть на все страхи и царствовать. Все не соглашались. Я на них начал топать ногою и кричать, чтобы они меня послушались. Первая государыня сдалась, а за нею царь… Они у меня спрашиваются обо всем… О войне, о думе, о министрах», – рассказывал Распутин С.М. Труфанову (монаху Илиодору) в 1909 г. «Я ему говорю, и у нас были такие сцены, что он кидался на меня, хотел меня бить, а потом просил прощения со слезами», – рассказывал Г.Е. Распутин о своих отношениях с Николаем II И.В. Манасевичу-Мануйлову. «Я знаю, что он иногда даже кулаком стучал, – говорил С.П. Белецкий. – Это была борьба слабой воли с сильной волей». Г.Е. Распутин поддерживал глубокую потребность царя руководствоваться не сложными рассуждениями министров, а простыми велениями души. Царя и царицу, привыкших к лицемерию и карьеризму, подкупали его прямота и даже грубость[704].

Премьер-министр не любил и всячески его избегал. Он неоднократно заводил разговор с Николаем II о недопустимости нахождения в ближайшем окружении императора полуграмотного мужика с весьма сомнительной репутацией. На это Николай II ответил следующее: «Я с вами согласен, Петр Аркадьевич, но пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы». П.Г. Курлов писал, что в 1909 г. П.А. Столыпин в его присутствии встречался с Г.Е. Распутиным и затем сделал царю отрицательный доклад о нем: во-первых, он не хотел закулисных влияний на царя, могущих противодействовать его, П.А. Столыпина, линии. Если сначала в угоду царю он установил с Г.Е. Распутиным добрые отношения, то впоследствии увидел, что этот «божий человек» может быть опасен ему как своим мужицким демократизмом, так и связью с крайне правыми вроде Илиодора и Гермогена; во-вторых, он понимал, что если распространятся слухи о связах царя с «хлыстом», то это доставит лишние заботы правительству. В октябре 1910 г. П.А. Столыпин приказал Департаменту полиции установить за Г.Е. Распутиным наблюдение. Тот пожаловался царю на П.А. Столыпина, но Николай II ответил: «Погоняется, да отстанет… он тебе что сделает, когда мы с тобою, а ты с нами». Однако через несколько дней наблюдение было снято по личному указу царя.

В январе 1911 г. П.А. Столыпин решил удалить Г.Е. Распутина из Санкт-Петербурга. На основании полицейских сводок и затребованного им синодального дела он представил Николаю II доклад о Г.Е. Распутине, настаивая на его удалении от двора. По словам Г.Е. Распутина, в изложении Г.П. Сазонова, царь, выслушав историю о банях, где «старец» встречался с проститутками и женами влиятельных лиц, спокойно сказал: «Я знаю, он и там проповедует священное писание», – и бросил доклад в камин. По словам П.А. Столыпина, в изложении М.В. Родзянко, царь внимательно выслушал доклад и предложил ему пригласить Г.Е. Распутина для личной беседы. Вот как Г.Е. Родзянко передавал рассказ П.А. Столыпина об этой встрече: Распутин «бегал по мне своими белесоватыми глазами… произносил какие-то загадочные и бессвязные изречения из священного писания, как-то необычайно водил руками, и я чувствовал, что во мне пробуждается непреодолимое отвращение… Но я понимал, что в этом человеке большая сила гипноза и что он на меня производит довольно сильное, правда отталкивающее, но все же моральное впечатление. Преодолев себя, я прикрикнул на него и, сказав ему прямо, что на основании документальных данных он у меня в руках», пригрозил судом и предложил уехать в Покровское и больше в Санкт-Петербурге не появляться. После этой встречи Г.Е. Распутин послал П.А. Столыпину телеграмму: «Добрый господин! Пожалуйста, скажи мне и спроси у императорских великих нашей земли: какое я сделал зло, и они свидетели всему, ведь у них ум боле чем у кого, и примут кого хотят, или спросят кухарку. Я думаю просто: они хотят и видят». В борьбе с П.А. Столыпиным Г.Е. Распутин объединился даже с С.Ю. Витте. Ранее он называл С.Ю. Витте «мазуриком и хитрым человеком», но личное знакомство изменило взгляд Г.Е. Распутина. В марте 1910 г. А.В. Богданович записала в своем дневнике, что Г.Е. Распутин «спелся с Витте, и жена Витте воспылала к нему любовью и доверием… Витте хочется снова получить власть, думает ее получить через "блажку". "Старец" стал называть его просто "Витя"[705].

Когда в Киеве готовились к приезду царя на открытие памятника Александру II, проезжая по центральной улице, царица в первых рядах кричавшей «ура» толпы увидела Г.Е. Распутина. «Государыня Григория Ефимовича узнала, кивнула ему… А он ее перекрестил», – рассказывал впоследствии член «Союза русского народа», которому было поручено опекать «старца». Но когда появился экипаж П.А. Столыпина, «Григорий Ефимович вдруг затрясся весь… Смерть за ним!.. Смерть за ним едет…». В Киеве Г.Е. Распутин встречался с царицей – в первый день он отказался к ней пойти, потому что дежурный адъютант «собака», но во время визита царя в Чернигов – между покушением на П.А. Столыпина и его смертью – разговаривал с ней и, скорее всего обсуждал, кого назначить на освободившиеся посты. После гибели П.А. Столыпина Г.Е. Распутин усилил свое влияние на царскую семью и уже влиял не только на назначение отдельных министров, но и глав правительств.

А.И. Солженицын писал, что Д.Г. Богров ненавидел П.А. Столыпина за проводимую им национальную политику. К тому же, по его мнению, он мстил за еврейский погром в Киеве в 1905 г. Только по официальным данным за три дня в городе было убито 47 человек, ранено свыше 300, разграблено 2 000 еврейских домов, квартир, лавочек, магазинов и мастерских. Общая сумма убытков составила 7 млн руб. Между тем ситуация в Киеве по еврейскому вопросу продолжала обостряться. Так, 20 марта 1911 г. гимназистом Еланским, игравшим со своими товарищами в усадьбе Бернера в одной из пещер на западных склонах Татарки было обнаружено тело зарезанного 13-летнего мальчика – ученика Софийского духовного училища Андрея Ющинского. Мальчик был раздет до белья и связан (как показала впоследствии экспертиза, посмертно); на теле было 47 колотых ран, нанесенных большим шилом («швайкой»). Труп был в значительной степени обескровлен. Было установлено, что пещера не является местом убийства. В первые же дни после обнаружения трупа родственникам убитого, а также прокурору окружного суда, начальнику Сыскного отделения и другим должностным лицам стали приходить анонимные письма, в которых утверждалось, что А. Ющинский был ритуально убит евреями, чтобы получить христианскую кровь для изготовления мацы. Во время похорон мальчика распространялись гектографированные прокламации со следующим текстом: «Православные христиане! Мальчик замучен жидами, поэтому бейте жидов, изгоняйте их, не прощайте пролития православной крови!» 17 апреля на могиле А. Ющинского члены «Союза русского народа» провели панихиду и установили крест; на этот же день они назначили еврейский погром, но после обсуждения вопроса с полицмейстером его перенесли на осень – судя по всему, ввиду предстоящего приезда в Киев царя Николая II.

На следующий день, 18 апреля, фракция правых в Думе постановила сделать соответствующий запрос министрам юстиции и внутренних дел. Министерство юстиции отреагировало немедленно: в тот же день министр И.Г. Щегловитов обратился к П.А. Столыпину с просьбой обратить на дело А. Ющинского особое внимание и составил телеграмму в Киев, возложив наблюдение за делом на прокурора Киевской судебной палаты Г.Г. Чаплинского. 29 апреля поступил запрос, подписанный 39 депутатами во главе с В.М. Пуришкевичем, в котором был следующий вопрос: «Известно ли им (министрам), что в России существует преступная секта иудеев, употребляющая для некоторых обрядов своих христианскую кровь, членами каковой секты замучен в марте 1911 г. в городе Киеве мальчик Ющинский? Если известно, то какие меры принимаются для полного прекращения существования этой секты и деятельности ее сочленов, а также для обнаружения тех из них, кои участвовали в истязании и убийстве малолетнего Ющинского?». Убийство было признано «ритуальным». Собственно версия об употреблении евреями христианской крови в ритуальных целях – «кровавый навет» – существует с древности. В России в XIX в. был возбужден целый ряд подобных дел[706].

В убийстве А. Ющинского был обвинен 37-летний приказчик кирпичного завода Менахем Мендель Тевьев (Товиевич) Бейлис. Он был арестован 22 июля 1911 г. (за месяц с небольшим до приезда П.А. Столыпина) по приказу начальника Киевского охранного отделения Н.Н. Кулябко. Обвинительный приговор М.М.Т. Бейлису мог сильно осложнить жизнь еврейского населения как в Киеве, так и по всей России, тем более что раньше подобные суды заканчивались ничем. Убийство Н.Н. Кулябко не имело никакого смысла, оно только бы усложнило положение самого подсудимого. Необходимо было дискредитировать Н.Н. Кулябко, и для этого представился случай – торжества по случаю открытия в Киеве памятника Александру II. На них съехались представители высшей власти России. Убийство одного из них поставило бы крест на карьере Н.Н. Кулябко и одновременно облегчило бы положение М.М.Т. Бейлиса. Поэтому, согласно этой версии, П.А. Столыпин был выбран случайно, просто как наиболее высокопоставленный чиновник и министр внутренних дел, непосредственный начальник Н.Н. Кулябко, не остановивший расследование по «ритуальной» линии. После убийства П.А. Столыпина Н.Н. Кулябко был отстранен от должности и в связи с обнаружением растраты казенных денег был предан суду и приговорен к тюремному заключению. Затем он проживал в Киеве, работая агентом по продаже швейных машинок. М.М.Т. Бейлис же был оправдан по суду 28 октября 1913 г.

Определенное значение имеет и версия о причастности к убийству П.А. Столыпина левых партий – анархистов, социалистов-революционеров, социал-демократов, народных социалистов. Так, А.И. Гучков рассказывал следующее: «В это время в левых кругах создалась атмосфера какая-то покушений на Столыпина. Когда я вернулся с Дальнего Востока, мне об этом сообщили и указали, что можно ждать покушений со стороны финляндцев. Перед этим прошел закон о Финляндии, который обидел финляндских националистов, можно было ждать покушения оттуда. Так как у меня были конкретные данные, я, несмотря на мое нерасположение к Курлову, эти сведения ему сообщил. Так как предвиделась поездка Столыпина в Киев, то я его предупредил об этом, и у меня определенно сложилось впечатление, что что-то готовится против Столыпина. Я тогда последний раз виделся со Столыпиным. Мы поздно вернулись к нему. Заседание должно было состояться… Он стоял в дверях, а я все думал – сказать ему или не сказать, чтобы он остерегался… Я ему не сказал. У меня до сих пор сохранилось убеждение, что в этих кругах считали своевременным снять охрану Столыпина». Причиной, согласно А.И. Гучкову, послужило то, что «деятельность партии эсеров спадала. На местах частью предпринимался мелкий террор, но не было такого энтузиазма, террора в том смысле, как он до этого велся, это все спадало, шло на убыль. По-видимому, в их кругах было разочарование в своих методах борьбы… И, затем, поводов не было, не было среды такой, но, конечно, те немногие силы террористические и страсти, которые там были, сходились в отношении к отдельному лицу, которое своими реформами вырвало почву из-под ног таких лиц… Это могло раздражать те круги, которые послали Богрова»[707]. Охранное же отделение в этом случае просто не стало мешать убийце.

Брат Д.Г. Богрова – Владимир в своих показаниях на следствии писал, что «в интересах Кулябко и его начальства было доказать серьезность оказанных братом услуг Охранному отделению, так как это для них единственный способ оправдать и объяснить столь легкомысленное к брату доверие… Но для меня не может быть никакого сомнения в том, что сношения его с охранным отделением могли быть им предприняты только с чисто революционной целью. Никаких иных мотивов у брата моего быть не могло. Им не могли руководить корыстные побуждения, так как отец мой человек весьма состоятельный, при этом щедрый не только по отношению к родным и близким, но и по отношению к совершенно чужим людям, всегда обращающимся к нему за помощью, и, конечно, Кулябко не мог бы соблазнить брата 50–100 рублями. Тем более по отношению к брату, убеждений которого отец всегда так опасался, он готов был пойти на какие угодно расходы и материальные жертвы, чтобы удержать брата от революционной деятельности и, как я указывал, даже тщетно пытался удержать его за границей. Кроме того, брат мой жил сравнительно скромно, а потому не испытывал нужды в деньгах и бюджет его, как студента, не выходил за пределы 50–75 рублей в месяц». Поэтому В.Г. Богров утверждал, что его брат «с самого начала вел с Охранным отделением, в лице Кулябко, смелую игру, одинаково опасную как для него самого, так и для Охранного отделения, имеющую единственную цель – осуществление революционного плана и закончившуюся так, как это было первоначально задумано братом, – террористическим актом, не повлекшим за собой ни одной лишней жертвы со стороны революционеров, но подорвавшим всю охранную систему»[708].

Военный исследователь и активный участник белого движения, генерал-майор Ю.Р. Лариков видел за этим убийством масонскую организацию. В своей книге «Парадоксы истории», изданной в 1982 г. в Нью-Йорке под псевдонимом В. Ушкуйник, он писал: «В лице Столыпина, человека исключительной воли, административного таланта и бесстрашия, масоны видели своего смертельного врага. Как и Ленин, они прекрасно понимали: пока Столыпин у власти, никакие "великие потрясения" невозможны. За ним охотились, как за диким зверем. Присяжный поверенный Мордка Богров, сын очень состоятельных киевских иудеев, каким-то непонятным и таинственным образом поступил в киевскую полицию секретным агентом. И вскоре был назначен (тоже неясно кем) в число агентов, которые должны охранять императора и Столыпина, присутствовавших на спектакле, ставшем трагическим. Богров подошел к Столыпину, сидевшему в партере, и выстрелил в него из казенного браунинга… Он никого не выдал на допросе и был вскоре повешен в "Косом Капонире". Разъяренное население Киева готовилось перебить иудеев, и только энергичные меры правительства, вызвавшего три казачьих полка, остановили погром. Как потом выяснилось, утром, в день убийства, Богров имел свидание с Бронштейном (Троцким) в одном из киевских кафе, очевидно, для получения последних инструкций. Следует указать: в начале своей политической карьеры Троцкий был масоном 9-й степени. На мрачные размышления наводит более чем странное назначение такой заведомо подозрительной личности, как Богров, в состав личной охраны императора и Столыпина. Это назначение было явно кем-то умышленно подстроено. И на ум невольно приходит тот факт, что Лопухин, начальник департамента полиции, был масоном. Убийство Столыпина прозвучало первым ударом колокола, возвещавшего миру о скорой кончине императорской России. Весьма возможно, что Столыпин, который понимал лучше других всю опасность войны для России, смог бы избежать ее, если бы летом 1914 г. был жив, когда другие – или те же! – "темные силы" организовали убийство наследника австрийского престола в Сараево. Как утверждали в свое время, террористы "Черной руки", к которой принадлежал мальчишка Гавриил Принцип, убивший Франца-Фердинанда, имели на верхах связь с масонскими ложами Европы»[709].

Формально П.А. Столыпин не вмешивался во внешнюю политику. Однако во время Боснийского кризиса 1909 г. понадобилось прямое вмешательство премьер-министра. Кризис угрожал перерасти в войну с участием балканских государств, Австро-Венгерской, Германской и Российской империй. Позиция премьер-министра заключалась в том, что страна к войне не готова, и военного конфликта следует избежать любыми способами. В конечном итоге кризис завершился моральным поражением России. 4 июня 1909 г. Вильгельм II встретился с Николаем II в финских шхерах. Во время завтрака на императорской яхте «Штандарт» П.А. Столыпин находился по правую руку от высокого гостя, и между ними состоялась обстоятельная беседа. Впоследствии, находясь в эмиграции, Вильгельм II размышлял о том, как прав был П.А. Столыпин, когда предупреждал его о недопустимости войны между Россией и Германией, подчеркивал, что война в конечном итоге приведет к тому, что враги монархического строя примут все меры, чтобы добиться революции. Таким образом, Ю.Р. Лариков утверждал, что за убийством П.А. Столыпина стоял широкий международный заговор с целью развязать Первую мировую войну, так как если бы премьером оставался П.А. Столыпин, то это было бы сделать намного труднее.

Если это предположение верно, то, скорее всего, убийство П.А. Столыпина было наиболее выгодно Англии, тем более что в данный период мировым масонским движением руководила Объединенная Великая ложа Англии. Англия понимала, что без России она с Германией не справится, и поэтому отказ России вступить в войну был равносилен смерному приговору Британской империи, а без войны остановить растущее могущество Германии было невозможно. И поэтому Англия могла пожертвовать П.А. Столыпиным, хотя, безусловно, он был для нее чрезвычайно ценен, так как насаждал в России англосаксонские ценности. Прецеденты вмешательства Англии во внутриполитическую ситуацию в России уже были. Так можно вспомнить организацию убийства Павла I, пославшего армию в Индию (тогдашнюю британскую колонию) или того же Г.Е. Распутина, который во время войны уговаривал Николая II заключить сепаратный мир с Германией.

Таким образом, можно сделать вывод о том, что П.А. Столыпиным были недовольны многие, а это значит, что желающих от него избавиться также было немало. «Сплотить» против себя премьер смог почти все политические силы: от левых до националистов. Вполне возможно, что его физическое устранение готовилось несколькими группами, которые вступили в сотрудничество по данному вопросу. Конечно, это вовсе не означает, что у них был какой-то взаимный договор о взаимодействии, просто они друг другу не мешали, а возможно, и помогали. Версия о том, что Д.Г. Богров был террористом-одиночкой, на наш взгляд, является несостоятельной. Слишком много препятствий нужно было преодолеть, чтобы подобраться к П.А. Столыпину. Ему нужны были помощники, и они были, просто после убийства главы правительства они ушли в тень, да их особо никто и не искал. Что это – обычное разгильдяйство или злой умысел? Неизвестно. Вероятно, эта историческая загадка так и останется нераскрытой.