Дмитрий Григорьевич (Мордко Гершкович) Богров родился 29 января 1887 г. в Киеве. Дед его был популярным в 60-е гг. XIX в. еврейским писателем (он написал «Записки еврея», «Еврейский манускрипт») и, согласно некоторым данным, был принципиальным сторонником ассимиляции евреев. Отец его был киевским присяжным поверенным, домовладельцем. Его имущество оценивалось от 500 тыс. до 1 млн руб. Он был долголетним членом дворянского общества и одновременно председателем старшин в еврейском клубе. Багров-отец был известен также как счастливый игрок в карты, которые в последние годы жизни были для него единственным источником дохода, так как юридическую практику он забросил. Но в последние годы жизни везение его оставило, и в Санкт-Петербурге, в одном из клубов, он проиграл более 100 тыс. руб. С этого момента он потерял хладнокровие и проиграл почти все деньги. За несколько месяцев до смерти, по семейным обстоятельствам, он принял крещение. Ходили слухи, что и сам Д.Г. Богров был крещеным евреем, но это всегда опровергали его ближайшие родственники (например, его брат Владимир). Знакомство с революционной теорией и практикой он начал в 1902–1903 гг., когда учился в гимназии. К 1905 г., то есть к окончанию этого учебного заведения, Д.Г. Богров стал убежденным социалистом-революционером (эсером). В этом же году он уехал учиться в Мюнхен, где начинал свое знакомство с теорией анархизма.

Жизнь за рубежом ему не понравилась, и в 1906 г. он возвратился в Киев, где примкнул к группе анархистов-коммунистов. В этом же году у него был произведен первый обыск. 1907 г. стал для Д.Г. Богрова переломным: впервые у него зародилась мысль убить кого-нибудь из высших чиновников и впервые он преступил порог Охранки, где подполковник Н.Н. Кулябко принял его в число сотрудников с жалованьем в 100–150 руб. в месяц. Трудно сказать, что двигало им. Может быть, материальная причина, ведь, как и отец, он увлекался азартными играми и тотализатором, любил спорт, а это все требовало больших денег. От родителей же он получал в разные годы от 50 до 150 рублей в месяц. В его обязанности входило приходить два раза в неделю в Охранное отделение и сообщать сведения о готовящихся преступлениях. Так, Д.Г. Богров дал информацию о Борисоглебской организации максималистов, об экспроприации в Киевском политехническом институте, о Мержеевской, которая готовила покушение на Николая II в 1909 г. и т. д. В Охранке он проработал до 1910 г., его неоднократно арестовывали, но быстро отпускали. Окончив университет, Д.Г. Богров уехал в Санкт-Петербург и опять занялся революционной работой. Тогда же впервые в беседе с эсером Е. Лазаревым он высказал желание убить П.А. Столыпина. Возник спор. Они разошлись, не поняв друг друга. Е. Лазарев напирал на то, что Д.Г. Богров еврей, и просил не делать этого из боязни еврейских погромов.

Летом 1910 г. Д.Г. Богрову удалось встретиться с начальником Санкт-Петербургского охранного отделения М.Ф. фон Коттеном. Впоследствии на допросе последний дал об этом следующие показания: «В конце мая или начале июня прошлого 1910 г. я получил из Киева за подписью ротмистра Белевцова телеграмму следующего, приблизительно, содержания: "Из Киева выехал в Петербург секретный сотрудник по анархистам Оленский. Телеграфируйте, явится ли он к вам и насколько ценны его сведения"… Два или три дня спустя, ко мне позвонил по телефону неизвестный господин и назвался "Оленским". Я условился с ним встретиться на другой же день в ресторане "Малоярославец", где наша встреча действительно и состоялась… "Оленский" оказался помощником присяжного поверенного Дмитрием Григорьевичем Богровым. Он сообщил, что уже несколько лет работает в Киевском Охранном отделении, причем сначала работал по социалистам-революционерам, а затем перешел к анархистам. После одной из ликвидаций, произведенных Киевским Охранным отделением на основании данных им сведений, положение его несколько пошатнулось, ввиду чего он временно отошел от работы. Последнее время ему удалось рассеять все возникшие против него подозрения, и он находит вполне возможным возобновить свою работу. Переезд свой в Петербург он объяснил тем, что он недавно кончил университет и имеет в виду приписаться в сословие присяжных поверенных в качестве помощника у присяжного поверенного Кальмановича. При дальнейшем разговоре выяснилось, что никаких явок в Петербург он не имеет, но что рассчитывает приобрести таковые либо среди социалистов-революционеров, либо же, на что он более рассчитывал, среди анархистов, путем сношений со своими заграничными товарищами, из числа коих он назвал нескольких видных представителей анархизма, как например, Иуду Гросмана и др… Спустя несколько дней у меня состоялось второе свидание с Богровым… На этом свидании Богров, которому мною был дан псевдоним "Надеждин", сообщил, что, насколько ему удалось выяснить, активных анархистов в Петербурге не имеется, что вполне совпадало с имевшимися в отделении сведениями… Принимая во внимание социальное положение Богрова, а также его революционные знакомства с такими лицами, как Кальманович, Мандельштам и Лазарев, мною был назначен ему оклад в 150 руб. в месяц… Однако при дальнейших свиданиях Богров никаких существенных сведений не дал». Также «Богров не вошел в местную партийную работу»[658].

Позднее Д.Г. Богров заявил М.Ф. фон Коттену, что вообще собирается уехать за границу, но последний его не уволил, «имея в виду трудность приобретения интеллигентной агентуры и принимая во внимание предстоящий вскоре его отъезд заграницу, где он мог бы приобрести новые связи». После этого Д.Г. Богров отбыл за рубеж. В ноябре 1910 г. он получил от М.Ф. фон Коттена «последний раз содержание и… с ним распрощались, причем он обещал, если будет что-нибудь интересное заграницей, написать». В январе 1911 г. М.Ф. фон Коттен получил от Д.Г. Богрова с юга Франции, из Болье письмо, в котором тот писал, что у него заграницей было несколько интересных встреч и где он просил выслать ему денег, причем указал адрес для перевода в Ниццу. М.Ф. фон Коттен выслал ему 150 руб., но спустя месяца полтора получил их обратно невостребованными. В дальнейшем он о месте пребывания Д.Г. Богрова никаких сведений не имел.

28 августа 1911 г. М.Ф. фон Коттен получил из Киева четыре телеграммы с надписью «лично» следующего содержания: «По приказанию товарища министра срочно телеграфируйте, известна ли вам личность мужчины, находившегося в сношениях с Егором Егоровичем Лазаревым, приметы коего: лет 28–30, брюнет, длинноволосый, подстриженная бородка, небольшие усы, опущенные книзу, плотный, выше среднего роста, приятное выражение лица, – которому около тюрьмы прошлого года были переданы письма из заграницы приехавшей барынькой-еврейкой. Также телеграфируйте, находится ли он в наблюдении, где теперь находится. Если живет в вашем районе, установите неотступное наблюдение, при выездах сопровождайте. Телеграфируйте мне о всех его передвижениях» и т. д. Содержание этих телеграмм не оставляло никакого сомнения, что Д.Г. Богров явился к подполковнику Н.Н. Кулябко и повторяет ему те же сведения, которые год тому назад он давал М.Ф. фон Коттену, но при этом дополняет их какими-то новыми подробностями[659].

А дело было так – в Киеве, чтобы добраться до Н.Н. Кулябко, Д.Г. Богров сначала вышел на заведующего наружным наблюдением Киевского охранного отделения С.И. Демидюка. В последствии тот рассказал следующее: «В минувшем августе месяце этого года я впервые узнал о нахождении Богрова в Киеве только 27 числа, когда он вызвал меня по телефону с просьбой устроить ему свидание с «хозяином» (Кулябкой). Я на это ответил Богрову, что начальник дома и предложил ему переговорить со мной. Богров согласился, и в Георгиевском переулке, в подъезде одного дома, мы с ним сошлись. Здесь он сообщил мне, что у него имеются важные сведения о готовящемся покушении на жизнь министров Кассо и Столыпина, что он – Богров, виделся с известными революционерами Лазаревым и Николаем Яковлевичем, прибывшими в Киев для организации этого террористического акта и что с этой целью Николай Яковлевич приезжал даже на дачу к нему – Богрову – в Кременчугский уезд, с просьбой о содействии к приисканию безопасной квартиры и указанию наиболее безопасных путей приезда в Киев, так как ввиду массы агентов, собранных в Киеве по случаю предстоящих торжеств, пользоваться обычными путями железнодорожного и пароходного сообщения – небезопасно, при этом Богров сообщил мне, что он предложил Николаю Яковлевичу воспользоваться моторной лодкой, которую и обещал предоставить в его распоряжение. Когда Богров закончил свой рассказ, я сказал ему, что сведения его имеют такое важное значение, что их необходимо передать подполковнику Кулябке, план этот одобрил и Богров, пообещав лично подтвердить все начальнику Охранного отделения»[660].

В тот же день 27 августа Д.Г. Богров явился к начальнику Киевского охранного отделения подполковнику Н.Н. Кулябко и заявил, что готов сообщить ему некоторые сведения. Суть их состояла в том, что петербургские социалисты-революционеры решили убить П.А. Столыпина и министра Л.А. Кассо и он, Д.Г. Богров, может предложить услуги в поимке и выдаче преступников. Впоследствии Н.Н. Кулябко так описывал эти события: «Дмитрий Богров … явился в отделение и дал сведения, что в конце июня 1911 г. им было получено письмо из Петербурга от некоего Николая Яковлевича, которого он знает как серьезного революционера, с коим он завел сношения, проживая в Петербурге. Содержание письма этого носило характер выяснения политических взглядов Дмитрия Богрова. В конце июля или начале августа к Богрову, проживавшему на даче "Потоки" близ Кременчуга, явился вышеупомянутый Николай Яковлевич. Центр тяжести разговора с ним заключался в обсуждении вопроса о возможности подыскания в Киеве квартиры на несколько дней для неизвестных лиц и способе сообщения между Кременчугом и Киевом. Разговор этот ничем определенным не кончился, и Николай Яковлевич в тот же день уехал по направлению к Кременчугу, обещав в скором времени прислать Богрову письмо, окончательно выяснив затронутые вопросы. Ввиду этих сведений за квартирою было установлено наружное наблюдение в целях выяснения личности Николая Яковлевича. 31 сего августа по телефону Богров сообщил, что Николай Яковлевич приехал в Киев и из разговора с ним он убедился, что дело, задуманное Николаем Яковлевичем, очень серьезное, и он предъявил ему требование собрать точные приметы Министра внутренних дел Столыпина и Министра народного просвещения Кассо, для каковой цели ему необходимо быть в Купеческом саду, так как за ним может быть установлено перекрестное наблюдение со стороны соучастников Николая Яковлевича и отсутствие его может привести к провалу. Ввиду сего ему был выдан мною билет для входа в Купеческий сад. В ночь на 1 сентября Богров пришел в отделение и сначала письменно, а потом в личном разговоре со мной, заявил, что у него в квартире ночует приехавший Николай Яковлевич, имеющий два браунинга, а приехавшая с ним девица Нина Александровна поселилась на неизвестной квартире и имеет у себя бомбу. Из разговора с Николаем Яковлевичем он убедился, что покушение готовится на Столыпина и Кассо и успех такового вполне обеспечен. Что же касается Нины Александровны, то таковую Богров обещался указать при посещении ею его квартиры 1-го сего сентября между 12 и 1 часом дня. Ввиду таковых сведений наблюдение за квартирой Богрова было усилено. Около 11 часов утра Богров заявил, что Нина Александровна к нему на квартиру не придет и назначила свидание на Бибиковском бульваре около 8 часов вечера, где будет окончательно выяснен план задуманного террористического акта. В дальнейшем Богров заявил, что после посещения Купеческого сада он примет Столыпина, и Кассо не мог собрать, ввиду многочисленности публики, почему Николай Яковлевич дал ему поручение выполнить это во время торжественного спектакля в городском театре, причем выставил те же мотивы, побуждающие его обязательно присутствовать на этом спектакле, то есть боязнь провала. Поэтому мною был выдан ему билет на спектакль в городском театре»[661].

С.И. Демидюк рассказал следующее: «Часов около 7 вечера того же дня возвратился подполковник Кулябко, и я подробно доложил ему о беседе с Богровым. Начальник приказал пригласить к нему Богрова и провести его к нему в кабинет не с парадного хода через все отделение, а через черный ход, что я и исполнил около 8 часов вечера. О чем говорил подполковник Кулябко с Богровым – я не знаю, но после ухода Богрова начальник приказал мне учредить неослабное наблюдение за квартирой Богрова, куда, по его сведениям, скоро должен прибыть Николай Яковлевич, очень важный революционер, лет 28–30 на вид, среднего роста, плотный шатен, плечистый, с небольшой бородкой, одетый в темно-серое английского покроя пальто, в котелке и черных перчатках. Того же 27-го августа вечером я учредил наблюдение за квартирой Богрова по Бибиковскому бульвару в доме № 4»[662].

По показаниям вице-директора Департамента полиции М.Н. Веригина, это происходило так: «В начале августа вместе с товарищем Министра внутренних дел генерал-лейтенантом Курловым приехал в г. Киев ввиду предстоявшего посещения этого города его императорским величеством. В один из праздничных дней до прибытия государя императора я в числе нескольких других лиц был приглашен на обед к подполковнику отдельного корпуса жандармов Н.Н. Кулябко. В конце обеда подполковник Кулябко сказал, что к нему пришел один очень интересный господин, почему полковнику Спиридовичу, который также обедал у него, и мне он предложил послушать, что он будет рассказывать. Поторопившись дообедать, мы втроем пошли в кабинет господина Кулябко, где оказался худощавый господин, высокого роста в пенсне. Когда мы с ним поздоровались, подполковник Кулябко сказал, что он может говорить совершенно свободно. После этого неизвестный сказал, что он пришел к нему под впечатлением прочтенной им в "Киевской мысли" заметки о том, что начинается террор, и так как в тот день в Охранном отделении застрелился задержанный утром неизвестный, то предполагает, что нет ли связи с тем лицом, которое по отъезде его из Санкт-Петербурга в то время, когда он проживал на даче под Кременчугом, являлось к нему с просьбой устроить квартиру в г. Киеве для имеющего совершиться во время пребывания государя императора в городе Киеве весьма крупного террористического акта. Сказав это, неизвестный в то время для меня на мой вопрос, откуда же приехал этот господин и как он мог узнать его адрес под Кременчугом, сказал, в Киеве ему был дан адрес на квартире, где он был; на мой вопрос, был ли он за границей и в Париже, ответил, что был на южном берегу Франции, а в Париже не был; этот последний вопрос мною был задан исключительно с целью установить, не виделся ли он с заграничными революционерами, которые проживают в Париже. Тот же неизвестный говорил, что его очень удивил приезд лица, которого он видел в Петербурге и который, кроме вопроса о квартирах, ничего не говорил. Полковник Спиридович спросил неизвестного, на кого же предполагается покушение, на это получил ответ, что пока это ему неизвестно, но, во всяком случае, покушение очень серьезное. После этого свидания неизвестного для меня в то время, в настоящее время установленного Богрова, не видал до 1-го сентября»[663].

Несколько позже, «рано утром приехал в Европейскую гостиницу 1-го сентября подполковник Кулябко и, узнав, что генерала Курлова нет еще дома, так как он поехал сопровождать его величество, рассказал, что прошедшей ночью он получил записку от того лица, с которым мы у него виделись после обеда, и что этот господин сообщает ему, что накануне приехал и остановился у него тот неизвестный, что приезжал в Кременчуг и что готовится покушение на председателя Совета министров статс-секретаря П.А. Столыпина и Министра народного просвещения Кассо, и что лицо, приехавшее 1 сентября, между 12 часами дня и часом будет видеться с некоей Ниной Александровной, после чего будет все решено, а лицо же, сообщившее это ему запиской, после окончания свидания приехавшего с Ниной Александровной придет в Европейскую гостиницу в № 10, где живет полковник Спиридович». Через некоторое время, опять же согласно донесениям Д.Г. Богрова, выяснилось, что якобы у Нины Александровны есть бомба, так как приехавший сказал, что у нее «багаж» и что нет сомнения, что будет произведен террористический акт»[664].

Полковник А.И. Спиридович описывал это событие следующим образом: «26 или 27 августа я был на обеде у своего свойственника, начальника Киевского Охранного отделения Кулябко, женатого на моей сестре. Во время обеда Кулябко сообщил мне, что к нему пришел интересный субъект и что он хотел бы, чтобы я его выслушал. Присутствовавший на обеде статский советник Веригин выразил желание также присутствовать при этом разговоре. Мы втроем пошли в кабинет Кулябки, где застали молодого человека, с которым мы поздоровались, но фамилии которого мне не назвал Кулябко. По внешности его я не распознал в нем еврея. Человек этот по предложению Кулябки сообщил следующие сведения. Будучи в Петербурге, он встретился с одним господином, имя которого или фамилию он тогда же назвал, но я затрудняюсь их назвать, опасаясь спутать их со слышанными мною впоследствии именами. Этот господин обратился к нему с расспросами относительно его политических убеждений и принадлежности к той или иной революционной организации. На эти расспросы он ответил, что ни к какой партии не принадлежит, "партийности не признает", но что по убеждениям он анархист. На этом в Петербурге разговор окончился. Спустя некоторое время, в бытность его на даче под Кременчугом, к нему приехал тот же господин и стал просить предоставить конспиративную квартиру для лиц, которые могут прибыть в Киев для исполнения боевой работы во время августовских торжеств. На это он возразил упомянутому господину, что не желает быть пешкой в руках боевой организации и согласится на оказание ей помощи только при условии, что ему будет раскрыт в подробностях весь террористический план. После этого господин сообщил ему, что в последние дни торжеств предполагается совершить убийство Столыпина и кого-то еще из высокопоставленных лиц и что для этой цели для них необходимо организовать прибытие на моторной лодке. На этом разговор их под Кременчугом окончился, причем он пообещал подыскать конспиративную квартиру, или, вернее, помещение для ночлега. Затем пришедший к Кулябке человек заявил, что, прочтя в какой-то московской газете что-то о покушении на Столыпина и узнав о том, что 26-го в Охранном отделении застрелился какой-то арестованный (а это было в день, когда я обедал у Кулябки), он подумал, не имеет ли это событие какой-либо связи со словами приехавшего к нему под Кременчуг господина и, будучи этим всем встревожен, явился к Кулябке, чтобы обо всем поставить его в известность. В этом и заключалась сущность его сообщения. Весь разговор с заявителем произвел на меня впечатление полной достоверности и из него я вынес впечатление, что подготовляется крупный боевой налет с целью нападения на государя императора»[665].

Д.Г. Богров, со своей стороны, имел на данные события свою точку зрения: «Решив еще задолго до наступления августовских торжеств совершить покушение на жизнь Министра внутренних дел Столыпина, я искал способ осуществить это намерение. Так как я не имел возможности встретиться с министром, я решил обратиться к начальнику Охранного отделения Н.Н. Кулябко, которому я рассказал, что ко мне обращался некий молодой человек, который готовится совершить покушение на одного из министров и что этот молодой человек проживает у меня на квартире. Кулябко, будучи очень взволнован сообщенными сведениями, поставил наблюдение за моей квартирой для установления личности этого молодого человека. У Кулябко я был, кажется, 27 августа, затем 31 августа и, наконец, встретился с ним в Европейской гостинице 1 сентября в № 14. При свидании с Кулябко в первый раз присутствовал полковник Спиридович и еще один господин (кажется, Веригин). При последнем свидании присутствовал тот же господин. Конечно, Кулябко вполне искренне считал мои слова истинными. Вследствие этого Кулябко дал мне билет в Купеческое собрание и затем в театр. За билетом в Купеческое я посылал в Охранное отделение посыльного, билет ему был выдан в запечатанном конверте с надписью «Для Аленского». Билет в театр был прислан мне на квартиру в 8 часов вечера Кулябко, который меня предупредил по телефону. № билета 406, 18 ряда. Билет передал мне какой-то филер, который знал меня в лицо, как знают меня многие филеры»[666].

Адъютант П.А. Столыпина штабс-капитан Е.В. Есаулов рассказывал следующее: «Когда я вернулся из городского сада ночью 31-го августа, ко мне позвонил по телефону начальник Охранного отделения подполковник Кулябко и просил предупредить министра, чтобы он не выходил на улицу. Я просил его немедленно приехать ко мне, но он был занят и приехал утром 1-го сентября в 7-м часу утра и рассказал мне буквально следующее: "У меня есть агент, который находится в сношении с революционерами и у него на квартире поселился несколько дней тому назад анархист с двумя браунингами. Анархист этот находится в руках и наблюдении полиции. На этих днях приехала также девица Нина Александровна и привезла бомбу, где она живет, мой агент не знает. 1-го сентября в час дня должно состояться на квартире моего агента анархическое совещание и тогда мы их арестуем. Поэтому прошу вас доложить министру, чтоб он не выходил на улицу. С трудом удалось мне убедить генерала Трепова, что положение серьезное и он написал министру письмо, которое просит вас ему передать. Покушение готовится, насколько мне известно, на Кассо или Столыпина". Вот что сообщил мне подполковник Кулябко, добавив, что обо всем им доложено генералу Курлову и что последний лично доложит министру. В девять часов утра, когда министр пил еще кофе, я явился к нему и все дословно ему передал и отдал письмо генерала Трепова. Долго я убеждал министра не выходить на прогулку и настаивал переменить способ передвижения. В четыре часа был назначен смотр потешных, я невольно волновался, в чем мы поедем, позвонил подполковнику Кулябко и он мне сказал, что по приказанию генерала Курлова будет выслан мотор, ведомый двумя мушарами, причем мы должны следовать по маршруту Охранного отделения. На мой вопрос, арестованы ли заговорщики, я получил ответ, что совещание не состоялось и назначено на 8 час. вечера на улице. В 3½ часов дня был подан мотор и министр поехал со мной на ипподром и затем тем же порядком он вернулся домой. Перед отъездом в театр я сам осмотрел, как охранялся сад генерал-губернаторского дома, куда выходила спальня министра и, не видя в саду ни одного жандарма, кроме филеров, я около 8 часов вечера вызвал к телефону адъютанта генерала Курлова и просил доложить генералу, что прошу трех жандармов, дабы организовать у окон спальни министра один пост. Адъютант вернулся к телефону, спросил меня, есть ли это приказание министра и на мой ответ, что это я лично считаю эту меру важной, ответил мне: "В таком случае генерал Курлов находит эту меру бесполезной и считает, что им приняты все меру для безопасности министра". Эту ночь я просил разрешения спать в генерал-губернаторском доме. Когда мы прибыли в Киев, то на другой день я просил генерала Курлова дать все нужные билеты на торжества для министра и меня. Я получил на все, кроме места в театре. С большим трудом, после ряда просьб у городского головы, губернатора и генерал-губернатора я получил (не билет) приглашение и на обратной его стороне надпись: "Асаулов Влад. Евгениев. Партер. Кресло № 5". Когда в театре я подошел к своему месту, то оно оказалось занято полковником свиты болгарского королевича Наумовым, а мне распорядитель отвел № 57 в другом проходе, нежели было кресло № 5 министра (П.А. Столыпин сидел на кресле 5 "Б" между генерал-губернатором Ф.Ф. Треповым и Министром императорского двора бароном В.Б. Фредериксом – прим. автора). Подполковник Кулябко не предупредил меня о том, что в театре грозит опасность министру и что он впустил в театр и посадил на место охранника революционера. Считаю чрезвычайно важным отметить, что, рассказывая легенду про анархиста с браунингом, подполковник Кулябко говорил про него как человека проверенного полицией и находящегося в ее руках и наблюдении, а не как о мифической личности. Глубоко убежден, что генерал Курлов не предупредил об этом министра, так как статс-секретарь Столыпин наверно поставил бы меня в известность, а кроме того, министр в беседе со мною о предполагающемся покушении высказал взгляд, что не верит рассказу про бомбу и что вообще относится с безусловным недоверием к охранникам. Тут же министр вспомнил случай, когда жил в Зимнем дворце и едва не погиб благодаря старшему охраннику, который его продавал (подлинные слова министра)»[667].

Личный секретарь П.А. Столыпина В.В. Граве подтверждал слова Е.В. Есаулова: «31 августа в 12 часов ночи Кулябко позвонил к капитану Есаулову и сообщил ему, что располагает весьма ценными сведениями о готовящемся на Петра Аркадьевича покушении. Есаулов попросил приехать Кулябку немедленно к нему, но тот ответил, что он занят службой и приехать сейчас же не может, но приедет на другой день в 6 часов утра. Утром Кулябко явился к Есаулову и рассказал, что у него есть агент очень верный и давно ему известный, который ему сообщил, что в Киев приехал и остановился у него, агента, на квартире очень опасный революционер, имеющий при себе 2 браунинга и что в Киев также приехала какая-то неизвестная ему, агенту, террористка с бомбой. По словам Кулябко, в этот день между 12 и часом дня должно было произойти на квартире его агента совещание последнего, революционера и женщины, носящей кличку Нины Александровны. На этом совещании, по словам Кулябко, должен был обсуждаться вопрос об убийстве П.А. Столыпина или Министра народного просвещения Кассо. Фамилию агента Кулябко не называл, но уверил Есаулова, что им приняты меры к охране министров, что квартира агента, в которой будет совещание, находится под наблюдением и оба приехавшие террориста будут своевременно арестованы. Эти сведения Есауловым были переданы П.А. Столыпину, который сказал, что это все вздор, что он не верит этим измышлениям охранников и что генерал Курлов ему об этих сведениях агентуры не сообщал»[668].

Киевский губернатор А.Ф. Гирс утверждал, что «О готовящемся посягательстве на убийство кого-либо из министров… ничего не знал, если не считать отрывочных сведений, случайно полученных на ипподроме от состоявшего при Столыпине офицера Есаулова». Его «очень встревожило самоубийство в Охранном отделении задержанного Муравьева» и он «поехал в Европейскую гостиницу к Курлову, но он был болен и не смог» его принять, «а полковник Спиридович успокаивал» А.Ф. Гирса, «заверяя, что ничего общего с покушением на жизнь сановников этот факт не имеет». А.Ф. Гирс «больше всего опасался за благополучный исход гуляния в Купеческом саду, где по местным условиям и при наличии густой толпы народа всего труднее было охранить особу государя императора и оградить министров». «За театр, – по мнению губернатора, – можно было быть спокойным, так как та публика, которую предположено было допустить туда, была строго профильтрована, а самое здание и пути к нему надежно были охранены»[669].

О самоубийстве задержанного Муравьева С.И. Демидюк рассказал следующее: «23 августа 1911 г. служащий у нас в отделении ротмистр Вахнин вечером показал мне секретные сведения, из коих видно было, что на углу Панелевской и Караваевской ул. в г. Киеве в доме № 1/23, в квартире под № 7 проживает, по-видимому нелегально, подозрительный человек. Примет его указано не было. Придавая серьезное значение этим сведениям, по указанию ротмистра Вахнина, с утра 24 августа я поставил наблюдение за этим домом. По домовой книге видно было, что там помещалась квартира и контора Киселевича, а в ней проживала некая Мария Муравьева и одно время жил по паспорту Бизюкова человек, оттуда недавно выбывший. Наблюдение в тот же день, 24-го августа, взяло из этой квартиры молодых мужчину и женщину, посетивших дом № 96 на углу Васильковской и Полицейской улиц; тогда и этот дом взят был под наблюдение. 25 августа тот же человек с другой дамой из дома № 96 по Васильковской улице посетили Байково кладбище. Наблюдаемый человек вел себя очень осторожно и все время осматривался, улавливая наблюдение. Обо всем этом я доложил начальнику отделения, который приказал мне назавтра взять этого человека. Соответственно этому я с утра 26 августа назначил в наблюдение за неизвестным трех расторопных сильных филеров и приказал им на улице арестовать неизвестного и доставить его в Охранное отделение. Часов около 12-ти мои люди привезли неизвестного в отделение, предварительно поверхностно ощупав его, и сдали мне. В отделении на подъезде было много "союзников" – я пригласил неизвестного в соседнюю пустующую комнату, куда и сам вошел вслед за ним. Сделав несколько шагов вперед, неизвестный быстро выхватил из кармана маленький браунинг, круто повернулся ко мне лицом и выстрелил себе в правый висок. Произошло это в несколько мгновений. Самоубийца скоро скончался, а я распорядился немедленно ликвидировать его связи. Из женщин первая, проживавшая на Караваевской, оказалась Марией Муравьевой и в застрелившемся впоследствии опознала своего родного брата, а вторая, жившая в д. № 96 по Большой Васильковской, оказалась Матвеенко, служащая на городских бойнях»[670].

Киевский губернатор А.Ф. Гирс был о Кулябко не слишком высокого мнения: «На меня лично подполковник Кулябко всегда производил впечатление человека несерьезного, легкомысленного, который любил во все вмешиваться и всем распоряжаться ради желания выдвинуть себя и подчеркнуть свою деятельность, а вовсе не ради интересов дела. С тем же впечатлением о его деятельности я остался и после августовских торжеств, печально завершившихся злодейским делом убийства председателя Совета министров. Кулябко во всех распоряжениях администрации принимал видное участие, распоряжался народной охраной, ездил по городу и даже вмешивался в деятельность наружной полиции, что ему не было предоставлено, а всецело вверено полицмейстеру. Тем не менее, его слушались по традиции и даже побаивались, как человека властного и высокомерного»[671]. Как бы там ни было, подполковник Н.Н. Кулябко отнесся к словам Д.Г. Богрова с полным доверием и поручил ему охранять П.А. Столыпина.

В.Н. Коковцов вспоминал: «На третий день, 31, как было условленно, я опять приехал утром в моем экипаже к Столыпину. Он тотчас же вышел на подъезд и предложил мне сесть с ним и с Есауловым в закрытый автомобиль. На мой вопрос почему он предпочитает закрытый экипаж открытому в такую чудную погоду, он сказал мне, что его пугают каким-то готовящимся покушением на него, чему он не верит, но должен подчиниться этому требованию. Меня удивило то, что он приглашает меня в свой экипаж, как бы для того, чтобы разделить его участь, я не сказал ему об этом ни слова, тем более, что был уверен, что у него не было мысли о какой-либо опасности, иначе он нарочно не присоединил меня к себе, и два дня мы объезжали город и его окрестности вместе, а в моей коляске ездил Л.Ф. Дорлиак, или в одиночестве, или с каким бы то ни было случайным спутником. Мы буквально не разлучались эти 2 дня. Вместе мы были на скачках, где также легко могло совершиться покушение Богрова, вместе были в Лавре, вместе вошли и вышли вечером из Купеческого сада, где покушение Богрова, благодаря темноте, толкотне и беспорядку, могло удастся еще гораздо проще и где, как оказалось потом, Богров находился в толпе, заполнявшей Купеческий сад»[672]. Д.Г. Богров объяснил, что он не стал стрелять в Николая II и П.А. Столыпина следующими причинами: «Я… получил билет и находился в Купеческом саду 31 августа, где стоял сначала около эстрады с малороссийским хором, а затем перешел на аллею ближе к царскому шатру, я был в первом ряду публики и хорошо видел прохождение государя, но Столыпина на тот момент не заметил и видел его только издали и то неотчетливо, поэтому я и не мог в него тогда стрелять»[673].