Формирование столыпинского переселенческого курса началось за несколько лет до официального начала реформы. Так, в конце своей деятельности Комитет Сибирской железной дороги пришел к выводу, что переселенческий закон 1889 г. к началу XX в. устарел. Поэтому Министерству внутренних дел было поручено выработать проект новых Правил о переселении крестьян на свободные казенные земли. В объяснительной записке, составленной министром внутренних дел В.К. Плеве, где указывались основные направления будущего закона, говорилось, что наиболее важным на тот момент являлось «улучшение, посредством переселения, условий землепользования и хозяйства крестьянского населения внутренних губерний империи». Однако В.К. Плеве отметил, что «при всей важности колонизационных интересов… в случае несовпадения этих интересов с интересами улучшения земельного быта населения на местах выхода, предпочтение должно быть отдаваемо интересам землеустройства»[547].

Но предложенные В.К. Плеве принципы формирования нового переселенческого закона не нашли поддержки у Комитета Сибирской железной дороги, который настаивал на разрешении свободы переселения. В результате победила точка зрения комитета. К тому же мнение российского дворянства на переселение стало меняться из-за участившихся крестьянских бунтов в центральных губерниях страны. Так, при правительстве было создано «Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности», в состав которого входили помещики, землевладельцы из недворян, земские начальники и гласные. Несмотря на то, что крестьяне в этом совещании составляли всего 9 %, большинство его членов считало, что переселенческое законодательство нуждается в реформировании в сторону разрешения свободного переселения. Правда, сторонники изменения переселенческой политики на первое место выдвигали не колонизационные цели, а задачу ликвидации малоземелья в центре страны, которую они хотели решить путем переселения беднейших крестьян на окраины страны. Только 38 уездных комитетов высказали устаревшие на тот момент опасения о том, что увеличение переселенческого потока может вызвать для правительства «едва ли преодолимые трудности»[548].

В 1904 г. было созвано Совещание по вопросу об улучшении постановки переселенческого дела под председательством А.Н. Куломзина. В состав данного Совещания также вошли: А.С. Ермолов, В.К. Плеве, П.И. Кутайсов, Н.Н. Сухотин, Н.А. Иванов, П.М. Романов, Иркутский и степной генерал-губернаторы, другие представители правительства и губернской администрации. Участники совещания сделали вывод, что переселение предшествовавшего периода носило характер преимущественно народной колонизации, происходившей без вмешательства правительства. Результаты этой колонизации оценивались неоднозначно. В противовес мнению о том, что Комитет Сибирской железной дороги своими законодательными инициативами резко улучшил организацию переселенческого дела, В.К. Плеве в своей записке Переселенческому управлению оценил эту деятельность как полумеры. Более того, ситуация, сложившаяся в области переселенческого движения в начале XX в., была названа кризисной. Отчасти это подтверждалось фактами. Так, в 1894 г. для переселенцев впервые было нарезано 1 595 000 дес., а в 1900 г. – еще 1 700 000 дес. Всего же за 11 лет (с 1894 по 1905 г.) было отведено 11 500 000 дес. для 635 000 человек. Однако переселение в начале XX в. начало снижаться. Так, в 1896 г. было 196 000 переселенцев, в 1901 г. – уже 86 000, а в 1902 и 1903 гг. – всего по 77 000 человек[549].

Таким образом, В.К. Плеве, высказав мнение, что в переселении «сказалась внутренняя мощь русского народа, создавшая одно из могущественных в мире государств», вместе с тем отметил, что государство слишком долго оставалось в стороне от переселенческого движения и никак не стремилось повлиять на него. В.К. Плеве настаивал на том, что пассивность государства и стала якобы причиной кризисных явлений в переселении. Тем не менее анализ этих явлений был дан очень поверхностно. Министр внутренних дел перечислил лишь такие негативные явления, как скопления переселенцев в пути, распространение среди них заразных заболеваний, высокая смертность, большое число обратных переселенцев. Также В.К. Плеве сделал следующее обобщающее замечание: «Обширная и стройная система законодательства о переселении, значительные денежные ассигнования и напряженный, порой до самоотвержения, труд местных деятелей не приносят, по-видимому, всех результатов, каких можно было ожидать. Вековое народное движение упорно идет своим путем и, как вода, не направленная в заранее проложенное русло, переполняет одни местности и обходит другие». То есть речь в данной записке шла уже не о том, что правительство пришло на помощь «вековому народному движению», а о качественно иной организации колонизационного дела, с помощью которой можно было решить политические задачи российского государства[550].

В данной записке указывалось, что в переселенческом деле в первую очередь должны были учитываться интересы внутренних губерний Европейской России, а уже потом собственно потребности колонизации. Переселение нужно было разрешать не всегда даже из «нуждающихся в разрежении губерний». Надлежало противодействовать переселению крестьян русского происхождения из тех окраинных губерний, где крупное землевладение сосредотачивалось в «нерусских руках, и главная масса населения» принадлежала «к нерусской народности». К таким местностям были отнесены губернии севера и юго-запада России, а также Минская, Могилевская и Витебская. Эти выводы перекликались с высказанными впоследствии опасениями П.А. Столыпина и А.В. Кривошеина о том, что отток большого числа русских людей из Европейской России мог бы «очистить западные земли для немецкого натиска». Не исключено, что среди различных причин резкого уменьшения переселения после 1910–1911 гг. была и причина боязни оголить западные районы, что поставило бы Россию в невыгодное военно-стратегическое положение во время предполагаемой войны[551].

Помимо записки В.К. Плеве на Совещании по вопросу об улучшении постановки переселенческого дела, которая называлась «Современное положение переселенческого дела в России», рассматривалась и записка Переселенческого управления, также посвященная вопросам колонизации. Причем многие положения обеих записок совпадали. Например, в них говорилось о необходимости специального подбора переселенцев для освоения окраин страны, отсутствие такого подбора считалось главной причиной обратных переселений. В.К. Плеве даже назвал обратные переселения «расточением народного достатка». При этом основную массу переселенцев, как и раньше, предполагалось вербовать из малоземельных и безземельных крестьян, то есть экономически слабого крестьянства, ибо уход на окраины середняков, по их мнению, служил лишь «ускорению дифференциации крестьянства на две группы», что готовило «материал для всяких аграрных беспорядков». Так обосновывалась мысль об использовании переселений для ослабления социальных последствий реформы общины и ликвидации малоземелья. Правда, сам В.К. Плеве практически не верил в возможность ликвидации малоземелья с помощью одного только переселения, он считал, что переселение могло лишь ослабить его[552].

Объявив переселение общегосударственным делом, тем не менее В.К. Плеве и чиновники Переселенческого управления ограничивали роль государства предоставлением помощи только части переселявшихся крестьян. Переселение по-прежнему должно было делиться на переселение, совершавшееся «в видах государства», то есть официальное, которое поощрялось, и стихийное, то есть самовольное, которое не запрещалось, но и не поддерживалось. Однако позиция МВД и Переселенческого управления не разделялась другими правительственными учреждениями. Например, Департамент государственных земельных имуществ усомнился в целесообразности провозглашения свободы переселения, мотивируя свою точку зрения ограниченностью земельного фонда, который можно было использовать для водворения переселенцев. Надежды Переселенческого управления на гидротехнические работы также были названы несостоятельными. Переселение в лесные районы, по мнению департамента, дало бы отрицательный результат. Переселенческое управление также рассчитывало перенести руководство всем процессом переселения на места и создать в городах Омске и Иркутске особые учреждения, которые бы распоряжались земельным фондом и устраивали новоселов. Министерство же земледелия в лице своего руководителя А.С. Ермолова на словах также высказалось за децентрализацию переселенческого дела, но при этом не согласилось на передачу местным властям работ по нарезке участков. Но сохранение данных работ в руках правительства подрывало саму идею Переселенческого управления[553].

Идея же о необходимости общего порядка в организации переселений, высказанная Переселенческим управлением, не встретила никаких возражений со стороны Министерства земледелия и государственных имуществ. Сущность общей схемы переселения состояла в том, что основная ставка делалась не на семейное, а на групповое ходачество. Передвижение основной массы ходоков и переселенцев планировалось осуществлять в летнее время. Причиной для этого послужило желание сэкономить на отоплении вагонов. Однако здесь не учитывалось то обстоятельство, что несмотря на то, что в летнее время передвигаться по железной дороге удобнее, чем в зимнее, летом опасность возникновения эпидемий была гораздо выше, чем зимой. Впоследствии это подтвердилось: эпидемии стали подлинным бичом для переселенцев, особенно в годы массовых переселений. Определение количества крестьян-переселенцев и распределение их между «отдельными нуждающимися в разрежении населения губерниями», а также распределение между ними колонизационного фонда оставались в ведении МВД. Порядок этого процесса был следующим: министерство «спускало» сверху общие «данные», которые «делились» между уездами губернскими властями. Поощрялись групповые переселения, планировалось увеличение смет на мелиорационные работы и дорожное строительство. Сооружение бараков, мельниц, церквей и школ должно было обеспечивать «нравственную бодрость» новоселов[554].

Между тем практически совершенно обходилась молчанием такая важная сторона переселенческого дела, как правительственная агрономическая помощь переселенцам, зато в который раз утверждалась целесообразность насаждения частных, преимущественно дворянских хозяйств, которые должны были, по мнению правительственных чиновников, распространять «свое культурное влияние среди сельского населения». В данных записках были обойдены и другие важные вопросы. В частности, в них не было прогноза переселенческого движения на будущее, создавалось впечатление, что правительство совершенно не интересовала возможная реакция крестьянства на активизацию переселенческой политики. Документы не содержали точных сведений о размерах колонизационного фонда на окраинах, в них не разрабатывался вопрос о готовности транспортной сети России к массовой перевозке переселенцев. Тем не менее позиция МВД и Переселенческого управления отражала собой определенный поворот по отношению к колонизационному делу[555].

Предложения комитетов и Особого совещания об изменении переселенческой политики легли в основу нового закона о переселении, который был принят 6 июня 1904 г., под названием «Временные правила о добровольном переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев». Новый закон заменил «Правила» от 13 июля 1889 г. и многие другие частные законодательные акты, принятые в 90-х гг. XIX в. В первой статье закона от 6 июня 1904 г. нашли отражение две новые задачи, сформулированные комитетами и Особым совещанием по переселенческому делу, которые состояли в том, что правительство стало поощрять всех желавших переселяться в те районы, заселение которых «вызывалось видами правительства», а также тех крестьян, которые уезжали из мест «с неблагоприятными условиями», то есть из малоземельных губерний. Эти две категории переселенцев имели право на льготы и материальную помощь со стороны правительства. Все остальные исключались из числа поощряемых переселенцев с вытекающими отсюда последствиями. Хотя Закон от 6 июня 1904 г. и не называл таких переселенцев самовольцами, но положение их от этого нисколько не улучшилось. Как и раньше, они не имели право на льготы и пособия, землю на новых местах получали с трудом[556].

В частности, в Законе от 6 июня 1904 г. предписывалось «предоставить переселенцам в местностях Закавказья, в Туркестанском генерал-губернаторстве (в Сыр-Дарьинской, Ферганской и Самаркандской областях) и в пределах наместничества на Дальнем Востоке в течение пяти лет, а в прочих местностях в течение трех лет по водворении те льготы по отбыванию натуральных земских повинностей, которые по местным условиям окажутся возможными». Министру финансов предоставлялось право освобождать сельские общества от уплаты выкупных платежей и государственного поземельного налога (со сложением этих сборов со счетов) на срок до трех лет «в связи с приобретением оставляемых переселяющимися наделов». Что же касалось Тобольской, Томской (кроме Алтайского округа ведомства Кабинета его величества) губерний, а также Степного и Иркутского генерал-губернаторств, то здесь в отношении переселенцев, не подпадавших под действие Закона от 6 июня 1904 г., действовали прежние правила.

Согласно второй статье данного закона, районы поощряемого переселения, а также местности, подлежавшие заселению в «видах правительства», определялись министрами внутренних дел, финансов, военного, земледелия и государственных имуществ. Сельские обыватели и мещане-земледельцы, желавшие переселяться на казенные земли, обязаны были обратиться с ходатайством «об оказании им такого содействия» в Административные присутствия уездных съездов или в соответствующие данным Съездам учреждения, которые (в случае положительного решения) выдавали просителям разрешение на переселение. К переселению допускались только «лица коренного русского происхождения православного вероисповедания или же последователи таких раскольнических сект, допущение которых к водворению в названных местностях… признавалось возможным». При этом министру внутренних дел предоставлялось право «вменять подлежащим начальствам в обязанность», по возможности, оказывать предпочтение отставным и запасным нижним чинам, которые имели в составе своей семьи не менее «двух годных для занятия хлебопашеством работников». Из отставных военных особое предпочтение оказывалось тем, кто поступил на службу по правилам Рекрутского устава и не получил надела ни от казны, ни от своего сельского общества, а также ряду категорий, призванных по Уставу о воинской повинности: унтер-офицерам всех категорий, прослуживших в армии сверх срока не менее 10 лет, во флоте – не менее 7 лет; раненным на войне; имевшим ордена; отбывавшим воинскую повинность в местности, избранной для нового водворения и «вернувшимся затем на родину»; служившим на территории Европейской России, в то время как их семьи уже переселились. Нижним чинам войск Кавказского, Туркестанского, Сибирского и Приамурского военных округов, Сибирского флотского экипажа, «эскадры Тихого океана», уволенным в запас и желавшим, вместо возвращения на родину, поселиться на казенных землях предоставлялось право это сделать на одинаковых основаниях с другими переселенцами. Правда, военное ведомство могло им выделить «безвозвратное пособие» на сумму не более 100 руб.[557]

Получившие разрешение на переселение обязаны были послать для «выбора и зачисления за ними подлежащего количества земельных участков» ходоков, по одному от каждой или нескольких семей-однообщественников (в последнем случае с разрешения земского начальника). Выбранные ходоками участки зачислялись за ними местными учреждениями, которые заведовали переселением, на два года. После чего ходокам выдавалось удостоверение о зачислении за ними участков или приемные приговоры от старожильческих обществ. На основании этих документов переселенцам выдавались проходные свидетельства (даже без возвращения ходоков на родину), имея которые они «не обязаны были испрашивать каких-либо иных документов для увольнения из своих обществ». При этом подворно-наследственные участки, а в селениях с общинным землевладением – усадебные земли и полевые участки, которые оставлялись крестьянскими семьями, переселявшимися в полном составе, могли отчуждаться ими либо сельскому обществу, либо однообщественникам, за «условленное» вознаграждение, размер которого определялся по добровольному соглашению. Если же данное соглашение заключить не удавалось, то участок передавался (до ближайшего передела) члену той же общины, «с возложением на лицо, принимавшее участок, всех лежавших на нем обязательств и платежей». Тем, кто приобретал земли, оставляемые переселенцами, выдавались ссуды[558].

Казенные палаты, «по получении от подлежащих крестьянских учреждений документов, удостоверявших устройство переселенцев на участках», делали распоряжение о перечислении их по месту нового водворения. «Приселение» переселенцев к старожильческим обществам, где не было поземельного устройства, производилось по приемным приговорам сельских обществ и «по соображению с земельным их обеспечением». Те же переселенцы, которые желали поселиться в городах, причислялись местными Казенными палатами «к подлежащим мещанским обществам без согласия последних»[559].

Казенные земли в Европейской России отводились переселенцам «на одинаковых с бывшими государственными крестьянами основаниях, а в прочих местностях – на основаниях, установленных для земельного устройства старожилого населения». Размер земельного надела на «наличную душу мужского пола» определялся «по соображению с местными сельскохозяйственными условиями и производительностью почвы», но при этом не должен был превышать предельных размеров участков, которые предоставлялись местному крестьянскому населению «в порядке поземельного устройства». Переселенцы сами избирали форму землепользования (общинную или подворную), для чего собирался сельский сход, который «постановлением по большинству голосов лиц, имеющих право голоса», определялся с этим вопросом, а там, где переселенцы не образовывали отдельного сельского общества, решение принималось большинством всех наличных в поселке переселенцев мужского пола. Отдельным домохозяевам предоставлялось право требовать выделения причитающейся им земли в «хуторские отрубы». Требования эти удовлетворялись в том случае, если это оказывалось возможным без ущерба для остальных переселенцев, уже водворенным на данном участке и «для дальнейшего заселения оного». Споры и недоразумения по поводу распределения между переселенцами земель разрешались местными крестьянскими учреждениями на общих основаниях. В каждом переселенческом поселке, состоявшем не менее чем из десяти дворов, могло образоваться отдельное сельское общество. Причем все, кто входил в состав данного общества после его образования, могли это делать «без испрошения от него приемных приговоров». Мещане, водворявшиеся на казенных землях, перечислялись в сельские обыватели, оставаясь при этом (вместе с членами своих семей) «свободными от телесного наказания на одинаковых с мещанами основаниях»[560].

Таким образом, сохранялась громоздкая процедура получения разрешений на переселение от губернской и уездной крестьянской администрации, требовалась обязательная предварительная посылка ходоков для выбора земли именно в тех районах, которые рекомендовались к заселению вышеназванными министрами. Из Правил от 13 июля 1889 г. в новый закон перешли почти без изменений статьи об условиях водворения и устройства на новых местах, о земельных правах и формах землепользования переселенцев. Только в 18-й ст. появилось новшество, которое позволяло новоселам требовать выделения им земельных наделов в хуторские отруба, если это не причиняло ущерба остальным переселенцам, в этой статье были заложены основания будущего столыпинского землеустройства в Сибири. Но воспользоваться данной статьей могли только зажиточные переселенцы[561].

Ст. 9, 10 и 11 нового закона резко отличались от ст. 13-й Закона от 13 июля 1889 г., по которой невыкупленные наделы переселявшихся крестьян должны были безвозмездно передаваться в распоряжение сельских обществ, на которые и перекладывались выкупные платежи и недоимки переселенцев. Согласно же трем вышеупомянутым статьям Закона от 6 июня 1904 г. и составлявшемуся одновременно с ними Положению о надельных землях, о крестьянском общественном управлении, о волостном суде, каждый дворовладелец получал право наравне с общиной приобретать землю переселенцев и до очередного общего передела брать на себя все причитавшиеся с переселенческого надела платежи. Также новоселы освобождались от круговой поруки, официальные переселенцы получали льготы. На казенные земли в Сибири теперь могли переселяться не только крестьяне и мещане-земледельцы, но и другие сельские обыватели: разночинцы, почетные граждане, дворяне, при условии, если они будут лично заниматься обработкой земли. Порядок же переселения был следующим: 1) прежде всего, подавалась заявка в уездную землеустроительную комиссию, которая собирала необходимые справки о просителе и сообщала о его ходатайстве земскому начальнику или мировому посреднику, которые выдавали переселяющимся необходимые документы; 2) получившие разрешение на переселение были обязаны послать в Сибирь ходоков для зачисления за ними полагающегося количества земли. Земские начальники и мировые посредники выдавали ходокам особые ходаческие свидетельства и удостоверения на проезд по дешевому тарифу. В ходаческом свидетельстве указывалось, от каких семейств был ходок и сколько в каждой семье было душ. Ходоки от отдельной семьи назывались одиночными, от нескольких семейств – семейными или групповыми; 3) земля в Сибири начислялась по 15 дес. на каждую душу мужского пола независимо от возраста. В местностях, где земля была очень высокого качества, эта норма была ниже, где плохого – выше. Начисленная земля сохранялась до 1 августа следующего года, после чего она опять поступала в общий земельный запас и могла быть отдана другим ходокам[562].

Оставшуюся на родине землю переселенец мог продать только в том случае, если она находилась в подворно-наследственной собственности. Если же земля находилась в общинном владении, то в этом случае можно было продать лишь усадебную землю, так как она имела постоянные границы и в переделах земли не участвовала. Продажа земли могла осуществляться «крепостным порядком», то есть «по купчей крепости». В случае же если переселенец хотел продать и полевую землю, то он должен был укрепить ее за собой, для чего нужно было получить ссуду в Крестьянском банке. Заявление об укреплении земли можно было сделать и после переселения в Сибирь, но не позже чем через 2 года после окончательного зачисления на новом месте водворения. Иначе он терял на нее право. Если выдел из общины признавался невозможным, то тогда домохозяин получал от сельского общества вознаграждение. Размеры данной компенсации определялись путем согласования между переселенцем и обществом, если же данного согласия добиться не удавалось, то размеры вознаграждения устанавливались землеустроительной комиссией. Вместе с землей могли быть проданы жилые и хозяйственные постройки. Можно было не укреплять землю за собой, а сдать ее в аренду или продать другому члену данного сельского общества с правом этого арендатора или «покупщика» впоследствии укрепить землю в собственность. На передачу земли таким порядком не требовалось разрешения сельского общества. Постройки, на случай возвращения, также можно было не продавать, а сдавать в аренду. Для устройства дел на родине проезд по железной дороге в течение трех лет после водворения в Сибири осуществлялся по удешевленному переселенческому тарифу, согласно этим правилам данным тарифом могло воспользоваться одно лицо от семьи и только один раз. Остальное имущество (скот, хлеб, орудия, сельскохозяйственные машины, телеги, припасы, домашние вещи и утварь) могло либо продаваться, либо перевозиться в Сибирь также по удешевленному тарифу. При этом хлеб можно было провозить только в зерне, муке или крупах, но не больше чем по 10 пудов на каждый платный билет. Провозить хлеб в снопах запрещалось. Вес домашних вещей и утвари также не должен был превышать 10 пудов на один платный билет[563].

В «пункте» водворения переселенец должен был явиться к заведующему водворением, в подрайоне которого находился данный участок. Заведующий переселением обязан был проверить семейный состав каждой переселенческой семьи по проходным свидетельствам, после чего эти свидетельства у переселенцев изымались и взамен им выдавалось удостоверение на право занятия усадебного места на зачисленном переселенческом участке и производства распашки земли по числу душ мужского пола. В случае же рождения в дороге ребенка мужского пола переселенческая семья имела право на получение добавочной земельной доли, в случае смерти данного ребенка эта доля оставалась за семьей. Если кто-либо из семьи отказывался от переселения, то его доля «пропадала», то есть его родственники не могли ее получить. Исключение делалось лишь для лиц, отбывавших воинскую повинность, в этом случае данная доля оставалась в распоряжении переселенческой семьи до окончания срока военной службы отсутствовавшего члена семьи. Причем данный военнослужащий мог быть, по его просьбе, переведен на военную службу в Сибирь. Заведующий переселением должен был предоставить семье переселенцев проводника, который обязан был доставить их до участка, в ряде случаев проводником мог служить ходок, зачисливший этот участок за семьей. После этого заведующий переселением составлял акт о водворении семьи в Сибири, который затем отсылался им в Казенную палату, где делалось распоряжение о перечислении водворившейся семьи по месту нового жительства[564].

В отношении самовольно оставивших свои участки переселенцев действовали следующие правила: 1) наделять их «другими свободными казенными землями» можно было только «в случаях, заслуживающих особого уважения, по усмотрению местных учреждений, заведовавших переселением»; 2) наделы переселенцев, самовольно покинувших места водворения, считались свободными для заселения новыми переселенцами «по истечении двухлетнего срока со времени оставления их лицами, коим они были предоставлены». Если же заведующие переселением были точно уверены, что самовольно ушедшие окончательно оставили свои земли, то этот срок мог быть сокращен и их наделы вновь поступали в распоряжение местных учреждений, заведовавших переселением; 3) взыскание ссуд с переселенцев, которые проживали вне места причисления, производились «по месту действительного пребывания недоимщиков»[565].

Таким образом, Закон от 6 июня 1904 г. стал гигантским шагом на пути появления в России свободного переселения. Однако данная свобода очень ограничивалась тем, что абсолютно свободными были те переселенцы, которые переселялись самовольно, без каких-либо льгот и без какого-либо содействия властей. Официальные же переселенцы должны были жить только в тех местностях, поселение в которых признавалось правительством желательным. Все это, а также начавшаяся Русско-японская война 1904–1905 гг. негативно повлияли на результативность Закона от 6 июня 1904 г. К тому же 15 июля 1904 г., через полтора месяца после принятия данного закона, в результате террористического акта был убит один из основных разработчиков и сторонников нового переселенческого закона, министр внутренних дел В.К. Плеве, который, по образному выражению жандармского генерала А. Герасимова, держал «в своих руках все нити внутренней политики». Это привело к тому, что в 1904 г. поток официальных переселенцев упал до 4 200 человек, а в 1905 г. снизился еще на тысячу человек. Хотя в том же 1905 г. количество самовольных переселенцев достигло 71 000 душ[566].

Данные обстоятельства срочно требовали того, чтобы российское правительство срочно вмешалось в переселенческое дело. И это вмешательство не заставило себя ждать. Если до 1905 г. переселенческим вопросом занималось два ведомства: Министерство земледелия и государственных имуществ и Министерство внутренних дел, то теперь, в результате издания Особого высочайшего указа о преобразовании Министерства земледелия и государственных имуществ 5 мая 1905 г., Переселенческое управление было передано из ведения Министерства внутренних дел в состав Главного управления землеустройства и земледелия, которое и стало единолично заниматься переселенческим делом, начиная с подготовки участков под заселение и заканчивая устройством переселенцев на данных участках. Таким образом, после объединения в одно целое до того момента совершенно различных департаментов – Главного управления землеустройства и земледелия и Переселенческого управления – создалось такое положение, при котором все дела по переселению и землеустройству за Уралом были сосредоточены в руках этой новой организации. Последстия этого слияния начали проявляться еще до самого факта объединения. Например, уже 15 февраля 1905 г. главноуправляющий землеустройством и земледелием утвердил инструкцию, которая вводила единообразную систему переселения в районах водворения[567].

26 апреля 1906 г. высочайшим повелением Николая II было утверждено мнение Государственного совета «Об отмене и изменении узаконений по переселенческой части, несогласованных с Временными правилами о добровольном переселении 6 июня 1904 г.». В данном Постановлении говорилось, что действие Закона от 6 июня 1904 г. распространялось уже на Черноморскую губернию и Амурскую, Приморскую, Сыр-Дарьинскую, Ферганскую и Самаркандскую области, и «вообще на местности, в коих еще не установлено правил для окончательного земельного устройства коренного населения». Земельные участки, которые отводились переселенцам, передавались им в постоянное (бессрочное) пользование и не могли быть «ни отчуждаемы, не обременены долгами». Таким образом, в данном законе напрямую не говорилось о разрешении переселяться в Сибирь (Томскую, Тобольскую, Енисейскую и Иркутскую губернии), хотя косвенно это подразумевалось. Более того, в Законе от 26 апреля 1906 г. существовали статьи, которые практически сводили на нет все потуги либеральной части правительства объявить свободу переселения. В частности, здесь содержались угрозы в адрес тех, кто «будет распространять среди населения заведомо ложный слух о выгодах переселения в какую-либо местность в пределах России с целью возбудить к оставлению своего постоянного места жительства». В этом случае виновный приговаривался к тюремному заключению на срок от 8 месяцев до 2 лет. Тем же, кто призывал переселяться за границу, давались сроки от 4 месяцев до 1 года 4 месяцев. Если же данное переселение приводило к разорению «хозяйства одного или нескольких выселившихся», то виновный отправлялся отбывать наказание не в тюрьму, а на каторгу. В том случае, когда к переселению за границу «были подговариваемы военнослужащие», срок каторжных работ увеличивался с 4 до 5 лет[568].

Трудно объяснить такой «рецидив» из последней трети XIX в., когда за пропаганду переселения давали тюремный срок, тем более что в Законе от 6 июня 1904 г. такого «пассажа» не было. Это еще более странно и потому, что выкупные платежи были отменены еще 3 ноября 1905 г. и правительственным кругам вроде бы уже не надо было бояться того, что крестьяне «разбегутся» и некому будет делать выплаты. Видимо, какая-то часть высших чиновников надеялась, что после подавления первой российской революции 1905–1907 гг. все вернется «на круги своя», царский Манифест от 3 ноября 1905 г. будет отменен и крестьяне по-прежнему будут возвращать свой «долг» государству. К тому же П.А. Столыпин именно в день подписания этого закона, 26 апреля 1906 г., был только назначен министром внутренних дел (в этот же день начала работать и I Государственная дума), а программа его реформ в правительственном сообщении была опубликована только 25 августа 1906 г. Все это и привело к тому, что, с одной стороны, правительство, под давлением крестьянства, вынуждено было расширить зону свободного переселения, а с другой стороны, старалось добиться того, чтобы переселение не приобрело слишком масштабного характера и не нанесло непоправимого ущерба операции выкупных платежей.

Царская бюрократия сдавала свои позиции медленно, под бешенным натиском революции. Только 25 августа 1906 г. (в день обнародования столыпинских реформ) было высочайше утверждено коротенькое Положение Совета министров «О податных льготах переселенцам, водворенным в Сибири и на Кавказе до издания высочайше утвержденных, 6 июня 1904 г., Временных правил о добровольном переселении сельских обывателей и мещан-земледельцев», где говорилось о том, что льготы по Закону от 6 июня 1906 г. распространяются и на тех, кто переселился в Сибирь и на Кавказ до принятия этого закона[569].

Последний гвоздь в гроб старой переселенческой политики был вбит 5 октября 1906 г., когда был опубликован высочайший именной Указ Николая II «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и других лиц, бывших податных состояний», в котором говорилось, что всем российским подданным «безразлично от их происхождения, за исключением инородцев» предоставлялись одинаковые с дворянами права «на занятие… некоторых должностей», а также отменялась подушная подать, круговая порука, отдача неисправного плательщика «в заработки» или общественные работы и т. д. Помимо прочих прав, крестьянам теперь разрешалось вступать в другие сельские общества без обязательного увольнения из своего, а также предоставлялась «свобода избрания места постоянного жительства на одинаковых, указанных в Уставе о паспортах основаниях с лицами других сословий». Кроме этого, в отношении сельских обывателей позволялось признавать постоянным местом их жительства не место приписки, а «место, где они… имеют оседлость»[570]. Таким образом, теперь крестьяне практически без всяких ограничений могли перемещаться из одной части страны в другую, то есть возможность переселяться в Сибирь, не нарушая закона, была открыта для всех.