Переселение в Сибирь на протяжении значительного отрезка времени, практически до 1917 г., носило двойственный характер. Так, с одной стороны, оно представляло собой организованный государством процесс перемещения из центральных районов России на малозаселенные окраины, где не было крупного помещичьего хозяйства, определенную часть трудовых земледельческих ресурсов. Главным в этом направлении была «охрана крещенной собственности» путем задержки этого «отлива» и, соответственно, увеличения количества рабочих рук (к выгоде землевладельцев) на территории Европейской России. С другой стороны, переселение носило характер самовольного захвата крестьянами пустующих государственных земель. Во втором случае бюрократическое государство само выступало земельным собственником, заинтересованным в извлечении как можно большего дохода из своего имущества через налоги и повинности, которые платили пользующиеся им крестьяне. Поэтому переселенческое законодательство колебалось между этими противоположными целями, развиваясь часто в совершенно различных направлениях. Таким образом, помещичье государство, обязанное защищать права дворянства, фактически поощряло переселение всех категорий крестьян (даже беглых крепостных, которых из Сибири почти не возвращали).

Собственно сама возможность переселяться за Урал у русских возникла после похода Ермака в 1581–1582 гг. в Сибирь. Уже с конца XVI в. в Сибирь направился поток переселенцев. В XVII в. этот процесс усилился. В данный период российское правительство стремилось любыми средствами (хотя бы «начерно») закрепить за Россией огромные пространства новых земель. Поэтому не существовало такой жертвы, которую бы не могла принести Москва ради удержания Сибири. Все это откладывало определенный отпечаток на специфику колонизации Сибири того времени. Прежде всего правительство «сердечно и вдумчиво» заботилось о переселенцах, причем даже в тех случаях, когда они состояли из «ослушников царской воли». Значительный вклад в дело заселения (и одновременно покорения) Сибири, помимо государства, внесли и промышленные люди, которых привлекало «мягкое золото», то есть меха. Особенно это было заметно в Северной Сибири, где из-за климатических и природных условий колонизация носила в основном промысловый характер. Что же касается переселенцев-земледельцев, то существовали определенные специфические моменты, которые соответствовали только данному времени. Главным отличительным признаком здесь являлось то, что, казалось бы, мирная земледельческая колонизация проходила практически в период военных действий. Поэтому переселенцы в Сибири часто выступали в двух ипостасях: с одной стороны, они являлись мирными земледельцами, с другой – им приходилось (в ряде случаев) выступать и как завоевателям, которые с оружием в руках отстаивали свои новые земли от прежних хозяев. Еще одной особенностью колонизации Сибири в XVII в. было то, что в этот период процент ссыльных был небольшим, то есть колонизация носила в основном вольный характер. Ссыльные растворялись в массе русских переселенцев. В целом присоединение различных районов Сибири в то время почти полностью находилось в прямой зависимости от интенсивности русской народной колонизации, заселения и хозяйственного освоения русскими переселенцами необжитых пространств Азиатской России[491].

XVIII в. отличался от XVII в. тем, что в этот период в деле колонизации Сибири произошли определенные изменения. Прежде всего начала усиливаться принудительная колонизация. Сибирь стала заполняться ссыльными стрельцами, казаками, рабочими. Причин для этого было достаточно много: за бунт, за старую веру, «за пьянство, игру в кости и карты». Все это сопровождалось наплывом «беглых» всех мастей, которые самовольно оставляли старое место жительства на территории Европейской России. В XVIII в. царское правительство по-прежнему было озабочено тем, что в Сибири населения «весьма мало» и что оно «не приносит той пользы, каковую бы государству от него получить долженствовало». Поэтому продолжали сохраняться определенные льготы для переселенцев, которые должны были привлекать в Сибирь население из Европейской России. В ряде случаев даже избы переселенцам должны были строиться на «иждивение» казны[492].

В 1806 г. было принято Положение для поселений в Сибири, целью которого было облегчить «правильный» порядок водворения переселенцев, «поручив все заботы о последних» начальникам Тобольской, Томской и Иркутской губерний. Обязанности губернаторов заключались в наблюдении за перевозкой переселенцев в назначенные для них места и за своевременным «заготовлением всего необходимого для первоначального обзаведения поселенцев, как-то: строительного материала, скота, хлебных запасов, сельскохозяйственных орудий и семян для посева». В пределах этих полномочий губернаторам предоставлялась полная свобода действий, не связанная «никакими канцелярскими формами». Отчитывались они только перед сибирским генерал-губернатором[493].

Для заселения Забайкалья решено было выделить около 2 000 человек, в число которых входили: 1) «крестьяне, уже принятые от помещиков в зачет рекрутов, за исключением уже назначенных к водворению в Нижнеудинском уезде, а равно и осевшие по сю сторону Байкала»; 2) находившиеся в Иркутской губернии отставные солдаты («по их желанию»); 3) преступники, прибывшие в Иркутскую губернию на поселение, за исключением лиц «надежнейшего поведения», которых следовало водворять в Нижнеудинском уезде Иркутской губернии. Кроме Забайкалья, Положение 1806 г. определило в качестве районов колонизации и часть Иркутской губернии (Нижнеудинский уезд и местности, расположенные близ Московского тракта), а также те местности Тобольской и Томской губерний, где имелись «лица, предназначенные к поселению в Забайкалье»[494].

Согласно Положению для поселений в Сибири 1806 г., были сделаны попытки распределить переселенцев по социальным и национальным группам. Например, к поселению на свободных землях предлагалось допускать лишь людей «к хлебопашеству способных»; ремесленников рекомендовалось селить в городах, «с оказанием им пособий по усмотрению губернатора»; евреев и цыган, как «нигде прочно не водворявшихся», следовало причислять в разряд городских мещан; уроженцев польских и отстзейских губерний (католического или лютеранского вероисповедания) распределяли в «обособленных для каждого вероисповедания» селениях[495].

17 июня 1812 г. было высочайше подтверждено мнение Государственного совета о том, что «Новороссийский край, не достигнув еще совершенного своего образования, заслуживает особенного покровительства». В связи с этим были разработаны льготные правила для переселения в данную местность; «переселение же в прочие губернии» было приостановлено «до того времени, как приведены будут в известность те земли, кои переселенцам отводимы быть могут»[496]. Таким образом, официальное добровольное переселение в Сибирь практически прекратилось.

В 1819–1821 гг. сибирским генерал-губернатором был М.М. Сперанский. В 1819 г. им была проведена ревизия, для чего он проехал всю Сибирь. Для лучшего изучения положения дел М.М. Сперанский останавливался не в домах местного начальства, а у купцов; расспрашивая крестьян, он часто шел пешком за экипажем. Местное общество так привыкло к взяткам и поборам, что в г. Тюмени ему самому поднесли блюдо, которое было возвращено. Чем дальше М.М. Сперанский продвигался вглубь Сибири, тем больше существовавшее на тот момент положение его поражало. «Если бы… я отдал всех под суд – писал он, – что и можно было бы сделать, то здесь оставалось уже всех повесить. Злоупотребления вопиющие… Чем далее спускаюсь я на дно Сибири, тем более нахожу зла, и зла почти нестерпимого, слухи ничего не увеличивали и дела хуже еще слухов… Злоупотребления, доселе открытые, ведут к другим, еще необнаруженным». Настоящим гнездом злоупотреблений М.М. Сперанский назвал Иркутскую губернию, здесь дело дошло даже до того, что местный исправник Лоскутов отобрал у жителей Иркутского уезда все чернила и бумагу, чтобы те не могли писать жалобы. Местные крестьяне, пытаясь сообщить о злоупотреблениях, прятались по лесам вдоль дороги и выходили, когда мимо них проезжал М.М. Сперанский. Этот случай буквально потряс его, Лоскутов был немедленно арестован. Присутствовавшие при этом крестьяне упали на колени и, хватая за руки М.М. Сперанского, кричали: «Батюшка! Да ведь это Лоскутов!» Имущество Лоскутова было описано, у него было найдено 138 243 руб. серебром. После этого количество жалоб достигло 300 в день. Напряжение от ожидания наказания было столь велико, что многие проворовавшиеся чиновники сходили с ума. В г. Иркутске было уличено в преступлениях 216 человек, только сумма частных взысканий к ним превысила 2 млн руб. Всего же по Сибири ревизия выявила замешанных в злоупотреблениях 681 человек, взыскания к которым составили 2 847 000 руб. Все эти дела были представлены в Сибирский комитет. Однако к более строгому наказанию были приговорены только 43 человека, их отрешили от должности и удалили во внутренние губернии России. Правда, Лоскутов отпросился в Иркутск, где жил совершенно свободно. Многие из виновных вообще остались без наказания[497].

Находясь на должности сибирского генерал-губернатора, М.М. Сперанский уделил внимание и возрождению официального добровольного переселения в Сибирь. В 1821 г. он представил в Сибирский комитет докладную записку, где указал на двоякую выгоду от добровольного переселения крестьян, которая заключалась как в возможности «заселять этот пустынный малолюдный край», так и в предоставлении крестьянам «обитающих в губерниях, скудных землями, потребного изобилия». Призвав восстановить действие 12-го параграфа Положения 1806 г., которое разрешало в водворяться в Томскую губернию крестьянам из малоземельных губерний, М.М. Сперанский высказал предположение, что распространение действия высочайше утвержденного мнения Государственного совета 1812 г. о запрете переселяться из одной губернии в другую на Сибирь было совершено «по недоразумению», так как это происходило в то время, когда «казна издерживала значительные суммы на увеличение народонаселения этого края». Требование привести в «известность те земли, кои переселенцам отводимы быть могут», он посчитал чрезмерными, так как, по его мнению, это потребовало слишком «продолжительного времени», между тем как занятие переселенцами «пустопорожних участков удобной земли не только не обусловило бы никаких стеснений для старожилов, но и доставило бы им существенную пользу, облегчив для них отбывание повинностей». К тому же добровольное переселение в Сибирь давало значительный приток женщин, в отличие от ссылки, где женщины составляли лишь десятую часть, в результате чего многие поселенцы, «ведя вообще холостую жизнь, редко оставляли по себе потомство». М.М. Сперанский указал и на то, что при проезде в 1819 г. по Пермской губернии многие крестьяне, «по недостатку земель» просили у него о разрешении переселяться в Сибирь. В Томской казенной палате с 1812 г. лежало 1 156 прошений от желающих переселиться за Урал[498].

Записка М.М. Сперанского была рассмотрена в Сибирском комитете в конце 1821 г., и 10 апреля 1822 г. император Александр I издал именной Указ Правительствующему Сенату «О дозволении казенным крестьянам переселяться на земли сибирских губерний». В данном указе говорилось о том, что, «рассмотрев представление Сибирского генерал-губернатора», решено было: 1) переселение в сибирские губернии «казенным крестьянам по желанию их на удобные и свободные земли из всех других губерний дозволить». Также разрешалось переселяться сибирским старожилам из одной сибирской губернии в другую; 2) «для обозрения удобных к поселению мест» сельским обществам предварительно позволялось отправлять в Сибирь «поверенных» (ходоков); 3) разрешение на переселение выдавалось Казенными палатами, к которым крестьяне принадлежали; 4) переселенцы обязаны были представить «увольнение» от сельских обществ; 5) крестьянам, которые не оплатят недоимки, переселяться не разрешалось; 6) если переселенцы хотели приписаться к обществу старожилов, то последние должны были выдать на это письменное разрешение; 7) образовать новое селение можно было с дозволения сибирских Казенных палат; 8) нельзя было селиться на землях кочующих инородцев[499].

Благодаря этому указу императора Александра I впервые в истории России государство начало помогать переселенцам не только после их переселения в Сибирь, но и в процессе самого переселения. Например, переселенческие партии стали сопровождать особые чиновники, которые заботились в дороге о «пропитании людей и скота». После же прибытия переселенцев на место водворения им стали выдаваться денежные пособия на «обзаведение и устройство жилищ», предоставлялись льготы «по отбытию разных повинностей». Указ 1822 г. впервые выдвинул вопрос о качестве сибирских «пустопорожних» земель, которые могли бы отводиться под переселение, после чего началась переписка о переселенческом земельном фонде[500]. Тем не менее Указ 1822 г. не смог навести полного порядка в переселенческом деле.

В данный период российское правительство также начало уделять большее внимание колонизационным возможностям уголовной ссылки, в связи с чем водворению преступников в Сибири и устройству их в казенных поселениях, «с заготовлением для них провианта, домов, лошадей, земледельческих орудий» начало придаваться большее значение. На местах этим процессом руководили губернаторы, а в целом – сибирский генерал-губернатор. Однако по мере того как надзор за ссыльными ослабевал, «они массами разбегались и устроенные деревни пустели». В начале 20-х гг. XIX в. вопрос упорядочения процесса ссылки в Сибирь стал увязываться с задачами колонизации, то есть преступник должен был, отбывая ссылку, исправляться и одновременно участвовать в освоении необжитых пространств. В таком направлении был выдержан Устав о ссыльных от 22 июля 1822 г., в разработке которого принимал участие сибирский генерал-губернатор М.М. Сперанский. Прежде всего «для приема и распределения ссыльных в Сибири» в г. Тобольске был учрежден Приказ о ссыльных, куда со всей России стекались сведения о тех, кто был приговорен к ссылке в Сибирь. При Тобольском, Томском, Енисейском и Иркутском губернском правлениях «для управления ссыльными» были созданы экспедиции о ссыльных[501].

Устав 22 июля 1822 г. узаконил два вида сибирских ссыльных: 1) отправляемые на каторжные работы (ссыльно-каторжные) и 2) на поселение (ссыльно-поселенцы). Последние были разделены еще на несколько разрядов: а) временные заводские рабочие («ссыльные, присланные за преступления более значительные и наказанные плетьми»); б) дорожные работники, назначавшиеся в ведомство сухопутных сношений («самые здоровые, крепкие и молодые, преимущественно знавшие мастерства»); в) ремесленники, отправлявшиеся в ремесленные дома («лучшие» из предшествующего разряда); г) работники цеха слуг («дворовые люди, евреи и люди малоспособные к работе»); д) собственно поселенцы («люди, способные к сельским упражнениям»), которых либо помещали в казенные селения (в малонаселенных местах «для удобства сообщений»), либо распределяли по деревням к старожилам; е) дряхлые или неспособные («самые старые, слабые и увечные»). К этой категории, «дабы не обременять заводы и фабрики людьми, вовсе ненужными и тягостными», причислялись и «увечные» каторжники[502].

Ссыльные, приписанные к казенным селениям, находились в ведении губернских экспедиций о ссыльных и должны были заниматься земледельческими работами (получая от государства наделы, дома, земледельческие орудия и денежные ссуды). Водворялись на место они до наступления весны, «дабы немедленно занять их можно было посевом ярового, потом сенокосом, пашней под озимые и самим посевом озими». В казенные поселения рекомендовалось отправлять «предпочтительно женатых или таких, которые в течение первого лета найдут возможность жениться». Незамужних ссыльных женщин рекомендовалось отпускать на заработки в качестве прислуги в старожильческие селения, «пока не выйдут в замужество»[503]. Правительство в этот период всячески стремилось приобщить ссыльных «к общегражданской жизни края», но местное старожильческое население всячески уклонялось от «сближения с ссыльными и заключения с ними браков». Чтобы бороться с этим, в 1825 г. было разрешено покупать или выменивать детей женского пола у «сопредельных к Сибири кочующих народов». В 30-х гг. XIX в. в Сибири даже практиковалась выдача денежных пособий семьям старожилов в размере 150 руб. за согласие принимать в дом ссыльных мужчин в качестве «родственников», а также 50 руб. женщинам, которые соглашались выйти замуж за ссыльных.

В течение первой зимы ссыльных в казенных поселениях рекомендовалось «упражнять в заготовлении домашней посуды и других нужных для хозяйства вещей», а также «равномерно употреблять на расчистку окрестных мест» и вообще все время «содержать их в воинской дисциплине и все работы производить совокупно всеми для целого селения». Строгий надзор за ними продолжался в течение первых двух лет отбывания ссылки. После этого наступало «льготное время». По истечении трехлетнего срока их надлежало зачислить в сословие государственных крестьян. Тех же, кого причисляли к старожилам, губернские правления распределяли по волостям, они обязаны были в течение 5-летнего срока «водворяться собственным трудом», также оставаясь при этом «под строгим надзором». После этого их также переводили в государственные крестьяне с «20-летней льготой от рекрутской повинности». Если же ссыльный не обзаводился собственным хозяйством в течение 5 лет, то с него продолжали «взыскивать… положенную подать, оставляя его в прежнем положении»[504].

В целом идея М.М. Сперанского придать ссылке прямое колонизационное направление провалилась. Причин этому было несколько: 1) принудительный труд оказался малоэффективным; 2) чиновники низшего административного уровня оказались явно не на высоте положения и не смогли обеспечить гарантий функционирования созданной системы нового типа переселения; 3) ссыльных было слишком много. Так, по подсчетам М.М. Сперанского, чтобы проект превращения ссыльных в колонистов был успешным, ежегодный приток ссыльных не должен был превышать 1 000 человек. Однако после принятия Указа 1823 г. о запрете принимать на военную службу бродяг количество высылаемых в Сибирь увеличилась в 3 раза в год, а в 1834 г. достигло 11 500 человек. В целом же за период 1823–1862 гг. в Сибирь было выслано свыше 356 000 человек. Дело дошло до того, что в 1835 г. Николай I, раздосадованный жалобами сибирских губернаторов на провал попытки использовать ссыльных в качестве колонистов в Сибири, на рапорте томского губернатора наложил следующую резолюцию: «Рассмотреть, нет ли возможности вовсе прекратить ссылку в Сибирь на поселение, оставя сие для одних каторжных»[505].

Однако полностью ссылку отменить не удалось, просто она стала приобретать все более репрессивный характер. Так, согласно Уложению о наказаниях 1845 г., ссылка на каторжные работы и на поселение трактовалась как мера карательного характера. Правда, Уложение 1845 г. ввело новый тип ссылки – «ссылки на житие» (административная ссылка), которая в основном сохраняла исправительный характер. Административные ссыльные состояли в основном из двух категорий: 1) крепостных крестьян, отправляемых в Сибирь помещиками за «дурное» поведение; 2) мещан и государственных крестьян, по приговорам мещанских и сельских обществ, которых признавали «остающимися неисправимыми». Однако существенного влияния на колонизационные процессы она не оказала. Так, по первой категории за 1823–1851 гг. в Сибирь было выслано всего 8 169 человек, а по второй – около 6 000. Вместе с тем следует отметить, что ссыльные и их потомки составляли значительную часть населения Сибири. Так, согласно Уставу о ссыльных от 22 июля 1822 г., отбыв наказание, они получали «свободу записываться и водворяться, где пожелают, по всем сибирским губерниям и областям, как в городах, так и селениях с ведома местного начальства», детей их записывали «в ревизию». Таким образом, оставаясь в Сибири, пусть и не всегда напрямую и добровольно, они занимались ее освоением.

До 1837 г. центральное управление государственными имуществами и государственными крестьянами было сосредоточено в Департаменте государственных имуществ, который входил в Министерство финансов. Первое отделение данного Департамента ведало великороссийскими, малороссийскими, новороссийскими губерниями и Сибирью; второе – делами западных и остзейских губерний; третье – всеми казенными лесами. Губернское управление возлагалось на Хозяйственное отделение Казенной палаты, состоявшее из одного советника, который, помимо других дел, занимался «разрешением» просьб крестьян о наделении землей и о переселении. В уездах особого управления над государственными крестьянами не было. Государственные крестьяне были обложены различными податями, которые взимались на основании подушной системы. Сопровождалось это различными злоупотреблениями. Так, по свидетельству Капниста: «Движимость, скот, овцы и наконец одежда и рубища поселян были продаваемы с публичного торга на базарах и ярмарках, сами же поселяне были подвергаемы жестоким телесным наказаниям… Если принять в соображение совершенный произвол в распределении податей, отсутствие всякого порядка во взыскания оных и полную безотчетность во взысканных суммах, тогда с ясностью откроется степень безобразного положения, в то время, сих важнейших установлений государственного хозяйства. С утвердительностью сказать можно, что в то время каждый поселянин находился в совершенной неизвестности, сколько он уплатил податей и сколько за ним числится недоимки. Всякий учет по этому предмету терялся в хаосе безотчетности и беспорядка»[506].

Стремясь исправить это, генерал-лейтенант П.Д. Киселев в начале 1836 г. подал записку М.М. Сперанскому, где говорилось о том, что: «Недостаток управления составлял до сего времени одну из важнейших причин, препятствующих благосостоянию государственных крестьян и благоустройству государственных имуществ». Поэтому он предложил «управление государственными имуществами и крестьянами, по обширности круга действий и важности объемлемых им предметов, для достижения надлежащего успеха, следует сосредоточить в отдельном составе» и «на сем основании» учредить «особое Министерство государственных имуществ, а в губерниях – Палаты государственных имуществ. Государственные имущества и крестьян в губерниях разделить на округи, волости и сельские общества». В отношении малоземельных селений П.Д. Киселев считал, что они должны были наделяться землей из свободных казенных участков или «из них производилось переселение на свободные казенные земли, на основании особых правил… На местах новых водворений» должны были учреждаться «отдельные семейные участки, в виде хуторов, на праве постоянного потомственного пользования и без раздробления между членами семейства»[507].

К концу 1837 г., согласно программе П.Д. Киселева, были составлены проекты: 1) учреждений управления государственными имуществами и крестьянами; 2) сельского полицейского устава; 3) сельского судебного устава; 4) хозяйственного устава. Для адаптации этих проектов к российской действительности Николай I пригласил к работе над ними 8 губернаторов из «разносвойственных» губерний. После 3–4-месячной работы губернаторы предоставили на 4 000 статей проектов около 300 замечаний. После чего над ними поработали министры и Государственный совет[508].

26 декабря 1837 г. Николай I подписал закон об образовании Министерства государственных имуществ на следующий день. 27 декабря он назначил П.Д. Киселева его руководителем. Данное министерство было создано для «управления государственными имуществами, для попечительства над свободными сельскими обывателями и для заведывания сельским хозяйством». В его ведение входило: 1) «казенные заселенные, незаселенные и пустопорожние земли»; 2) казенные оброчные статьи; 3) леса «казенного ведомства». Министерство было разделено на три департамента, Сибирь принадлежала к Четвертому отделению Первого департамента («По делам колонистов, кочующих народов и поселений в Сибири»)[509].

Открытие Министерства государственных имуществ состоялось 1 января 1838 г. Вступая в должность министра, П.Д. Киселев пользовался полным доверием царя и его семьи. По воспоминаниям Левенштерна, улица, на которой жил П.Д. Киселев, «была запружена экипажами посетителей, которые приезжали к нему со всех сторон на поклон». Каждый понедельник П.Д. Киселев докладывал Николаю I о том, как идет создание структур нового министерства.

Министр государственных имуществ П.Д. Киселев (1837–1856) объявил «главнейшей задачей своей деятельности» поднятие общего уровня экономического благосостояния крестьян и их нравственного развития. Переселение малоземельных государственных крестьян было одним из средств достижения этой цели, поэтому П.Д. Киселев обратил большое внимание на организацию крестьянских переселений. Это, по мнению Министерства государственных имуществ, «содействовало более правильному размещению сельских обывателей по свободным казенным землям для заселения пустынных окраин».

Свою деятельность П.Д. Киселев начал с борьбы с самовольными переселенцами, по мнению тогдашней царской администрации, данное явление наносило значительный урон экономике России, так как «крестьяне массами уходили в другие губернии отыскивать свободные земли, бросая свое хозяйство; не нашедшим земель приходилось возвращаться назад и с изнова обзаводиться» им. Так, в 1833–1834 гг. из Кавказской области в Курскую губернию вернулось около 20 тыс. душ переселенцев. 24 205 ревизских душ (за многими из которых числились огромные недоимки) вообще пропали без следа. Для пресечения данного явления Министерство прибегло к достаточно крутым мерам: уже отправившихся в путь крестьян стали возвращать на место прежнего жительства[510].

Однако добиться желаемого результата не удалось, уже в 1839 г. царское правительство было вынуждено вновь разрешить переселение. Так, 14 марта 1839 г. было высочайше утверждено Положение Комитета министров «О переселении государственных крестьян в Сибирь», где указывалось, что Правительствующий Сенат, выслушав представление Министерства государственных имуществ, постановил: «Переселение в сибирские губернии казенных крестьян по желанию их на удобные и свободные земли из всех других губерний дозволяется». Одновременно с этим в данном же положении говорилось о том, что некоторые крестьяне многоземельных губерний (в основном Оренбургской) «ходатайствуют о дозволении им переселения в Сибирь». Однако П.Д. Киселев считал, что «дозволение переселения из губерний, изобилующих свободными и хлебородными землями, заселение которых составляет предмет особенной заботливости правительства, не соответствует мерам, принимаемым для скорейшего и успешнейшего решения сей цели и только усиливает в крестьянах склонность к бродяжничеству, всегда сопряженному с расстройством состояния и хозяйства их», а также что «просьбы о переселении в Сибирь поступают главнейше от крестьян, выселенных уже однажды от малоземельных губерний и иждивением правительства водворенных на избранных ими землях» и что «ходатайство их по сему предмету основано на одном только желании вновь воспользоваться предоставляемыми переселенцам льготами и пособиями». Поэтому он предложил Комитету министров ограничить «всем государственным крестьянам права переселяться в Сибирь». Принимая это во внимание, Николай I скорректировал главный тезис этого положения и распорядился, чтобы «переселение государственных крестьян на свободные участки в сибирских губерниях состоящие» запрещалось из тех губерний, «где по количеству свободных казенных земель они могут быть наделены полной узаконенной пропорцией». Исключение из данного правила могло происходить «только по особо уважительным причинам, по усмотрению Министерства государственных имуществ», с таким условием, чтобы о каждом таком случае данное министерство сообщало Правительствующему Сенату «с тем, неугодно ли будет дать по оному вопросу надлежащее кому следует предписание»[511].

В 1840 г. было позволено самовольно переселяться крестьянам из губерний, в которых был голод, в «более изобильные губернии». К тому времени в той же Оренбургской губернии скопилось около 40 тыс. самовольных переселенцев. Вернуть такое количество людей на прежнее место жительства было практически невозможно, поэтому высочайшими повелениями от 20 октября 1842 г. и от 1 августа 1844 г. разрешено было «причислять подобных переселенцев к новым местам водворения со всеми лежащими на них недоимками, а в самом водворении переселенцев не останавливаться из-за неокончания переписки».

П.Д. Киселев тем не менее не оставил надежды «установить в переселенческом деле строгий, систематический порядок», для чего, по его мнению, необходимо было «допускать переселения не иначе, как после точного исследования действительной в них надобности, по назначении нужного количества свободной казенной земли для поселений и по соображении с денежными средствами, необходимыми для пособия переселенцам, как во время пути, так и при новом водворении». После некоторых изысканий по вопросу «местного положения губерний» было выяснено, что для колонизации пригодны следующие губернии: Екатеринославская, Саратовская (из которой впоследствии образовалась Самарская губерния), Оренбургская (с территорией Уфимской губернии) и Кавказская область (позднее – Ставропольская губерния). Здесь было обнаружено более 2 723 000 дес. свободной земли, из которых 1 460 263 дес. были вообще никем не заняты, а 1 263 345 дес. являлись излишками сверх 15-десятинной нормы на 1 душу мужского пола. На этой площади могли разместиться 190 000 человек. Кроме того военное ведомство передало Министерству государственных имуществ в Сибири 318 538 дес. земли, «для водворения лиц разных сословий, в том числе и государственных крестьян».[512]

Во времена П.Д. Киселева в российском законодательстве наметилось «стремление подвести переселенческое движение под общие условия переселений государственных крестьян в пределах Европейской России». Так, в 1842 г., при втором издании XII тома Свода законов, на Сибирь были распространены правила Устава о благоустройстве в казенных селениях об общем порядке переселений казенных крестьян, которые были изданы в 1824 г. и 1831 г. и были помещены в первом сводном издании данного устава, «с отнесением их лишь к переселениям в губерниях Европейской России». 8 апреля 1843 г. было высочайше утверждено мнение Государственного совета «О дополнительных правилах переселения малоземельных государственных поселян в многоземельные места», где говорилось о том, что Правительствующий Сенат, выслушав рапорт министра государственных имуществ, признал нужным сделать в существовавших на тот момент постановлениях о переселениях государственных крестьян «некоторые дополнения в видах устройства лучшего порядка, как во время путевого следования крестьян на места новых поселений, так и при самом водворении их». При этом в законе подчеркивалось, что за его основу были взяты предложения П.Д. Киселева, в которых утверждалось, что переселение должно преследовать двоякую цель: 1) «сельским обществам, нуждающимся в земле, предоставить, с выходом переселенцев, потребное количество оной на остальные души; 2) «излишние руки в одних местах обратить в другие, к возделыванию пространств, впусте лежащих». Поэтому переселение из одного крестьянского общества в другое в пределах одной губернии допускалось только в том случае, когда «одни общества терпят недостаток в земле, а в других» ощущается недостаток рабочих рук. Переселение в другие губернии также позволялось только «из малоземельных сельских обществ, имеющих в сложности менее 5 дес. земли на душу». Запрещалось переселяться крестьянам: 1) состоящим в рекрутской повинности из губерний, где набор производился «по жеребьевой системе» и где в семье были «молодые люди 20-ти лет, не участвовавшие еще в вынутии жеребья и неподлежащие изъятию от сего по правилам жеребьевой системы, а также молодые люди 21-го года, если они еще не были призываемы к жеребью», а также «отчисленные в запас по предшествующему набору, на случай набора» в следующем году или «для других чрезвычайных обстоятельств»; 2) находившимся под следствием или судом, «до окончания дел о них»; 3) обязанным производить «на фабриках, заводах и разных мануфактурных заведениях работы и мастерства»[513].

Для «предупреждения самовольного переселения и расстройства вообще переселенцев при переходе на новые места» Министерство государственных имуществ определило подробные правила «относительно… порядка переселения»: 1) переселение позволялось только в случае, если были приняты надлежащие меры «к обеспечению переселенцев в продовольствии во время пути и в первое время прибытия их на место нового водворения»; 2) сверх определенных путевых «пособий» переселенцы освобождались от платежа за перевоз через реки и «от других подобных сборов»; 3) «для заготовления на месте нового поселения необходимого переселенцам продовольствия» Палаты государственных имуществ должны были выслать туда «предварительно нужное число работников» (от высылки работников по отдаленности освобождались только переселяющиеся в Сибирь и на Кавказ), которые весной обязаны были распахать или засеять поля («или часть оных»), а также накосить сена «в количестве, достаточном для прокормления скота в первую зиму»; 4) ко времени прибытия данных работников (за счет ассигнованных Министерством государственных имуществ сумм) Палаты обязаны были заготовить необходимое количество общественных плугов или сох, а также рабочего скота; 5) органы власти также должны были «озаботиться о предупреждении и других нужд переселенцев»; так, в случае «неимения или недостатка вблизи нового поселения мельниц» предписывалось, «если сие окажется удобным», построить мельницу в самой деревне. Необходимые на ее постройку «издержки» заимствовались из хозяйственного капитала, а затем возмещались путем отдачи мельницы «в оброчное содержание желающим, преимущественно из самих поселенцев». Если же ощущалась нехватка воды, то, также за счет хозяйственного капитала, строились колодцы; 6) после того как власти удостоверялись, что все необходимые приготовления сделаны, переселенцев разделяли на партии и в «определенное время… под надзором особых проводников» их отправляли на новое место жительства. Одновременно с ними туда же высылались «о них выписки из ревизских сказок, с отметкой о прибытии и убытии душ»[514].

Если крестьянин, решивший переселиться, «переменял свое желание», то в случае, когда он еще не успел двинуться в путь, ему разрешалось «остаться на прежнем месте жительства»; при другом раскладе ему предписывалось следовать на место нового водворения «безотговорочно и возвращение… ни в каком случае не дозволялось». За водворение и «передержательство» переселенцев, «не имеющих видов», виновные подвергались взысканию как за «передержательство беглых». Государственные крестьяне, которые переселялись добровольно и с «разрешения начальства», получали следующие пособия: а) при отправлении им отпускалось из хлебозапасных магазинов «все то количество хлеба, какое по количеству душ их будет причитаться из наличных в то время запасов». Кроме этого, прибывшие на место нового водворения работники получали «из запасных ближайших магазинов потребное для обсеменения полей количество семян, с возвратом оных в течение трех лет»; б) переселенцам производился «безденежный отпуск леса, в числе 100 корней на каждый двор». Если строевого леса не хватало, то выделялся «дровяной лес и поросли до одной трети десятины на каждое строительство» на сооружение мазанок и устройство огорода; в) на первоначальное «обзаведение и устройство жилищ» переселенцы получали: «в случае отпуска леса – по 20 руб., а без оного – по 35 руб. серебром на семейство безвозвратно, из особого капитала, ассигнуемого по смете Министерства государственных имуществ»; г) независимо от денежного пособия переселенцы снабжались общественными плугами или другими земледельческими орудиями, «смотря по свойству почвы и местным обычаям, с потребным числом рабочего скота, полагая не менее одного плуга на восемь домохозяев и на каждого домохозяина по паре волов». При этом сумма, необходимая на обеспечение переселенцев орудиями труда и скотом, не должна была превышать 20 руб. серебром. Предоставлялись они «по усмотрению» Мингосимущества «в полную собственность переселенцев, без возврата от них употребленных на сии предметы денег»; д) переселенцам также разрешалось «отдавать часть отведенной им земли в содержание под пастбище или сенокошение и выручаемые деньги употреблять на общественные надобности»[515].

Добровольным государственным крестьянам-переселенцам предоставлялись следующие льготы: 1) 6-летнее освобождение от постоя; 2) первые четыре года («считая сей срок с начала года, в который совершалось переселение») они освобождались от податей, денежных и натуральных повинностей; вторые четыре года переселенцы платили половину оброчной подати «на усиление вообще способов переселения и на возмещение издержек, которые могут быть делаемы Министерством государственных имуществ для пособия переселенцам сверх определенного размера»; 3) возможность не платить взносы в запасные магазины; 4) освобождение от рекрутской повинности «в продолжение трех рекрутских наборов со времени переселения». Частные же повинности, «относящиеся до отведенных переселенцам земель», они должны были «исправлять наравне со старожилами»[516].

В отношении государственных крестьян, которые переселялись по приговорам сельских обществ (в случаях, установленных Сельским судебным уставом), действовали несколько другие правила: 1) они «препровождались в назначенные места через этапы и снабжались кормовыми деньгами по положению», а также «приличной одеждой на счет их сельских обществ», которые к тому же были обязаны заплатить числящиеся за ними недоимки; 2) переселенцы «сего рода» водворялись «не иначе, как между старожилами и состояли под особым надзором местного начальства государственных имуществ» (в сибирских губерниях их водворение происходило вообще на основе Устава о ссыльных). Тем из них, кто имел семью, местные старожилы (также по распоряжению начальства) должны были («за счет капиталов переселенцев») помочь построить дом; 3) пособия и льготы для них несколько ограничивались, так, в частности им только предоставлялось право: а) получить из хлебозапасных магазинов хлеба «на посев и продовольствие до первого урожая, с обязанностью возвратить оный в течение трех лет»; б) в течение трех лет они освобождались «от всяких податей, денежных и натуральных повинностей, кроме частных, а также от взноса в запасные магазины хлеба; в) шесть лет в их домах не производился воинский постой[517].

В течение первых 15 лет существования Министерства государственных имуществ из прежних мест проживания «выбыло на переселение» 141 317 душ мужского пола (из которых 135 956 душ были из русских губерний), из них было окончательно причислено в государственные крестьяне по 12 губерниям «с надлежащими пособиями» 114 501 душа, а остальные 21 455 душ попали в Сибирское. Оренбургское, Кавказское и Черноморское казачьи войска. Кроме этого, за тот же период, «без пособий и без предварительных разрешений», было водворено 31 889 переселенцев (всего в 1838–1866 гг., «из чрезмерно заселенных губерний в многоземельные» было переселено 66 746 семей с 231 226 душами мужского пола). 22 июня 1839 г. высочайшим повелением было «назначено отпускать из Государственного казначейства в распоряжение Министерства государственных имуществ, на пособие переселенцам, ежегодно по 142 857 рублей». С 1842 по 1852 г. «на пособия переселенцам, на довольствие их во время пути и на устройство на новых местах водворения» было потрачено 1 915 577 руб. 60 коп.[518]

До 1844 г. переселение в Сибирь носило ограниченный характер. Например, в Тобольской губернии (по сведениям местной Казенной палаты) переселенцы составляли 2 348 душ мужского пола, из которых 1 300 были самовольными. В 1844 г. вышло распоряжение Министерства государственных имуществ о приглашении желающих из числа государственных крестьян поселиться на землях, которые остались свободными после отвода земель старожилам Курганского округа. После этого в 1845–1847 гг. в Тобольскую губернию переселилось до 8 400 душ мужского пола, к 1851 г. их было уже 19 503. В 1851 г. П.Д. Киселев, с целью несколько «разрядить население малоземельных губерний», вновь обратился к Казенным палатам Черниговской, Тамбовской, Рязанской, Орловской, Калужской, Пензенской, Курской, Харьковской, Смоленской, Тульской, Тверской и Воронежской губерний с циркулярным предписанием о вывозе желающих из государственных крестьян в Сибирь (в Тобольскую и Томскую губернии). Из каждой вышеперечисленной губернии предполагалось выселить 300–400 семейств. На основании этого предписания в 1852–1854 гг. в Западную Сибирь было переселено 38 235 душ мужского пола (в Тобольскую губернию – 24 990, в Томскую – 13 245).

Однако несмотря на то, что условия официального переселения во времена П.Д. Киселева улучшились, самовольное переселение государственных крестьян не прекратилось и в этот период. Более того, оно не только не уменьшилось, а практически сравнялось с официальным переселением. Из этого можно сделать вывод, что Устав о благоустройстве в казенных селениях, выработанный графом П.Д. Киселевым, видимо, не полностью отвечал потребностям того времени. Например, данный устав разрешал крестьянам переселяться только в случае малоземелья, то есть нехватки земли, между тем существовало большое количество других причин, когда крестьяне бросали свое прежнее место жительства и уходили в Сибирь. К тому же по-прежнему за Урал бежали владельческие крестьяне, спасавшиеся от издержек крепостного права. Поэтому, понимая недостаточное совершенство переселенческих законов, царское правительство «признавало за благо» не принимать строгих мер к самовольным переселенцам как из государственных, так и из помещичьих крестьян, так как, по его мнению, это «привело бы их к совершенному расстройству, не принося при этом никакой пользы казне». Таким образом, самовольные переселенцы в этот период, даже если они были беглыми крепостными, спокойно устраивались в Сибири, им отводились земельные наделы. Они лишались только льгот и преимуществ, которые предоставлялись официальным переселенцам[519].

После отмены крепостного права 19 февраля 1861 г. бывшие крепостные крестьяне стали лично свободными и отличались от государственных крестьян лишь тем, что первые водворялись на владельческих землях, а вторые – на государственных. Но в отношении переселения они оказались неравноправными. Так, согласно Положению от 19 февраля 1861 г., к переселению допускались только крестьяне мелкопоместных дворян. В 1862, 1864, 1867 и 1868 гг. был издан ряд указов, по которым к переселению были допущены горнозаводские рабочие, безземельные батраки и бобыли отдельных уездов Витебской губернии, а также однодворцы западных губерний и отставные нижние чины. Бывшие же крепостные крестьяне теперь уже фактически прикреплялись к сельскому обществу, с которым они были повязаны круговой порукой. Им приходилось придерживаться тех условий выхода из своей общины, которые ставили перед ними местные и общие положения о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости. По этим положениям единственным официальным поводом для переселения по-прежнему оставалось малоземелье. К тому же лишь меньшая часть помещиков (например, рязанское дворянство) настаивала на облегчении возможности выхода крестьянам из общины и, таким образом, получения возможности переселяться. Большая же часть дворянства предостерегала российское правительство от действий, которые могли привести к развитию «вредной подвижности и бродяжничества в сельском населении». В результате этого 15 декабря 1866 г. было издано Постановление «О неназначении впредь особых кредитов на переселение». Мало того, в этом же году, в связи с передачей государственных крестьян в ведение общекрестьянских учреждений, было прекращено их организованное переселение, что фактически означало отмену Устава графа П.Д. Киселева.

Стремление царского правительства ограничить крестьянское переселение в Сибирь объяснялось, видимо, тем, что помещики центральных российских губерний боялись возможного понижения арендных и покупных цен на землю, а также подорожания платы за рабочие руки в случае массовых переселений за Урал. К тому же уже через 6 лет после начала крестьянской реформы недоимки по 48 губерниям Европейской России достигли внушительной суммы в 27 млн 674 тыс. руб. Передвижение же больших масс крестьянского населения в другие районы страны еще больше бы, по мнению правительства, осложнило взимание налогов и выкупных платежей с крестьян. Тем не менее в отдельных случаях переселение в этот период даже поощрялось. Например, российское правительство поощряло заселение приграничных окраин и, в частности, Приамурского края, а также предгорий Кавказского хребта. Так, всем желающим, имеющим право на переселение и способным за свой счет добраться до Дальнего Востока, предоставлялись следующие льготы: право приобретать в собственность землю по 3 руб. за 1 дес.; возможность получить в аренду надел площадью до 100 дес. на семью с освобождением навсегда от подушной подати, рекрутской повинности на 10 лет, поземельного сбора на 20 лет. Однако эти случаи были скорее исключением из правил, чем закономерностью. Правда, в ряде случаев император Александр II был вынужден идти на уступки, которые, тем не менее, носили временный характер. Например, 13 апреля 1868 г. циркуляром министра внутренних дел впервые переселение было разрешено крестьянам всех разрядов. Теперь вместе с единичными семьями, как и прежде, позволялось групповое переселение, хотя и по предварительному разрешению правительства. Также крестьянам, желавшим переселяться на свободные казенные земли, предоставлялось право селиться там без приемных приговоров тех обществ, к которым они приписывались[520].

Узнав о циркуляре от 13 апреля 1868 г., который был опубликован в губернских газетах Европейской России, крестьяне устремились на свободные земли. Это крайне обеспокоило царское правительство, и уже 4 мая 1868 г. министр внутренних дел издал очередной циркуляр, который потребовал от губернаторов активно противодействовать «кочевому настроению крестьян». Новый циркуляр отменял предыдущий и восстанавливал прежние правила переселения. При этом было объявлено, что все переселенцы, ушедшие со своего места жительства самовольно, будут возвращаться с пути и водворяться обратно. Губернаторы обязаны были следить за тем, чтобы при увольнении крестьян из сельских обществ в точности соблюдались все действовавшие законы, по которым крестьяне не допускались к продаже имущества, не получив разрешения на выход из общества. Ответственность за нарушение порядка переселения возлагалась на волостную и сельскую администрацию, а самим крестьянам было «разъяснено», что их будут возвращать обратно независимо от того, какое расстояние они прошли. Для выполнения этого требования правительства местные власти бросили против самовольных переселенцев значительные полицейские силы и даже части регулярной армии. Нередко крестьянам отказывали в выдаче паспортов, хватали их в пути, секли розгами и возвращали по этапу на родину. 5 ноября 1868 г. министр внутренних дел опять потребовал от местных властей «зорко следить за всякими проявлениями стремления к переселению и своевременно предупредить оное»[521].

В 1871 г. было издано Уложение о наказаниях, где российское правительство законодательно оформило репрессивные меры по отношению к самовольным переселенцам. Данным законом предусматривалось наказание виновных путем их ареста на срок от 2 недель до 3 месяцев. За подстрекательство к переселению виновные лишались гражданских прав и имущества, их заключали в смирительные дома на срок до 1 года, отдавали в исправительные арестантские роты. Очередное Уложение о наказаниях 1879 г. почти дословно повторяло меры пресечения самовольного переселения. Тем не менее царскому правительству так и не удалось справиться с самовольным переселением. Так, в 60-е гг. XIX в. на окраины Российской империи из центральных губерний переселилось около 200 тыс. человек, а в 70-е гг. – 400 тыс. человек (из них в Сибирь – 50 тыс.). Согласно докладу императору Александру II, который сделал в 1871 г. министр внутренних дел А.Е. Тимашев, с 1867 г. в России усилилось «всегдашнее стремление крестьян к переселению». Министр утверждал, что под видом временных отлучек, взяв годовые паспорта, распродав дома и имущества, целыми партиями крестьянские семьи двинулись «искать новых мест». К тому же в 1868 г. многие губернии Европейской России поразил неурожай, что привело к голоду миллионов крестьян. В 1873 г. это повторилось[522].

Нельзя сказать, что российское правительство вообще не предпринимало никаких мер (кроме репрессивных) для наведения законодательного порядка в переселенческом деле. Например, в 1869 г. была учреждена Особая комиссия для разработки переселенческого законодательства под председательством М.А. Дондукова-Корсакова, которая состояла из чиновников Министерства внутренних дел, финансов и государственных имуществ. Данная комиссия признала право на переселение за всеми без исключения безземельными крестьянами. Переселенческое дело предлагалось поручить Министерству государственных имуществ, которое через Министерство внутренних дел должно было сообщать губернским по крестьянским делам присутствиям сведения о свободных участках и условиях переселения. Желающие переселиться должны были иметь право посылать ходоков для осмотра предложенных им земель, после чего они получали бы удостоверение на право переселения. Однако Главный комитет об устройстве сельского состояния отверг законопроект М.А. Дондукова-Корсакова. Официальным мотивом для его отклонения послужило якобы отсутствие свободных земель для большого количества переселенцев[523].

В 1878 г. российское правительство снова отвергло предложение местных органов власти принять переселенческий закон, который обеспечил бы планомерное и организованное переселение беднейших слоев крестьянского населения на окраинные казенные земли. Ярый противник крестьянских переселений тогдашний министр государственных имуществ П.А. Валуев в ответе Черниговскому земству написал, что к таким ходатайствам «надлежит относиться с величайшей осторожностью, дабы тем внушить населению, что правительство, раз устроив поземельный быт сельского населения, не считает себя обязанным продолжать это устройство и раздавать ценные казенные земли для удовлетворения временных и случайных потребностей». Однако времена постепенно менялись. Низкий урожай 1879 г. и катастрофический недород 1880 г. нанесли серьезный удар крестьянскому хозяйству. Это, в свою очередь, отразилось на состоянии финансов. Все это увеличивало количество несогласных с мнением П.А. Валуева. В 1880 г. Александру II был подан всеподданейший отчет о состоянии Орловской губернии, где содержалась критика точки зрения П.А. Валуева. На этот отчет царь вынужден был наложить следующую резолюцию: «Обратить серьезное внимание Министра внутренних дел». В конце января 1881 г. министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов представил императору Александру II доклад о внутреннем положении страны. Среди прочего там находились положения о необходимости в ближайшее время прекратить временнообязанные отношения, снизить выкупные платежи, а также разрешить переселение беднейшей части крестьян на свободные казенные земли. Чтобы успокоить оппозицию, царь поддержал основные предложения М.Т. Лорис-Меликова. Министерству государственных имуществ было поручено разработать законопроект о переселениях. Сторонник крестьянских переселений А.С. Ермолов, который возглавлял в данный период это министерство, предложил предоставить право на переселение наиболее нуждающимся крестьянам, и в первую очередь безземельным, имевшим душевые наделы в размере не более 1/3 высшего или указного надела. Однако неожиданная гибель Александра II фактически поставила крест на данном законопроекте[524].

После прихода к власти императора Александра III политическая ситуация в стране резко изменилась. 29 апреля 1881 г. М.Т. Лорис-Меликов получил отставку. Сменивший его на посту министра внутренних дел Н.П. Игнатьев имел целью «прикрыть отступление правительства к прямой реакции». Подготовленный законопроект о переселении показался ему слишком радикальным. Было решено передать его на рассмотрение комиссии, которую возглавлял председатель Статистического комитета Министерства внутренних дел П.П. Семенов. Пока члены данной комиссии спорили по поводу статей предполагаемого переселенческого закона, Н.П. Игнатьев внес в Комитет министров проект одного из вариантов разработанных ранее Министерством государственных имуществ правил о переселении, которые предоставляли крестьянам значительно меньшие права. 10 июня 1881 г. «Временные правила по устройству переселения на казенные земли» были утверждены Александром III. Новый закон предоставлял право на переселение только тем крестьянам, «экономическое положение коих к тому вынуждает». Для получения соответствующих документов на переселение требовалось разрешение двух министров: Министерства внутренних дел и Министерства государственных имуществ. При этом, хотя данным законом могли пользоваться лишь незначительные категории крестьянства, царское правительство решило держать его в секрете, «дабы не вызвать усиленного брожения»[525].

Между тем законотворческий процесс в области переселенческого дела продолжался. В конце 1881 г. Н.П. Игнатьев созвал особое совещание «сведущих людей» по переселенческому вопросу, где присутствовали 24 человека, среди которых находились чиновники Министерства внутренних дел, государственных имуществ и финансов, ученые-экономисты, крупнейшие помещики России. При обсуждении переселенческого законопроекта мнения присутствующих разделились. В результате было подготовлено четыре проекта: 1) выступал за полную свободу переселений, мотивируя это тем, что все равно «переселение никакими мерами остановить нельзя». Вместе с тем авторы данного проекта полагали, что помогать переселенцам не нужно, так как это могло резко усилить стремление крестьян к переселению; 2) выдвигалась идея помощи правительства переселенцам, причем не только безземельным, но и малоземельным, имевшим менее 5 дес. на ревизскую душу; 3) предлагалось соизмерять величину переселенческого потока с размерами колонизационного фонда и в первую очередь переселять беднейшую часть крестьян; 4) высказывалась мысль о строгом правительственном контроле за переселением и о возможности переселенцев ходатайствовать перед государством о сложении недоимок. При этом первый проект поддерживало большинство «сведущих людей», второй – представители либеральной буржуазии в лице Н.А. Ваганова, Л.В. Вышеславцева, И.А. Лисаневича, Е.Л. Маркова, Ф.П. Никитина, третий – принципиальные противники переселения в составе И.А. Арапова, А.Д. Дашкова, К.А. Рачинского; четвертый – А.А. Бобринский, представитель тех помещиков, которые перестроили свои хозяйства на капиталистический лад. Также показательным было то, что ни один из членов комиссии не выступил против самой идеи организации переселения[526].

Тем не менее российское правительство не поспешило присоединиться ни к одному из проектов. Решено было привлечь к обсуждению и губернаторов, среди которых подавляющее большинство составляли помещики. Губернаторы должны были ответить на семь вопросов, среди которых был и вопрос о свободе переселения. Правительство хотело знать мнение губернской администрации о причинах переселений, их возможных последствий для районов выхода и мест водворения; большинство губернаторов завуалированно выступило против переселения. Только тамбовский губернатор открыто заявил, что в случае организации массовых переселений помещичьи хозяйства «должны были пасть», так как главными причинами, почему они продолжали существовать после отмены крепостного права в 1861 г., являлись высокие арендные цены на землю и дешевизна рабочих рук. В случае же разрешения массового переселения арендные цены на землю снизились бы, а расценки на рабочие руки выросли, поэтому помещичьи хозяйства стали бы нерентабельными и разорились. Лишь губернаторы слабозаселенных окраин снова выступили в защиту широкой организации переселения крестьян. В 1882 г. на пост министра внутренних дел был назначен один из лидеров реакционного направления Д.А. Толстой, что существенно отразилось и на ужесточении переселенческой политики. Все разработанные ранее законопроекты, в том числе и самые умеренные, были отвергнуты[527].

Тем не менее жизнь брала свое, и законотворческая деятельность в области переселенческого законодательства продолжалась. В 1889 г. тогдашний министр внутренних дел И.Н. Дурново представил императору Александру III доклад под названием «О желательных основаниях будущего переселенческого закона». В этом докладе утверждалось, что лишь в 12 центральных губерниях существовала «потребность выселения части крестьян куда-либо в другие местности». Также И.Н. Дурново полагал, что переселение «в известных пределах» могло быть допущено, но не как «общая мера, сопряженная тем более со льготами», так как это причинило бы администрации «чрезвычайные затруднения». Поэтому в основу будущего закона должна была лечь не свобода переселения, а исключительно разрешение властей. В Сибири же предлагалось начать заготовку переселенческих участков, для чего создать при Министерстве внутренних дел учреждение с исполнительными переселенческими функциями. Данный доклад был обсужден на особом совещании Кабинета министров и после рассмотрения его в Государственном совете 13 июля 1889 г. получил статус закона. Данный закон устанавливал следующие новые льготы для переселенцев: 1) крестьяне, получившие разрешение на переселение, теперь не обязаны были еще и «добывать» увольнительный приговор; 2) в первые три года жизни на месте переселения новоселы освобождались от казенных платежей, а во вторые три года – уплачивали лишь половину; 3) на «продовольствие и обсеменение полей» выдавалась ссуда; 4) на железной дороге для переселенцев устанавливался дешевый тариф[528].

Пока шло обсуждение законопроектов о переселении, переселенческий поток продолжал усиливаться. Например, к началу 90-х гг. XIX в. самовольные переселенцы составляли не менее 75 % от общего количества переселенцев. При общем среднем ежегодном переселенческом потоке, который достигал до 100 тыс. душ обоего пола, это была достаточно внушительная цифра. При этом крестьяне стремились в основном в определённые местности Сибири. Так, в Восточной Сибири излюбленным местом переселения крестьян был юг Енисейской губернии. Между тем и после принятия Закона от 13 июля 1889 г. в Сибири не было каких-либо масштабных действий по образованию переселенческих участков. К тому же различные губернии существовали на основе совершенно различных законов. Например, в Иркутском генерал-губернаторстве в этот период продолжал действовать Устав о благоустройстве в казенных селениях графа П.Д. Киселева, в Оренбургском же генерал-губернаторстве сам факт переселения считался достаточным поводом к «устройству» переселенцев; алтайские, амурские и уссурийские переселенцы подчинялись специальным законам; Степная и Тургайская области, а также Кавказ и Туркестан вообще не имели никаких правил о переселении. И все же местные органы власти каким-то образом справлялись со своими задачами, большинству переселенцев удавалось устраиваться либо на наскоро обмежеванных землях, либо путем приписки к старожильческим селениям. Правительственная помощь переселенцам была мизерной, в год на нее отпускалось всего 25 000 руб., да и то при соблюдении «возможностей экономии и бережливости». Правда, официально переселялось за Урал в данный период почти в 10 раз меньше, чем в действительности. Так, первые два года действия закона 1889 г. в Сибирь, по правительственным данным, переселилось только 18 тыс. человек, а фактически – до 150 тыс. После неурожаев 1891–1892 гг. за Урал ушло еще около 95 тыс. крестьян, в основном самовольных переселенцев. Таким образом, главные цели закона 1889 г. – упорядочение переселенческого движения и прекращение самовольного переселения – не были достигнуты[529].

В 1892 г. выдача разрешений на переселение была вообще прекращена. При этом губернаторов обязали пресекать самовольное переселение. Но в ответ на это в 1893 г. в Сибирь переселилось уже 100 тыс. человек. Все это укрепляло позиции сторонников разрешения свободного переселения. Большую роль в этом деле сыграл Комитет Сибирской железной дороги, который состоял из высших чиновников Российской империи под председательством будущего царя Николая II. Первое заседание Комитета состоялось 10 февраля 1893 г., и на нем были поставлены общие задачи этой организации. Камнем же преткновения в переселенческом вопросе было принципиальное опасение правительства по поводу негативных последствий вообще каких-либо передвижений крестьянского населения. Император Николай II решил развеять сомнения на этот счет и уже после смерти своего отца, императора Александра III, на заседании Комитета Сибирской железной дороги, которое состоялось 8 марта 1895 г., заявил, что к «крестьянским переселениям следует относиться без особых опасений, правительственное же воздействие должно направиться к тому, чтобы переселение носило характер более сознательный и получило более правильную постановку». После этого высказывания Комитет сделал предположение, что переселение крестьян из центральных губерний России на окраины не может оказывать невыгодное влияние на экономическое развитие страны, так как по сравнению с ежегодным приростом населения в 1–2 млн человек численность переселенцев была невелика. Также было высказано мнение «о крайне благотворном влиянии переселений на политическое и экономическое развитие Сибири, способствующее насаждению там русской культуры и содействующее достижению правительством задачи ближайшего объединения наших азиатских владений с Европейской Россией». Таким образом, принятые положения окончательно устранили опасения по поводу возможных негативных последствий разрешения свободного переселения[530].

Достаточно благополучно была решена судьба и самовольных переселенцев; император Николай II высказал мнение о том, что принудительное возвращение на родину этой категории переселенцев «крайне нежелательно». После данных высказываний к Закону 1889 г. были приняты поправки, которые значительно его изменили в сторону развития колонизационного дела, а не его торможения. Так, в 1896 г. были изданы «узаконения» о самовольных переселенцах, согласно которым была допущена возможность их устройства на месте нового водворения на общих основаниях, правда, лишь по «мере возможности, с переводом недоимок в повинности всякого рода, с лишением льготы по отбыванию военной повинности и с лишением льготного тарифа в пути». Также в 1896 г. индивидуальное ходачество стало обязательным, а после поездки в Сибирь управляющего делами Комитета Сибирской железной дороги, председателя Особой подготовительной при Комитете комиссии, статс-секретаря А.Н. Куломзина было разрешено и семейное ходачество. После этих мер количество «легальных» переселенцев резко увеличилось, а самовольных, наоборот, снизилось. В ряде губерний за один год количество самовольных переселенцев упало со 100 до 17 %. К тому же началось широкое «осведомление» населения о количестве свободных переселенческих участков в Сибири путем распространения среди крестьян Европейской России популярных изданий и справочных книжек[531].

Главной причиной переселений, считал А.Н. Куломзин, было малоземелье. Переселялись в этот период в основном «среднесостоятельные», так как «богатым незачем было идти, бедным – не на что». Самым удобным для переселения, по его мнению, были «февраль, март и апрель, так как лица, ушедшие на места водворения в эти месяцы, имели возможность к лету не только устроиться на участке, но даже сделать первые посевы и запастись на зиму сеном». При этом А.Н. Куломзин высказался за то, что, с одной стороны, у государства была возможность «оказать помощь приселяющимся предоставлением им льгот, установленных для водворявшихся на свободных, казенных землях по отбыванию воинской повинности и уплате государственных сборов», с другой – «было бы справедливо, что и сельское общество не заставляло своих новых членов, находившихся в несравненно худшем положении, нести тяжесть натуральных повинностей»[532].

Также Комитет Сибирской железной дороги признал «полезным для достижения возможно полных результатов в деле вспомоществования переселенцам не ограничиваться только денежными ссудами, но развить практиковавшееся в некоторых местностях Сибири воспособление новоселам натурою, то есть снабжение их необходимыми предметами хозяйственного обихода, как-то: лошадьми, земледельческими орудиями, телегами, сбруей, строительными материалами и т. д.». С этой целью в распоряжение Министерства земледелия и государственных имуществ были отпущены денежные средства «на устройство складов лесных материалов, земледельческих орудий и семян», а Министерству внутренних дел выделили деньги «для организации в ведении крестьянских начальников – филиальных отделений этих складов». Однако, по утверждению А.Н. Куломзина, «дальше ряда опытов это не шло, да и то на страх и риск местной администрации»[533].

Между тем значительная часть переселенцев, спасаясь от малоземелья и голода на родине, шла в Сибирь, фактически не имея средств к существованию. Поэтому многие из них находились в бедственном положении. Особенно тяжелым было положение самовольных переселенцев. Для помощи нуждающимся переселенцам общественностью начали создаваться Временные переселенческие комитеты. Первый из них был создан в 1883 г. в г. Тюмени по инициативе тобольского губернатора В.А. Лысогорского. Данная инициатива была поддержана «немногими отдельными лицами» (самый большой взнос был от редакции «Русских ведомостей» – 6 190 руб. 44 коп.), на средства которых на берегу реки Туры были построены бараки для переселенцев. При бараках возникла небольшая переселенческая больница, баня, две отдельные кухни, аптека, прачечная, колодец. В 1890 г. в Тюмени умерло 560 переселенцев, причем 500 из них умерло в мае и июне. После этого один из состоятельных людей Тюмени Н.И. Давыдовский уступил Временному комитету несколько жилых, теплых зданий, в которых разместили переселенцев, вспомогательную больницу и амбулаторию. В.А. Паклевский-Козелл и А.А. Багаев предоставили для «помещения» переселенцев свободные хлебные амбары, Ф.С. Колмогоров и И.Е. Решетников – склады для дуба[534].

В 1889 г. возникла сложная ситуация с переселенцами в г. Перми, причиной ее послужило то, что в данном году навигация открылась поздно (14 апреля) и к середине мая в Пермь было доставлено около 15 тыс. переселенцев. Отправить такое количество людей в короткие сроки поездами было невозможно, так как они просто не помещались в имевшихся на тот момент почтово-пассажирских и арестантских вагонах. В результате этого в городе остались «сотни бедняков, не имевших средств не только уплатить за проезд до Тюмени, но и пропитываться в Перми». В связи с этим, с разрешения пермского губернатора В.В. Лукошкова, с 27 мая 1889 г. при редакции «Пермских губернских ведомостей» была открыта подписка и прием пожертвований в пользу переселенцев. Сбором средств занималась председатель Пермского дамского попечительства о бедных А.Г. Семевская. Всего было собрано 907 руб. 31 коп., основная масса из этих денег была потрачена на отправку переселенцев из Перми в Тюмень[535].

Временный комитет подания помощи переселенцам в г. Томске возник благодаря редакции газеты «Русские ведомости», которая прислала томскому губернатору деньги «на помощь» переселенцам. В 3 верстах от г. Томска также были возникли переселенческие бараки, при которых имелась больница, баня, навес для вещей, особая кухня, сарай и ледник. Построены они были как на средства казны, так и частных пожертвований. Заведовал этим «хозяйством» чиновник особых поручений Земского отдела Министерства внутренних дел А.В. Дуров[536].

10 марта 1891 г. губернатор Акмолинской области Н.И. Санников обратился к населению с призывом, в котором говорилось о бедственном положении крестьян-переселенцев, которые «тысячами нахлынули в степь за последние два года». Он сослался на то, что «ссуды на закупку хлеба для продовольствия населения и обсеменения оказывается недостаточно; медицинские же средства ничтожны», для чего, чтобы спасти переселенцев от голода, «требуется общественная помощь и как можно скорее». Для сбора средств возник Временный комитет в г. Омске, который занялся помощью переселенцам[537].

Между тем царское правительство, желая, видимо, поставить под контроль стихийно возникавшие организации помощи переселенцам, решило создать Санкт-Петербургское общество вспомоществования нуждающимся переселенцам (согласно Уставу, оно находилось в ведении Министерства внутренних дел), которое должно было стать как бы головным учреждением переселенческой благотворительности, а все остальные комитеты – ее отделениями. Данное Общество состояло из 12 учредителей и «неограниченного числа членов, почетных и действительных». В качестве учредителей выступили в основном высокопоставленные чиновники – тайные советники: М.Н. Капустин, В.А. Ратьков-Рожнов, С.И. Мережковский, Ф.И. Базилевский; действительный статский советник, камергер двора его императорского величества Ю.С. Нечаев-Мальцев; статский советник А.А. Исаев; коллежский советник В.П. Сукачев; коллежский асессор К.М. Сибиряков; потомственный почетный гражданин И.М. Сибиряков; отставной гвардии штабс-капитан А.А. Пороховщиков; потомственный дворянин В.И. Базилевский; отставной капитан-лейтенант М.И. Кази[538].

6 ноября 1890 г. был принят Устав Санкт-Петербургского общества вспомоществования нуждающимся переселенцам, в параграфе 1 которого подчеркивалось, что данное Общество «имеет целью содействовать правительству в его заботах о лицах, переселяющихся на основании существующих правил и с разрешения подлежащего начальства», то есть помощь им будет оказываться только официальным переселенцам. Это сильно отличало данное Общество от местных Временных комитетов, которые помогали всем категориям переселенцев – и самовольным, и официальным. Правда, столичное благотворительное общество не исключало существования на местах отдельных Временных комитетов, которые бы поддерживали «лиц, переселявшихся по паспортам, то есть без разрешения»[539].

Санкт-Петербургскому обществу предоставлялось право в пунктах, где «при передвижении скоплялись переселенцы, учреждать для них ночлежные приюты и столовые и организовывать медицинскую помощь»; выдавать нуждающимся (как на территории переселенческих пунктов, так и в местах водворения) пособия и ссуды «деньгами и полезными предметами»; устанавливать связи с местными благотворительными обществами, которые помогали переселенцам и оказывать им содействие»; способствовать сооружению храмов и школ в поселках, «основанных переселенцами». Общество также получило право, «по мере надобности и по получении каждый раз особого разрешения», открывать в различных городах местные отделения, для чего ему разрешалось приобретать «законными способами право собственности на недвижимые имущества и пользоваться ими для достижения своих целей»[540].

Согласно уставу, чтобы данное Общество начало действовать, необходимо было добиться ежегодного дохода не менее чем в 1 000 руб., поэтому учредители внесли единовременно по 200 руб., которые были обращены в неприкосновенный капитал. После этого учредители были освобождены от «всех дальнейших обязательных взносов» и пожизненно сохраняли права членов общества». В почетные члены Санкт-Петербургского общества могли избираться те, кто оказал значительные услуги делу переселения «научными трудами, практической деятельностью или денежными пожертвованиями не менее 1 000 руб.», они также навсегда освобождались от обязательных взносов. В действительные члены избирались лица, которые брали на себя обязательство вносить в кассу Общества не менее 10 руб. ежегодно, начиная с того года, «в котором последовало их избрание», при этом можно было уплатить сразу 150 руб. и также стать пожизненным членом, освобождаясь от дальнейших платежей. Взносы уплачивались в первой половине каждого года, если же кто-то не делал этого, то ему в начале второго полугодия высылалось напоминание; не уплатившие считались выбывшими из данного общества[541].

Заведовали делами Санкт-Петербургского общества вспомоществования нуждающимся переселенцам общие собрания и комитет. На собраниях могли присутствовать все члены общества (учредители, почетные и действительные), они были двух типов: «обыкновенные» и чрезвычайные. Первые проходили не менее 3 раз в год с сентября по апрель включительно, вторые – собирались «по усмотрению» председателя комитета или по требованию не менее 1/5 членов, проживавших в Санкт-Петербурге. Общие собрания вел председатель комитета, они решали вопросы: 1) избрания новых членов комитета; 2) «баллотирования лиц», желавших вступить в действительные или избираться в почетные члены общества; 3) рассмотрения докладов «о делах» и принятия решений по этим докладам; 4) разрешения «на принятия» пожертвований; 5) рассмотрения отчетов комитета о денежных поступлениях и произведенных расходах; 6) рассмотрения и утверждения годовых отчетов; 7) утверждения «росписи доходов и расходов» на следующий год; 8) обсуждения «предположений, касающихся деятельности Общества»; 9) ходатайства перед правительством «об изменении или дополнении… устава»; 10) постановления о прекращении деятельности. Общее собрание считалось состоявшимся, если на нем присутствовало не менее 15 членов или 6 учредителей. Дела, которые рассматривались на данном собрании, вносились по представлению комитета или по предложению членов общества не менее чем за 3 месяца до общего собрания. Решения принимались большинством голосов (не менее 2/3 от общего количества присутствовавших членов)[542].

Комитет Санкт-Петербургского общества вспомоществования нуждающимся переселенцам избирался на 3 года и состоял из 7 членов данного общества, постоянно проживавших в Санкт-Петербурге. Избрание членов комитета производилось при помощи тайного голосования. Комитет избирал «из своей среды» председателя, товарища председателя, казначея и секретаря. Все члены комитета (кроме секретаря, которому общее собрание назначало вознаграждение, «соразмерно со своими средствами») исполняли свои обязанности безвозмездно. Комитет заведовал хозяйственной частью общества, принимал все денежные поступления и расходовал их согласно с распоряжениями общего собрания. В случаях, «не терпящих отлагательств», он имел право собственной властью израсходовать из средств общества не более 500 руб., «с обязанностью представить надлежащие по таковым расходам объяснения ближайшему общему собранию». В начале каждого года комитет «изготовлял и вносил» на обсуждение общего собрания отчет о деятельности общества за истекший год. После утверждения этого отчета он предоставлялся министру внутренних дел, с разрешения которого «извлечения» из него печатались в «Правительственном вестнике». Комитет созывался «по мере надобности», но не менее одного раза в месяц. При этом он мог не собираться летом (с 1 июня по 15 августа). Его постановления считались действительными, если в них участвовало не менее 4 членов. Решения принимались простым большинством голосов. В отсутствие председателя его замещал заместитель[543].

Средства данного общества составлялись из: а) взносов учредителей; б) единовременных и ежегодных взносов почетных и действительных членов; в) пожертвований, на принятие которых общее собрание изъявило согласие; г) сбора «в собственные кружки общества», которые выставлялись в помещениях комитета, отделениях общества и учреждаемых им благотворительных и учебных заведений; д) доходов от публичных лекций, литературных вечеров, концертов, спектаклей, а также иных «увеселительных собраний, на устройство коих должно быть испрашиваемо каждый раз разрешение подлежащего начальства»; е) сборов по книжкам, которые выдавались членам общества данным комитетом.

В неприкосновенный капитал общества, кроме взносов учредителей, помещались все суммы, пожертвованные с условием «расходования лишь процентов с оных». Кроме того, из всех поступлений в кассу Санкт-Петербургского общества в неприкосновенный капитал отчислялось 10 %. Неприкосновенный капитал помещался в государственные процентные бумаги, все остальные средства – вкладами на текущий счет в какое-либо из кредитных учреждений Санкт-Петербурга. Комитет не менее одного раза в месяц проводил ревизию кассовой наличности и денежных документов. В случае прекращения деятельности общества его средства поступали в распоряжение Министерства внутренних дел и «обращались на нужды переселенцев»[544]. Таким образом, центральные власти старались удержать под своим влиянием проявления благотворительности в отношении переселенцев.

Для ускорения выдачи разрешений на переселение это дело было поручено одному Министерству внутренних дел (взамен двух ведомств, в прежнее время) с правом децентрализации власти вплоть до губернских инстанций. Российское правительство издало ряд отдельных распоряжений, которые облегчили условия выхода переселенцев из общины, где они проживали до переселения. 2 декабря 1896 г. для координации исполнительных функций, разработки переселенческого закона, а также для руководства переселенческим делом на местах при Министерстве внутренних дел (при министре И.Л. Горемыкине) было создано Переселенческое управление. В обязанности данного управления входило: 1) «руководство делом выдачи разрешений на переселение, а также, в потребных случаях, самую выдачу этих разрешений»; 2) принятие мер к «упорядочению» переселенческого движения; 3) «попечение о первоначальном устройстве переселенцев на местах водворения»; 4) заведывание всеми кредитами, отпускаемыми по Министерству внутренних дел, на переселение; 5) предварительная разработка всех новых мер «законодательного и административного свойства, на необходимость которых укажет последующий ход развития переселенческого дела»; 6) «производство дел, которые, по тесной их связи с переселенческой частью, Министр внутренних дел признает нужным возложить на управление»[545].

В связи с созданием Переселенческого управления был реорганизован Земский отдел Министерства внутренних дел. Так, были упразднены две должности помощников делопроизводителей, одна должность чиновника для особых поручений по крестьянскому делу, чиновник для особых поручений по переселенческому делу был переведен в Переселенческое управление, с сохранением за ними «прав и преимуществ по прежним должностям, в том числе 2 000 руб. личной прибавки к содержанию, получаемой одним из названных чиновников по особому высочайшему повелению». На содержание Переселенческого управление выделялось 51 900 руб., из которых 12 000 руб. бралось из содержания 6 чиновников для особых поручений по переселенческому делу при Земском отделе Министерства внутренних дел; 7 500 руб. из суммы, выделенной «на усиление канцелярских средств» данного отдела; 3 420 руб. от сокращения вышеупомянутых четырех должностей; недостающие 28 980 руб. внесло Казначейство из расходов на содержание Министерства внутренних дел[546].

Первым начальником Переселенческого управления был В.И. Гиппиус, а его заместителем – А.В. Кривошеин, будущий главноуправляющий землеустройством и земледелием. Переселенческое управление начало свою работу в тесном контакте с Комитетом Сибирской железной дороги и фактически являлось его исполнительным органом. В целом за 12 лет работы Комитет Сибирской железной дороги израсходовал на переселение около 30 млн руб. и помог переселиться в Азиатскую Россию 400 000 человек.