Правила 1900 г., хотя и назывались временными, фактически действовали до 1917 г. Попытка ввести новый продовольственный устав, соответствующий современному уровню экономического развития и общественных отношений, не имела успеха. Разработка нового закона началась после неурожаев 1905–1906 гг. и претворения в жизнь аграрной программы П.А. Столыпина. Составленный в МВД проект закона был разослан летом 1909 г. земским и губернским управам по делам местного хозяйства в 40 земских и полуземских губерний для обсуждения[409]. После этого проект обсуждался на проходившем летом 1910 г. совещании из представителей Государственного совета, МВД, земств, Государственной думы и Попечительства о трудовой помощи под председательством С.Н. Гербеля. Наконец, доработанная версия проекта была внесена на осеннюю сессию Совета по делам местного хозяйства[410].

Новый устав изменял организацию помощи при неурожаях коренным образом. Он вводил «начало самодеятельности и предусмотрительности населения в деле борьбы с последствиями неурожаев» в соответствии с «новейшими течениями в земельном законодательстве»[411]. Основные принципы устава, по определению самого П.А. Столыпина, заключались «в предоставлении оборотных средств тем, для кого кредит посилен, в трудовой помощи (то есть общественных работах. – Прим. авт.) тем, кто может отплатить за эту помощь только своим мускульным трудом и, наконец, в благотворительной помощи для лиц совершенно беспомощных»[412]. Критике подвергался лежавший в основе всего существовавшего продовольственного законодательства принцип выдачи ссуды заведомо некредитоспособным. В самом устройстве продовольственной системы были заложены тенденции к накоплению недоимок, которые отмечались многими специалистами[413]. Ссуды из всех источников должны были выдаваться в соответствии со степенью нужды, которая, естественно, была обратно пропорциональна кредитоспособности крестьянского хозяйства. Поэтому наиболее бедные хозяйства, зачастую и в нормальные годы не имевшие излишков хлеба, позволявших погасить задолженность, и поэтому испытывавшие наиболее сильную нужду в неурожайные годы, фактически попадали в заколдованный круг: возвратить продовольственные ссуды они не могли, зато постоянно накапливали все новые долги. Важной чертой нового продовольственного устава становилась передача непосредственно помощи голодающим – организации общественных работ, выдачи кредитов, организации благотворительных столовых – земствам.

Еще в декабре 1911 г. один из активных сторонников реформы земский деятель П.М. Толстой писал, что проект может остаться «только черновой работой, которой не только не суждено воплотиться в нормы действующего законодательства… После киевской катастрофы 1 сентября, похоронившей в лице П.А. Столыпина непосредственного вдохновителя… этой реформы, при новом председателе Совета министров и при новом Министре внутренних дел приходится, конечно, особенно считаться с возможностью такой судьбы данного проекта»[414]. И действительно, новый продовольственный устав постигла судьба многих начинаний покойного премьер-министра – он так и не был воплощен в жизнь. Однако основные принципы этого закона были использованы во время продовольственной кампании 1911–1912 гг.

В феврале 1905 г. Министерство внутренних дел и Министерство финансов внесли в Комитет министров предложение о том, чтобы общеимперским продовольственным капиталом распоряжался особый межведомственный орган, состоящий при МВД. 5 апреля 1905 г. было создано Междуведомственное продовольственное совещание под председательством товарища министра внутренних дел из представителей Министерства внутренних дел, Министерства финансов и Государственного контроля с правом приглашать на заседания лиц, присутствие которых будет сочтено необходимым. Журналы этого совещания утверждались министром внутренних дел. Эти меры были направлены не на предотвращение неурожаев, а на сокращение негативных последствий, имеющих место в результате разорения крестьянских хозяйств.

С июня 1905 г. из разных мест России стали приходить слухи о серьезном неурожае. Надвигался голод – в некоторых губерниях во много раз более серьезный, чем 1891–1892 гг. В Санкт-Петербурге ждали серьезного неурожая в 138 уездах 21 губернии. Предполагалось, что пострадавших будет насчитываться до 18 млн человек. К концу лета 1905 г. уже окончательно определился недород в среднечерноземных, приволжских, заволжских и восточных губерниях: Астраханской, Владимирской, Вологодской, Воронежской, Вятской, Казанской, Нижегородской, Орловской, Псковской, Рязанской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Тамбовской, Тверской, Тульской, частично Херсонской. От неурожая пострадали в основном традиционно земледельческие районы, занимавшие, по официальным данным Министерства внутренних дел, до 43 % всех пахотных земель в России. Этот недород стал самым крупным с 1891 г. Первые сообщения в прессе о грядущем неурожае появились еще 20 июля[415]. 16 августа 1905 г. князь Г.Е. Львов обратился к Исполнительной комиссии Главного управления Российского общества Красного Креста с предложением для большего успеха дела помощи населению, пострадавшему от «неурожая, воспользоваться общеземской организацией». Главное Управление Российского общества Красного Креста согласилось принять Общеземскую организацию под флаг Красного Креста и запросило на это согласие вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которое было дано 22 августа.

30 августа 1905 г. состоялся съезд Общеземской организации, обсудивший возможные меры помощи пострадавшему населению. В его работе приняло участие 32 человека, представлявших 18 губерний: Владимирскую, Воронежскую, Калужскую, Московскую, Нижегородскую, Орловскую, Пензенскую, Рязанскую, Саратовскую, Тульскую; Курскую, Новгородскую, Смоленскую, Тамбовскую, Тверскую, Харьковскую, Черниговскую, Ярославскую. 21 октября 1905 г. князь Г.Е. Львов, в качестве главноуполномоченного Общеземской организации по оказанию помощи пострадавшим от неурожая направил письмо председателю Совета министров графу С.Ю. Витте. В нем он говорил, что всеобщая забастовка и другие государственные вопросы отодвинули на второй план бедствие населения, страдающего от неурожая. Если дело продовольствия населения «было организовано достаточно удачно», то дело благотворительной помощи «оказалось совершенно заброшенным». Красный Крест лишен достаточного количества средств, а частная благотворительность полностью прекратилась. По мнению князя Г.Е. Львова, объем благотворительной помощи для 11 пострадавших губерний должен был составить не менее 1 млн руб., которые следует перечислить Общеземской организации, поскольку она имеет в своем распоряжении более других организаций сил для оказания благотворительной помощи. В заключении письма князь Г.Е. Львов замечал: «Каждый день промедления в помощи осложняет положение не только в смысле роста бедствия, но и в общеполитическом смысле»[416]. В ответ на это письмо уже 24 октября последовала требуемая ассигновка в 1 млн руб. (С.Ю. Витте требовалась поддержка либеральной части общества), хотя правительство числило пострадавшими от общего неурожая не 11, а 8 губерний: Воронежскую, Орловскую, Пензенскую, Рязанскую, Самарскую, Саратовскую, Тамбовскую и Тульскую. В то же время из циркуляра министра внутренних дел по Земскому отделу по сельско-продовольственной части № 38 от 6 декабря 1905 г. видно, что, хотя МВД и ассигновало Общеземской организации 1 млн руб., оно «отнюдь не сложило с себя забот по выдаче безвозвратных пособий», особенно в тех местностях, «в которых Общеземской организацией либо вовсе не выдаются такие пособия, либо помощь оказывается в недостаточном размере[417].

Основным видом помощи земствами было признано открытие столовых. В одном из докладов отмечалось: «Крестьяне быстро налаживают дело своих столовых и относятся к ним совершенно здраво – как к благотворительной помощи, пользование которой должно быть обусловлено крайней нуждой». На самом деле данные эти полностью не соответствовали действительности и устройство столовых не оправдало возлагавшиеся надежды, что было обусловлено тремя причинами: во-первых, «такая форма помощи не отвечала ни мировоззрению, ни складу жизни сельского нaceлeния»[418], поскольку крестьяне требовали равенства в распределении помощи; во-вторых, у земств не оказалось достаточно средств, поскольку местные органы не могли ограничиться пределами своего района и оставить голодающих соседних местностей на произвол судьбы; в-третьих, на местах не нашлось достаточного количества подготовленного персонала, который мог бы взять на себя руководство столовыми. Значительные колебания в стоимости порций, по свидетельству самого руководства Общеземской организации, были обусловлены различными типами столовых, а также различиями в местных хозяйственных условиях и ценах. Гораздо больший успех имели школьные столовые, открытые во всех голодающих губерниях[419].

Важное значение имели также расходы на раздачу пайков натурой (во многих районах была организована раздача детям младшего школьного возраста молочных продуктов, жидких манной и пшенной каш на молоке) – 30,41 % всех расходов и денежные пособия на продукты питания – 3,01 %. Средний паек составил 1 пуд муки на взрослого человека и 20 фунтов – на малолетнего едока в месяц. Кроме того, осуществлялось снабжение населения мукой, хлебом и дровами по заготовительной цене, а также в ссуду с рассрочкой платежа, по пониженной цене и даром. В экстренных случаях оказывалась помощь городским жителям, а также помощь кормами для скота. Для борьбы со спекуляцией производилась продажа предметов продовольствия по удешевленной цене, а также продажа кормовых средств и топлива. Эти операции были организованы в трех губерниях: Орловской (израсходовано 64 627 руб.), Рязанской (196 635 руб.) и Тульской (75 840 руб.).

Само руководство Общеземской организации, анализируя расходы по губерниям, отмечало, что имело место «неравномерное и подчас несоответственное нужде распределение средств между отдельными местностями»[420]. Указанная неравномерность была обусловлена самим характером продовольственной кампании, которая велась в условиях первой русской революции, сопровождавшейся активными выступлениями рабочих и служащих против существующего режима. Начало продовольственной кампании совпало с общей железнодорожной стачкой: 7 октября 1905 г. забастовали служащие Московско-Казанской железной дороги, 8 октября – Ярославской, Курской, Нижегородской и Рязанско-Уральской, а 10 октября – Николаевской. Забастовщики не пропускали составов с хлебом, и доставить его на места было нельзя. В то же время в деревнях шли аграрные беспорядки, сопровождавшиеся разграблением помещичьих имений, а также самовольным разбором крестьянских продовольственных магазинов. После прекращения забастовки в октябре положение начало улучшаться, но в ноябре последовала новая волна аграрных беспорядков. 16 ноября в Петербурге, а вслед за ним и по всей стране началась почтово-телеграфная забастовка, полностью парализовавшая снабжение голодающего населения. После ее окончания положение вновь стало улучшаться, но 8 декабря началась новая железнодорожная забастовка.

На местах составить списки нуждающихся не удавалось. Сами крестьяне требовали раздачи ссуд поголовно, требовали выдачи пособий деньгами, и эти требования местные власти были вынуждены удовлетворять. В результате в местах выдачи ссуд организовывались стихийные базары, на которых продавался правительственный хлеб, а полученные за него деньги пропивались[421]. Саратовский губернатор описывал это так: «Хотя во время моего объезда пострадавших от неурожая местностей среди уполномоченных по проверке списков встречалось много людей добросовестных, на обращенный к ним укор по поводу внесения в списке зажиточных крестьян, я всегда слышал один ответ – попробуйте не внести, так к утру живым не будешь!»[422]

Центр, как правило, не был не склонен удовлетворять запросы с мест в полном объеме, делая поправку на неизбежное преувеличение размера необходимой помощи. «Было в Государственном Совете мною сказано, что при существующей системе собирания сведений о продовольственных потребностях и порядке ассигнования средств на их удовлетворение, МВД не имеет других способов, как основываться на донесениях и запросах с мест, несомненно, весьма часто преувеличенных, и сколько-нибудь достоверными данными располагать не может», – писал А.С. Ермолов[423]. Другой компетентный современник замечал, что «большинство крестьян-хозяев уменьшают размеры собранного урожая в сообщаемых ими сведениях и сгущают краски, указывая на недород»[424].

Одновременно с этим по воспоминаниям В.И. Фигнер, сосланной после заключения в Шлиссельбургской крепости в Казанскую губернию, даже «в 1906 г. высшая губернская администрация не признавала существования голода в Казанской губернии, и губернатор не разрешал устройства столовых, этой единственно рациональной формы помощи голодающему населению», так как «она наименее деморализует: она исключает попрошайничество, так как в столовой всегда существует общественный контроль, что автоматически, без всякого сыска, исключает возможность пользования помощью не нуждающимися элементами… Раз столовые были запрещены, а нужда в хлебе до урожая, несомненно, существовала, отдел Пироговского общества врачей в Казани применял раздачу нуждающимся зерна или муки. В нашем уезде этим заведовала Наталья Петровна Куприянова, моя двоюродная сестра, через руки которой в предыдущие неурожаи прошли для помощи голодающим десятки и сотни тысяч рублей, собранных в России, в Англии и Америке. Обыкновенно она запасалась поименным списком жителей той или другой голодающей деревни, с записями о семейном и имущественном положении каждого двора. Затем по этому списку, с помощью нескольких приглашенных по ее выбору односельчан, составляла список нуждающихся в помощи, и те же приглашенные отпускали потом на местах зерно или муку. Посоветовавшись с Натальей Петровной относительно моей округи, мы остановились на том, что и я, имея список всех крестьян села Никифорова, которому я, главным образом, должна была помогать, буду раздавать нуждающимся муку для взрослых и пшено для детей, проверяя действительность нужды опросом соседей и местных жителей вообще. Что же касается денег на покупку лошадей, то, ввиду незначительных средств и разных практических соображений, мы решили выдавать пособие только тем безлошадным крестьянам, которые, вследствие недавней потери лошади, еще в состоянии при пособии поддержать хозяйство на прежнем уровне, и отказывать тем просителям, хозяйство которых уже безвозвратно запущено. На основании этих правил я и стала действовать»[425].

Впрочем история эта закончилась достаточно печально. По признанию В.И. Фигнер: «С первых же шагов я наделала непозволительных ошибок… Я поселилась… в имении брата, в барской усадьбе, окруженной зеленью сада и окаймленной вдали сараями и просторными амбарами, наполненными зерном. А там, в селении, стояли низкие, крытые соломой избы, где не было то коровы, то лошади, а то и хлеба. Я заняла ложное положение барыни, помещицы, одной из тех, чьи интересы испокон веков противоположны интересам крестьянина-пахаря. И это положение было притом вдвойне ложно, потому что это была одна видимость, а не сущность: вид барыни был – это было, несомненно, извне; но поместье-то было не мое, усадьба – не моя, амбары с хлебом – не мои… Распоряжаться всем этим я ведь не могла. Я могла дать, – этого было достаточно, чтобы возбудить все надежды, вскрыть все неудовлетворенные нужды, пробудить аппетиты. Я могла не дать, но мотивы, как бы разумны и справедливы они ни казались мне самой, никогда не являлись обязательно такими же в глазах просителя». Дальше она продолжала: «Наступило 9 мая, Николин день, храмовой праздник в нашем селе. Вечером разгул вовсю: все пьяно; мужики горланят пьяные песни;

отовсюду несутся пьяные выкрики… На барском дворе, в старой усадьбе, где летом живут сестры, пусто: работники ушли ночевать к женам в соседнюю деревушку. В новой усадьбе, усадьбе брата, в которой живу я, царствует полная тишина. Уже половина 11-го, и я сижу, усталая, над книгой. Внезапно с высоты соседней колокольни раздается удар колокола… другой… третий… Все громче, лихорадочнее звучит набатный колокол среди весенней, теплой ночи. Я спешу к окну и вижу на востоке, совсем близко, громадное пламя пожара… Горит ваша старая усадьба!.. Горит "старый дом"!.. И больно, страшно больно в течение пяти часов смотреть, как гибнет эта колыбель нашей семьи. Там родились… там выросли… Потом ушли… ушли в широкий свет, на разные дороги… Но о нем, об этом старом доме, помнили… к нему стремились в мечте, в воспоминании… Сколько раз в Шлиссельбурге рисовался мне этот родной угол – единственный на всей земле постоянный и неизменный!.. Нет "кабинета" отца, с желтым стеклянным шкафом-библиотекой, откуда брались "Антон Горемыка" Григоровича и "Давид Коперфильд" Диккенса, над которыми пролито столько горячих ребячьих слез… Нет "залы" с висячей лампой и круглым столом, за которым в зимний вечер мать читала всем вслух своим мягким, музыкальным голосом роман Некрасова и Панаевой из "Современника"… Все исчезло и сметено без возврата. Наутро – дымящееся пепелище… обожженная земля – и более ничего!.. Поджог был очевиден: все кругом о нем говорили, а скоро сам поджигатель, под хмельком, стал открыто хвастать своим делом. Это был акт мести, и я – я была виной гибели родного гнезда!.. В деревне был старик, пользовавшийся нелестной репутацией пьяницы и "охальника", как его величали бабы. Восемь лет, как он уж забросил землю, не пахал, не сеял и служил пастухом. Оказывается, он приходил ко мне и просил на лошадь. Конечно, я отказала. И вот, в отместку, он спалил усадьбу, которой я не владела и в которой я не жила. Спалил в праздник, с полной безопасностью для себя, но с опасностью для всего села в 400–500 душ… Пришел конец моим неумелым шагам, моим досадным огорчениям: приехала из Петербурга моя сестра Ольга Николаевна, и тут уж я ее не пожалела.

– Как хочешь, – говорю, – бери счета, бери деньги!.. Быть может, у тебя дело пойдет лучше. Силы у тебя свежие, а мне невмоготу»[426].

Интересные свидетельства о поездке в 1906–1907 гг. «на голод» в Казанскую губернию с отрядом от Пироговского общества оставила Н.Е. Белявская: «В деревне Забытой начинался сыпной тиф. Деревня была бедная, а два последних неурожайных года и совсем подкосили ее. Хлеб последнего года оказался со спорыньей, и «злая порча» схватывала то одного, то другого. Земский врач, 20 лет прослуживший в этом уезде, обжившийся на теплом местечке и предпочитавший «винтик» («винт» – название игры в карты) в приятной компании, не являлся в деревню. В последнее его посещение деревни Забытой тиф был в нескольких избах. Доктор зашел в одну из них, похлопал больную по спине и, утешив ее сентенцией, что нельзя же, мол, всегда быть здоровой, нужно и поболеть, и, не разобрав, в чем дело, отправился дальше с легкой душой. Это было в сентябре, а в декабре вся деревня была охвачена этой ужасной болезнью. И доктор, живший в 15 верстах, узнал об этом только тогда, когда председатель управы прислал ему из губернского города записку с указанием на то, что в Забытой – тиф, и с просьбой обратить на это внимание. Сам председатель узнал об этом совершенно случайно: его новый дворник, заболевший сыпным тифом, оказался из деревни Забытой. Доктор принял меры: послал на эпидемию фельдшерицу. Вскоре она заболела и лежала там одинокая и беспомощная. На смену ее был послан военный фельдшер, но что мог сделать он, когда половина деревни лежало»[427].

Между тем продовольственный вопрос вызвал активные дебаты в Государственной думе. 6 июня 1906 г. была образована Продовольственная комиссия Государственной думы. 12 июня на заседании Думы выступил П.А. Столыпин с тем, чтобы дать отчет о деятельности МВД в прошедшую кампанию. В своей речи он сказал следующее: «Бедствие коснулось 24 губерний и двух областей. На одно обсеменение было отпущено более 3,5 млн. Заготовка семян была поручена крестьянским учреждениям. К началу августа все семена на местах были розданы населению, посев был своевременно произведен, и жалоб на недостачу семян не поступало. Всходы были хороши. Вслед за семенной кампанией наступила кампания продовольственная и заготовка яровых семян. Обследование в этом отношении началось с 27 мая и кончилось в августе. Тогда только представилась возможность определить приблизительно нужду населения, обрисовать всю громадность потребности, те десятки миллионов, которые отвечали нуждам голодающего населения. В этих целях было созвано Особое совещание под председательством товарища министра. В Совещании приняли участие не только должностные лица, но и председатели губернских земских управ, представители хлебных фирм, представители бирж, железных дорог, частных обществ. Был установлен план действий; были приняты следующие меры: во-первых, к закупке продовольственного и семенного хлеба и к выдаче его населению были привлечены крестьянские учреждения. К организации продажи хлеба по заготовительной цене и корма скота были привлечены земские организации. В организации общественных работ в местностях, пораженных неурожаем, приняли участие Главное управление землеустройства, Главное управление уделов, земские учреждения и общества домов трудолюбия и работных домов. К организации благотворительной помощи, то есть выдаче безвозвратного пособия, были привлечены общественные благотворительные учреждения, главным образом Общеземская организация. Установив план действий, министерство приступило к его выполнению. Закупка продовольственного хлеба началась в сентябре; кончилась почти во всех губерниях в феврале, кроме северных губерний и Витебской, куда хлеб был привезен в конце марта, так как посев совершается там позже. Хлеб был куплен по цене недорогой; не было того нежелательного явления, которое наблюдалось в 1891 г., когда цены на хлеб поднялись до такой меры, что правительство было принуждено запретить вывоз его за границу. Всего из общеимперского капитала на нужды обсеменения и продовольствия истрачено 54 196 717 руб. После этого на организацию по продаже хлеба и кормов для скота по заготовительной цене министерство отпустило губернаторам и уездным земским управам 9 162 650 руб. Затем на организацию общественных работ истрачено было 3 738 622 руб. Из них отпущено было земским учреждениям 1 910 922 руб. и попечительству о домах трудолюбия 1 828 000 руб. Наконец, по благотворительности было отпущено 3 056 000 руб., из которых 2 000 000 руб. на Общезем-скую организацию и остальная сумма – губернским земским управам. Таким образом, всего в текущую кампанию из общеимперского продовольственного капитала было отпущено 73 732 539 руб.; но если считать запас, хлебозапасные магазины, если перевести их на деньги, то истрачено было более 80 000 000 руб.»[428].

Речь П.А. Столыпина была воспринята крайне неодобрительно. Так, выступивший в прениях князь Г.Е. Львов заявил, что организацию продовольственной помощи населению нельзя поручать местной власти. При этом он не сомневался в том, что «самому министерству, которое не пользуется доверием, ее никто не поручит»[429]. Некоторые депутаты считали вообще невозможным выделять какие-либо денежные средства существующему правительству, другие полагали, что к моменту расходования средств положение уже изменится и министерство будет сменено. В итоге Государственная дума признала, что необходима организация помощи населению при участии общественных элементов, и поручила продовольственной комиссии «выработать такой план организации помощи, при котором ассигнованные средства находились под строгим контролем Государственной думы»[430]. Продовольственная комиссия Государственной думы признавала невозможным передать продовольственное дело земствам и считала необходимым оставить его в руках правительства. Однако предполагалось усилить контроль за его деятельностью. С этой целью во всех учреждениях, ведавших помощью голодающим, должны были заседать представители Общеземской организации, которые должны были ежемесячно давать отчеты о деятельности правительственных органов. Предполагалось, что Дума примет специальный закон, который бы закрепил данный порядок[431]. Однако 8 июля 1906 г. I Государственная дума была распущена.

15 июля 1906 г. Общеземская организация обратилась к П.А. Столыпину с отношением. В нем говорилось о необходимости немедленно приступить к оказанию благотворительной помощи населению. Поскольку у организации средства отсутствовали, управа просила об отпуске ей на благотворительную помощь 10 % от казенных средств, назначенных на проведение продовольственной кампании. П.А. Столыпин наложил резолюцию: «Министр финансов, с которым я говорил, находит возможным дать им немедленно аванс. Дело это должно решиться в августе на междуведомственном совещании, но почел бы возможным уже теперь ассигновать им тысяч сто»[432].

1906–1907 гг. были еще более более бедственными. Виды на урожай 1906 г. были отличными, однако засуха с суховеями, затем, в сезон уборки, целый набор природных катаклизмов: проливные дожди, градобития, бури, а также нашествие вредных насекомых. «Неурожай оказался, несомненно, исключительным по размерам»: он затронул 49 губерний и областей Европейской и Азиатской России. Здесь необходимо отметить, что на сей раз лишь немногие губернии пережили сплошной неурожай – в большинстве он был «пестрым»: в одних уездах не уродилось ничего, в других же (порой даже соседних) урожай вышел удовлетворительный, а то и прямо хороший. Зима 1906–1907 гг. оказалась необычно суровой, весна наступила поздно, урожай в результате был весьма неудовлетворителен в 19 губерниях. Наконец, не оправдал надежд и 1908-й, хотя картина урожая предстала крайне пестрой. «Сколько-нибудь обширного района сплошного неурожая в 1908 г. не было, в 19-ти губерниях России урожай был средним (то есть более или менее соответствовал среднему за предыдущее пятилетие), в 33 губерниях Европейской России и Сибири был выше среднего, в 20 же губерниях и областях был ниже среднего, то есть более или менее неудовлетворителен». Среди этих последних губерний: Бессарабская, Воронежская, Иркутская, Калужская, Киевская, Курская, Московская, Орловская, Подольская, Полтавская, Саратовская, Смоленская, Ставропольская, Таврическая, Тамбовская, Тверская, Херсонская, Черниговская, а также Акмолинская область и Келецкая губерния Царства Польского[433]. В общей сложности голодало 22 губернии. По оценке А.С. Ермолова голод 1905– 1906 гг. по тяжести вплотную приблизился к голоду 1891–1892 гг. Как и тогда, в большинстве губерний запасы общин обнаружили сильную недостачу, из-за чего Государственное казначейство вынуждено было экстренно выделять средства на закупку хлеба (77,5 млн руб. выделено, куплено на них свыше 75 млн пудов хлеба)[434]. Министерство путей сообщения разрешило внеочередную перевозку закупленного хлеба в пострадавшие губернии, а Министерство финансов установило льготные тарифы на перевозку.

С голодом снова велась энергичная борьба, на которую правительству пришлось затратить до 173 млн руб. Снова в Санкт-Петербурге образовался Центральный комитет по оказанию врачебно-продовольственной помощи – из представителей Министерства внутренних дел, Главного управления землеустройства и земледелия, Министерства финансов, Государственного контроля. В многочисленную семью чиновников разных ведомств были допущены делегаты Общества Красного Креста, «Трудовой помощи» и председатель Общеземской организации. На Комитет была возложена обязанность распределять средства, отпускаемые правительством на благотворительную (безвозвратную) помощь голодающим. Комитет признал благотворительную помощь необходимым коррективом в правительственной ссудной операции. Но он потребовал смет и доказательств нужды.

Незадолго до начала совещания 11 августа П.А. Столыпину было послано письмо саратовского правого земца графа А.А. Уварова, в котором он сообщал соображения, касающиеся деятельности Общеземской организации. Указывая, что после окончания уездных выборов состав Саратовского земства будет консервативным, граф А.А. Уваров замечал, что Общеземская организация, особенно если будет иметь в своем распоряжении значительные денежные средства, отпущенные правительством, сумеет с помощью старой губернской управы «создать из своей помощи сильное оружие пропаганды своих, несомненно левых, идей». Такая пропаганда будет особенно сильна ввиду предстоящих выборов в Государственную думу. В связи с этим граф А.А. Уваров считал, что было бы более целесообразным, если бы правительство отказало Общеземской организации в ассигнованиях. Имевшиеся средства лучше было бы передать в распоряжение Попечительства о трудовой помощи, поскольку оно «действует всюду именем государыни императрицы, что бесспорно особенно ценно в политическом отношении». А в случае недостатка людей ему могут оказать помощь уездные управы. Таким образом, Общеземская организация в ответ на свои либеральные выступления могла получить мощный удар со стороны правых земских деятелей, готовых прийти на помощь правительству для борьбы с голодом.

Продовольственное совещание открылось 31 августа. Оно признало желательным «развитие деятельности Общеземской opгaнизaции», однако ассигновка на благотворительность составила лишь 4 млн 160 тыс. руб. Однако, обсуждая варианты распределения ассигнованных средств, Совещание не смогло прийти к единому мнению. Таким образом, данный вопрос был целиком передан на решение П.А. Столыпина. При этом стоит отметить, что за передачу средств Общеземской организации выступило подавляющее большинство председателей губернских управ. Можно предположить, что они надеялись получить посредством организации средства, превышающие размер первоначальной ассигновки, одновременно взяв под свой контроль их распределение на местах. Не исключено также, что некоторые земства не хотели брать на себя ответственность за организацию благотворительной помощи населению.

В заключении П.А. Столыпина было сказано, что, разделяя мнение большинства совещания о том, что средства на оказание благотворительной помощи должны быть ассигнованы правительством не непосредственно Общеземской организации, а в распоряжение земских учреждений, он предоставляет самим губернским земским собраниям определять порядок расходования этих сумм «либо собственным распоряжением, либо распоряжением общеземской организации»[435]. Таким образом, П.А. Столыпин решил предоставить самим земствам решать, каким образом они готовы распределять полученные средства.

19 ноября 1906 г. князь Г.Е. Львов, после посещения Самарской, Уфимской и Казанской губерний для ознакомления с положением голодающих и постановкой продовольственной и благотворительной помощи на местах, обратился с письмом к П.А. Столыпину. В нем он вкратце излагал материал, собранный в результате поездки. Князь Г.Е. Львов отмечал, что «на местах наступает грандиозное мировое несчастье». На протяжении 1 000 верст он нашел старый хлеб только в 11 селениях у нескольких домохозяев, а нового хлеба не было нигде, продовольственных запасов нигде не заготовлено, и приобрести хлеб на местах невозможно. На этом письме П.А. Столыпин поместил резолюцию, адресованную товарищу министра внутренних дел Н.С. Гербелю: «Я находил бы необходимым от моего имени телеграммою вызвать сюда князя Львова. Узнайте его адрес и телеграфируйте». Результатом этой встречи стало некоторое изменение в отношениях правительства и организации.

10 января 1907 г. П.А. Столыпин утвердил Положение о Центральном комитете по оказанию врачебно-продовольственной помощи населению, пострадавших от неурожая местностей. Он создавался для выработки направлений наиболее целесообразного распределения средств, отпускаемых правительством в целях достижения максимального результата благотворительной помощи. В состав комитета, согласно уставу, должны были войти представители Красного Креста, Попечительства о трудовой помощи, Общеземской организации и других частных учреждений и обществ, оказывающих населению благотворительную помощь на местах, три представителя МВД, два – Министерства финансов, один – Государственного контроля, а также особо приглашенные МВД лица, которые могли оказать помощь пострадавшему населению. В итоге в составе Комитета оказалось много высокопоставленных чиновников. Председателем Комитета был избран один из наиболее деятельных администраторов, действительный тайный советник А.С. Ермолов, а его заместителем – лейб-хирург, тайный советник Е.В. Павлов. От Общеземской организации в состав Комитета вошел князь Г.Е. Львов.

Создание Центрального комитета было, безусловно, положительной мерой, способной облегчить и действительно существенно облегчившей положение населения. К сожалению, оно было произведено слишком поздно, когда бедствие уже достигло значительных размеров. Председатель Комитета А.С. Ермолов, обследуя голодающие местности, пришел к выводу, что бедствием населения является не только голодовка, поскольку прямого отсутствия пищи в большинстве местностей не было, или было только в единичных случаях, сколько плохое, недостаточное питание. И все же по результатам поездки А.С. Ермолов пришел к заключению, что, несмотря на значительную нужду населения, в 1906 г. благодаря правительственной деятельности, а также «благодаря деятельности земств, Красного Креста, Общеземской организации» и других частных благотворительных кружков и организаций и всего более – благодаря самоотверженной работе местных деятелей из всех без исключения классов населения, горшую беду удалось на этот раз предотвратить»[436].

Кроме Красного Креста и Общеземской организации, благотворительной помощью голодающим занимался Комитет общественной помощи голодающим, который был образован представителями 22 благотворительных организаций (в том числе Московского общества сельского хозяйства и Общества русских врачей в память Н.И. Пирогова) и осуществлял свою деятельность независимо от Общеземской организации. Более того, он отказался сотрудничать с земцами, поскольку они действовали под флагом Красного Креста, хотя местные органы Комитета не всегда придерживались этой политики. Комитет сыграл в проведении кампании несоизмеримо меньшую роль по сравнению с Обще-земской организацией, поскольку располагал несопоставимо меньшими финансовыми средствами: до конца июля в Комитет поступило менее 120 тыс. руб.

После создания Государственной думы государственные структуры (Министерство внутренних дел, Государственное казначейство) вынуждены были испрашивать ее согласие на ассигнование средств на все внеочередные траты. Однако прошение Министерства внутренних дел перед I Думой в 1906 г. о выделении 50 млн руб. на борьбу с голодом было отклонено: депутаты согласились выделить лишь 15 млн, остальные средства было предложено «испросить» вторично. После роспуска I Думы Министерство внутренних дел получило средства в полной мере (и даже большую сумму – 55 млн руб.). В 1907 г. было выделено свыше 71 млн руб.[437] Кроме того, правительство П.А. Столыпина пошло на увеличение хлебного импорта и сокращение экспорта. Так, вывоз хлебов с 1905 г. по 1908 г. упал на 92,5 %, ввоз же (из США и Аргентины) увеличился с 3,015 тыс. пудов в 1905 г. до 13,733 тыс. пудов в 1908 г.[438] Все это позволило правительству провести, к примеру, такую меру, как ежемесячная выдача 40 фунтов муки всем лицам младше 18 и старше 59 лет.

По инициативе земств в декабре 1905 г. было образовано Общество помощи голодающим, которое объединило 22 общественные организации, среди которых были Крестьянский союз, Всероссийский союз медицинского персонала, Железнодорожный союз, Учительский союз и другие. Помогала и церковь. Так, Святейший Синод ввел сбор в пользу голодающих во все воскресные и двунадесятые праздники. Влияние же частной благотворительности было несколько ослаблено. Ранее ее основу составляла помощь помещиков, но вследствие беспорядков на селе в 1905 г. многие усадьбы были разорены, а их владельцы бежали в города и не имели возможности принять участие в оказании помощи. Да и надо сказать, что после холодного принятия их усилий крестьянством в 1890-е гг. желание помогать ему в помещичьей среде сильно поубавилось. Все же организации частных благотворителей оказались весьма активны: среди них были Вольное экономическое общество, Пироговское общество врачей, Русское техническое общество, Московское общество грамотности, Санкт-Петербургское и Московское евангелические общества, Санкт-Петербургское общество «Копейка». Кроме того, возникли многочисленные частные попечительства, местные общества, союзы, комитеты. Помощь «частников» оказалась серьезнейшим подспорьем для государства, чьи запасы (как Обще-имперский, так и губернские продкапиталы) сильно истощились еще в недород 1905 г. По инициативе Центрального комитета по оказанию врачебно-продовольственной помощи населению министр внутренних дел П.А. Столыпин выпустил циркуляр, направленный на устранение всех возможных недоразумений и излишних стеснений благотворительной деятельности агентов различных частных обществ со стороны «местных и по преимуществу низших, иногда не в меру усердных органов администрации»[439].

В целом за 1906–1907 гг. общая сумма изо всех источников, истраченная на помощь населению пострадавших от недорода территорий, составила 180 млн руб.[440] Для удовлетворения семенных и продовольственных потребностей было приобретено, развезено по губерниям и роздано в ссуду 146,4 млн пудов хлеба – впрочем, как указывал А.С. Ермолов, «в этот счет не входит хлеб, купленный земствами, а также другими организациями и благотворителями». На снабжение хозяйств кормами в 1905–1907 гг. израсходовано 14 млн руб. Руководство продовольственно-ссудной операцией, согласно Правилам 1900 г., находилось в руках правительства, а именно Министерства внутренних дел, осуществлявшего общее руководство. На местах им руководили губернские присутствия, уездные съезды и волостные правления. Хлеб на 1/3 закупался МВД, остальное закупали губернские присутствия. Земства ведали подсобными видами помощи: организацией общественных работ, поддержкой хозяйств и скота крестьян, врачебной частью (борьба с эпидемиями и болезнями на почве недоедания). Впрочем, средства на эти виды помощи все равно поступали по линии Министерства внутренних дел. В публикации «Помощь народу хлебом и кровом», посвященной ликвидации голода 1905 г., сообщалось о правительственной помощи голодающим Поволжья: повсюду для детей, женщин и неспособных к труду открывались пункты питания, в каждом из которых питалось до 1 000 человек. В то же время активно оказывали помощь голодающим благотворительные организации. К сожалению, политика оказывала на их работу серьезное влияние. Так, официальные организаторы благотворительной помощи – Красный Крест, Комиссия по борьбе с чумою, Попечительство о трудовой помощи – поддерживались Государственным казначейством (хотя одновременно собрали значительные суммы путем пожертвований). Один Красный Крест при содействии местных властей открыл бесплатные столовые и питательные пункты, выдавшие за время бедствия 270 млн обедов и пайков. В целом во время неурожая 1905–1907 гг. голодало до 29 губерний.

1909–1910 гг. дали необыкновенно обильный урожай, который принес России значительные средства на внешнем рынке. Лето 1911 г. в средне– и нижневолжских губерниях, Донской обл., Приуралье, Западной Сибири и некоторых областях современного Казахстана было очень засушливым. Отсутствие дождей, суховеи повредили озимым и яровым посевам, а также повлияли на рост кормовых трав[441]. Всего неурожай затронул 40 губерний и областей. В некоторых из них он, однако, имел сугубо локальный характер. Так, в Амурской и Семипалатинской областях погибли небольшие по площади посевы озимых (основной продовольственный хлеб в этих областях – яровая рожь). В Бакинской, Иркутской, Тифлисской губерниях, Дагестанской и Якутской области погибли посевы овса и картофеля, хотя и не пострадали посевы продовольственных хлебов (за исключением Якутской области). Наконец, Таврическая и Виленская губернии пережили неурожай картофеля. Наибольший размер недород принял в губерниях и областях Поволжья, Западной Сибири и Северного Казахстана. Среди губерний Европейской России наиболее пострадавшими были Оренбургская, Уфимская и Самарская. К ним примыкали Астраханская, Симбирская, Саратовская, Казанская, Пермская, Ставропольская, Пензенская, Нижегородская, Вятская, Тамбовская, Воронежская, Рязанская губернии и Донская область. В наименьшей степени пострадали Кубанская, Херсонская, Екатеринославская губернии. В Сибири к району неурожая примыкали Тобольская и Томская губернии, а в Казахстане – Уральская, Тургайская и Акмолинская области. Имелся еще один очаг неурожая – в Закавказье. Сюда входили Елизаветпольская, Кутаисская, Эриванская губернии, Батумская и Карская области. Наконец, неурожай пережила Псковская губерния.

В конце июня – начале июля 1911 г. в Санкт-Петербург стали приходить первые известия о масштабном неурожае. Первыми забили тревогу маслоделы Сибири. 24 июня правление Союза сибирских маслодельных артелей сообщило телеграммой, что засухой уничтожены корма во всем маслодельном районе Тобольской и в прилегающих к ней уездах других губерний, из-за чего необходима срочная правительственная помощь[442]. 13 июля съезд представителей молочного хозяйства сообщил министру путей сообщения, что нужно принять безотлагательные меры для спасения скота Акмолинской, Тургайской области, Тобольской и Оренбургской губерний[443]. 11 июля А.В. Кривошеин писал П.А. Столыпину, что «недород хлебов и трав в означенных (восточных) губерниях принял в текущем году угрожающие размеры»[444]. А.В. Кривошеин предлагал начать срочную закупку хлеба правительством[445]. Циркуляром от 18 июля 1911 г. он распорядился предупреждать переселенцев-ходоков, направляющихся в Тобольскую губернии, Тургайскую и Акмолинскую области, о неурожае и о том, что предпочтительнее отложить переселение до следующего года, просил обеспечить как можно более широкое оповещение населения о недороде через волостные правления и местные органы печати[446].

14 июля 1911 г. Совет министров определил перечень основных мер по помощи пострадавшим от неурожая в грядущую продовольственную кампанию. Главной из них стали общественные работы, которые должны были быть организованы земствами. Второй мерой была организация продажи населению хлеба по заготовительной цене. Кроме того, предполагалось разработать систему льготных тарифов по провозу кормовых и хлебных грузов в Тобольскую, Оренбургскую, Уфимскую, Пермскую губернии и Акмолинскую и Уральскую области. Для обеспечения населения кормами вводились льготные железнодорожные тарифы для косарей, выезжающих из этих губерний, а также для перевозки из них скота в урожайные местности. Губернаторам также предписывалось оповестить потенциальных переселенцев о неурожае в восточной России[447]. Таким образом, кампанию 1911–1912 гг. планировалось провести в соответствии с нормами еще не принятого нового продовольственного устава, почти полностью отказавшись от выдачи продовольственных ссуд. На заседании Продовольственной комиссии Вольного экономического общества 1 ноября один из ее членов П.М. Толстой указывал на «тенденцию правительственных органов сообразовывать продовольственную помощь с требованиями проекта продовольственного устава, неосуществимыми… благодаря отсутствию необходимых для этого организаций на местах в виде мелкой земской единицы»[448].

Определение размера нужды было большой проблемой. Основным методом определения нужды отдельных домохозяйств были опросы и подворные обследования. 23 августа П.А. Столыпин разослал телеграммы Саратовскому, Уфимскому, Оренбургскому, Тургайскому, Акмолинскому, Томскому, Тобольскому, Казанскому, Симбирскому, Астраханскому, Самарскому губернаторам и военному губернатору Уральской области с требованием закончить обследование нужды и приступить к общественным работам[449]. Не все губернаторы справились с этим заданием. П.А. Столыпин, предвидя все трудности только начинавшейся продовольственной кампании, 21 августа 1911 г. писал главе Межведомственного совещания В.Э. Фришу: «Нам надо приложить максимум энергии, дабы побороть лень и нерадение местной администрации. Надо обследовать все уголки. Для нас это дело совести»[450].

В конце августа 1911 г. началась закупка хлеба для неурожайных губерний, которая продолжалась в течение всей продовольственной кампании. Хотя большая часть хлеба перевозилась по железной дороге, в некоторые местности (например, некоторые уезды Уфимской, Казанской губерний) хлеб можно было доставить только водой. 29 августа Межведомственное совещание признало вопрос о заготовке хлеба и семян для отправки осенней водой срочным[451]. 30 августа П.А. Столыпин из Киева телеграфировал в Управление сельской продовольственной частью: «Меня очень беспокоит промедление, которое ввиду краткости навигационного периода может стать гибельно»[452]. Все закупки делались через Межведомственное совещание по продовольственному делу при МВД. Для выдачи в ссуду и продажи по заготовительной цене было закуплено около 1,3 млн пудов озимых семян (большей частью в самих неурожайных губерниях), 32,7 млн пудов яровых семян, 31 млн пудов продовольственного хлеба, то есть суммарно 65 млн пудов. Из этого количества уполномоченные МВД закупили 18,3 млн пудов яровых семян и 14,5 млн пудов продовольственного хлеба. На продовольствие закупалась в основном рожь. Закупленное зерно использовалось для продажи населению по заготовительной цене, а в дальнейшем – для продовольственных и семенных ссуд[453].

Новшеством в борьбе с голодом, которое применил П.А. Столыпин, было более широкое использование общественных работ – занятий, которые государство или местное самоуправление предоставляют безработным для смягчения их затруднительного положения. Особенно часто они практиковались на Западе в случае крупных бедствий, таких как неурожай, война, революция, промышленный кризис. Так, в 1789 г. в Париже были организованы различные земляные работы; в декабре 1790 г. Национальное собрание ассигновало 15 млн франков на общественные работы по устройству каналов и набережных, по лесному хозяйству и пр. После беспорядков в Силезии в 1844 г., вследствие остановки ткацкого производства, появилось так много нуждающихся, что правительство было вынуждено занять их постройкой дорог. В 1848 г. в Берлине и Вене много людей было занято на различных работах, вроде постройки каналов, сооружения и поправки дорог и пр. Во второй половине XIX в. городские управления и государственная власть в Западной Европе начинала прибегать к общественным работам как к противодействию безработице уже более систематически. Во Франции безработные нанимались зимой для сгребания снега и скалывания льда, для поправки шоссе и мостовых, для добывания и разбивания камня. В Англии безработные чистили улицы и строили дороги. В Ирландии их трудом создавались оросительные и осушительные сооружения. В Германии безработные были заняты перемощением улиц, планировкой площади и железнодорожными работами.

В России, при земледельческом характере ее населения, общественные работы устраивались главным образом для смягчения бедствий, происходивших вследствие сильных неурожаев, то есть для доставления заработка, преимущественно сельскому населению. Еще в 1774 г. Екатерина II повелела устроить казенные земляные работы в виде засыпки рвов близ городов Воронежской губернии, в которой был неурожай. В 1833–1834 гг. во всех губерниях, пострадавших от голода, были открыты публичные работы для нуждающихся; в Новороссийских губерниях был начат в широких размерах ремонт почтовых и проселочных дорог, рытье канав, подготовка полей для посева деревьев; министр финансов разрешил увеличить добычу соли на казенных озерах в Крыму и Бессарабии на такое количество, на какое хватит рабочих. В неурожай 1839– 1840 гг. строились шоссейные дороги в целом ряде губерний, работало до 30 тыс. человек и было истрачено на эти цели более 3 млн руб. Работами заведовали губернские попечительные комитеты, состоявшие из местных дворян и чиновников Министерства государственных имуществ и объединявшиеся центральным комитетом в Москве. В 1845–1846 гг. были открыты шоссейные работы для пострадавших от неурожая крестьян Витебской, Могилевской и Псковской губерний. В неурожайный 1851 г. были организованы шоссейные работы от Витебска к Рославлю и от Девска к Киеву, на что было ассигновано до 3 млн руб. Особенно грандиозные размеры имели общественные работы в эпоху чрезвычайного неурожая 1891–1892 гг. Тогда было учреждено Особое управление общественных работ, во главе которого стоял генерал М.Н. Анненков. В местностях, пострадавших от неурожая, были устроены различные работы, преимущественно земляные. В юго-восточной России были произведены обводнительные работы (в бассейне реки Иргиза, в верховьях Дона, в Уральской области), на которые было ассигновано 1 117 000 руб.: выкапывались пруды и колодцы, расчищались источники, были облесены и укреплены овраги, устроены плотины на маленьких речках. На Северном Кавказе были предприняты большие шоссейные работы. Во многих городах были устроены местные общественные работы (засыпка оврагов и прудов, укрепление набережных и т. п.). Всего в 1891–1892 гг. в общественных работах участвовало около 100 тыс. чел., в 1905–1906 гг. – 269 тыс. чел., в 1906–1907 гг. – 191 тыс. чел.

В июне–июле в 1911 г. в пользу широкой организации общественных работ высказались представители администрации Саратовской, Оренбургской, Самарской, Казанской, Тобольской, Томской губерний, Акмолинской и Тургайской областей. Образцом для организации общественных работ в 1911–1912 гг. стал опыт продовольственной кампании 1908–1909 гг. в Саратовской губернии. Для координации действий различных учреждений, организовывавших общественные работы, в большинстве губерний и областей были созданы специальные губернские и уездные комитеты. Общественные работы начались в тот момент, когда окончательных данных о масштабе неурожая еще не существовало, и он недооценивался властями[454]. Бичом общественных работ стало отсутствие заранее подготовленного плана. Уфимский губернатор П.П. Баши-лов писал в 1914 г. министру внутренних дел Н.А. Маклакову, что распоряжение приступить к общественным работам вышло «совершенно неожиданно» в конце августа 1911 г. Общественные работы были организованы в 14 губерниях и 4 областях. Указания Межведомственного совещания носили общий характер: во-первых, работы должны были быть достаточно простыми и не требовать специальных навыков для того, чтобы в них могло принять участие как можно большее количество людей;

во-вторых, организационные расходы и расходы на материал совокупно не должны были превышать 20 % от общей стоимости работ; в-третьих, работы должны устраиваться поближе к месту жительства рабочих, а заведомо зажиточные на них не должны были допускаться[455].

Кредиты для организации работ получили земства, крестьянские учреждения, Попечительство о трудовой помощи, Главное управление землеустройства и земледелия, городские управления и Крестьянский поземельный банк. Общий объем ассигнований составил 45,6 млн руб., из которых 20 млн получили земства, 9,5 млн – крестьянские учреждения[456]. Планировалось организовать работы четырех типов: 1) дорожные (устройство и исправление дорог, устройство мостов, дамб, съездов и спусков, подъездов и переездов, срезка гор, рытье канав, засыпка оврагов и топких мест и т. п.); 2) гидротехнические (устройство озер, прудов и водоемов, плотин, дамб, колодцев, котлованов и копаней, запруд, орошение и т. п.); 3) хозяйственные (заготовка камня, дров, строительного материала, подвозка материалов и т. п.); 4) «защитного типа» (укрепление и облесение песков, укрепление оврагов)[457].

Правительство стремилось перенести центр тяжести продовольственной кампании на общественные работы и не выдавать продовольственные ссуды. Местные власти старались донести эту мысль до населения. Так, самарский губернатор Н.В. Протасьев обратился к населению своей губернии со следующим посланием: «Самарскую губернию волею божьей постиг неурожай, и часть населения во всех уездах нуждается в помощи. Правительство окажет эту помощь, но не иначе как предоставлением работ. Раньше давались ссуды, которые часто шли не впрок и которые так тяжело крестьянину отдавать. Теперь продовольственных ссуд выдаваться не будет, а всем нуждающимся дается возможность заработать себе на хлеб и, при возможности, на яровые семена. Кроме заработка и удовлетворения нужды общественные работы дадут крестьянам много полезных сооружений, которые так необходимы в их хозяйственной жизни. Работы осенние начнутся везде с начала сентября, а весенние – как только стает снег. Где окажется возможным, будут устроены и зимние работы[458]. То, что обычной выдачи ссуд не последует, подчеркивали и другие губернаторы.

Население отнеслось к общественным работам довольно недоверчиво и неодобрительно. Так, в Симбирской губернии население осенью шло на общественные работы «вяло, так как имело, хотя и незначительные, остатки хлеба от урожая 1911 г. и рассчитывало на получение правительственных ссуд. Совершенно другая картина получилась весной, когда население, уже в силу крайней необходимости, должно было искать заработка и, кроме того, убедилось, что раздача ссуд не предполагается». В Астраханской губернии крестьяне поначалу не шли на работы, поскольку циркулировали слухи о ссудах и пособиях. Когда в ноябре их действительно стали раздавать, количество приходящих на работы крестьян уменьшилось «до последней степени». То же самое наблюдалось в Мамалыжском и Сарапульском уездах Вятской губернии и в Тургайской области[459].

В ноябре 1911 г. в Казанской губернии объявили: «Продовольственных ссуд не будет дано. Кто не имеет хлеба, становись на общественные работы. Спроси в волостном правлении, где они есть». Один сельский священник рассказал такую историю: «У нас в селе пруд рыли… было нанято 150 человек. А к пруду каждый день приходила толпа в 500 человек и просила техника: "Дай, Христа ради, работы! Не умирать же нам". Но работы не было, и они уходили домой». «Сами работы были таковы, что требовали сил «зажиточных»: для возки земли нужна была лошадь, для копки земли – лопаты, чтобы работать в холодное время, требовалась теплая одежда. Поэтому были целые категории крестьян, которые не могли воспользоваться общественными работами. К ним относились: калеки, больные, дети, старики, одинокие женщины с детьми, семьи с одним работником. Заработки там тоже были небольшими: для взрослых мужчин – 50 коп. в день, для детей и подростков – 30 коп. Работы нередко прерывались. Организация была плохая – то заработанных денег ждут и не работают, то техник не может осмотреть сделанное, то еще что-нибудь. Общественные работы в основной своей массе состояли в том, что крестьяне в пожарных целях копали водоемы, укрепляли овраги и насыпали дамбы. Между тем никто не ремонтировал, например, дороги, многие из которых приходили в негодность. Происходило это потому, что трогать общеполезные сооружения запрещалось. За качеством работ никто не следил. Работали кое-как, «для видимости». «Не работа, а один разврат, – сказал один из чиновников, – из крестьян готовят скверного рабочего». Табельщики занимались приписками: работает 100 человек, а они пишут 120. За лишних рабочих получают в свой карман. Табеля недельные. Техники проверить их не в силах»[460].

В конечном итоге «несокрушимая вера в получение продовольственных ссуд» полностью оправдалась. Без ссудной продовольственной помощи на средства общеимперского продовольственного капитала обошлись лишь три губернии – Саратовская, Вятская и Казанская[461]. Там, где начиналась выдача ссуд, население отказывалось от общественных работ. В середине октября 1911 г. Попечительство о трудовой помощи просило МВД отложить выдачу ссуд в тех уездах Саратовской, Казанской, Оренбургской и Самарской губерниях, где Попечительство производило работы, поскольку «выдача продовольственных ссуд даже в соседних уездах должна вообще неблагоприятно отразиться на ходе работ и поставить в весьма неудобное положение представителей попечительства, которые, исходя из указаний Министерства внутренних дел, самым положительным образом удостоверили население, что продовольственные ссуды выдаваться не будут»[462].

Общее количество людей, принявших участие в общественных работах, составило рекордную цифру 3,2 млн человек[463], из них 796 тыс. человек – в Самарской губернии, 648 тыс. – в Саратовской, 340 тыс. – в Симбирской, 293 тыс. – в Казанской, 275 тыс. – в Тобольской, 208 тыс. – в Оренбургской, 182 тыс. – в Уфимской, 121 тыс. – в Акмолинской области. Наименьшее развитие общественные работы имели в Псковской губернии и Приморской области. Средний заработок составил примерно 11 руб. на одного работавшего или 4 руб. на одного признанного нуждающимся. Максимальные суммы заработали крестьяне Приморской области (27 руб.) и Казанской губ. (26 руб.), наименьшее – Самарской губернии – 5,5 руб.[464]

Заработная плата на общественных работах, согласно указаниям В.Э. Фриша, не могла быть высокой. В Саратовской губернии пеший рабочий-мужчина получал в день 50–60 коп., конный – 1 руб. 25 коп., женщина – 35 коп., подросток – 25 коп. Специалисты получали в 1,5–2 раза больше, чем чернорабочие[465]. Для сравнения укажем, что сопоставимую плату в 1906–1910 гг. рабочие могли получить в период весеннего сева[466]. В соседней Симбирской губернии в день подростку платили 25–35 коп., 35–45 коп. – женщине, 50–70 коп. – пешему мужчине, 1 руб. – 1 руб. 50 коп. – конному[467]. И эти цифры тоже сопоставимы со средней поденной платой в 1906–1910 гг. не только во время весеннего сева, но и в период уборки хлебов и сенокоса. Аналогичным образом дело обстояло и в Уфимской губернии[468]. Но устроители работ старались избегать поденной платы, предпочитая сдельную плату: последняя составила 25,5 млн руб. из общего объема в 35,1 млн руб. Общее количество персонала, задействованного в общественных работах, составило 5 135 человек: 95 инженеров, 130 гидротехников, 766 техников, 154 лесовода, 27 саперных офицеров, 50 саперных унтер-офицеров, 3 807 десятников и старших рабочих, 106 заведующих работами[469]. Малочисленность квалифицированных инженеров и техников привела к тому, что каждый из них наблюдал сразу за несколькими проектами.

На заседаниях Межведомственного совещания в начале октября мнения относительно дальнейших способов оказания продовольственной помощи населению разделились. Представители Министерства финансов, Государственного контроля, Главного управления землеустройства и земледелия и Российского общества Красного Креста полагали, что «ввиду значительно более крупных, чем предполагалось истекшим летом, размеров неурожайного бедствия и чрезвычайной трудности организации общественных работ поздней осенью и зимой» следует перейти к обычной выдаче продовольственных ссуд. Чиновники МВД, напротив, считали, что «изменение руководящих принципов продовольственной кампании во время ее хода неминуемо повлечет за собою расстройство налаживающихся общественных работ, которые с государственной точки зрения являются… наиболее желательным видом воспособления пострадавшему от недорода населению». В качестве альтернативы ссудам МВД предлагало расширить область применения ст. 92 Временных правил 1900 г. о безвозвратных пособиях. После обсуждении этой проблемы Совет министров решил: «Не прекращая общественных работ там, где они уже налажены и ведутся успешно, необходимо, однако, допустить как меру помощи и выдачу ссуд в тех местностях, в которых нужда всего работоспособного населения в помощи не может быть полностью удовлетворена посредством общественных работ или последние не могут дать населению достаточных для прокормления средств, или же где организация работ представляется в настоящее время неосуществимою»[470].

До решения Совета министров в некоторых губерниях имели место эпизодические выдачи продовольственных ссуд. В сентябре в значительном количестве они выдавались только в Оренбургской губернии. Начиная с ноября – уже в 14 губерниях и областях, а всего с июля 1911 г. по июль 1912 г. продовольственные ссуды за счет общеимперского продовольственного капитала были выданы в 24 губерниях и областях[471]. Всего в ссуду было выдано 41,1 млн пудов хлеба: за счет общеимперского продовольственного капитала – 50,2 % от этого количества и за счет местных средств – 49,8 %[472]. Максимальное количество ссудного хлеба получили жители Уфимской, Самарской и Тобольской губерний, несколько меньшее – Вятской, Казанской, Нижегородской, Пензенской, Пермской, Саратовской, Симбирской губернии и Тургайской области. Незначительное количество ссуд получили жители Забайкальской, Иркутской, Приморской, Ставропольской, Тверской губерний[473]. Общее количество нуждающихся в 24 губерниях и областях, получивших продовольственную ссуду, составило 8,9 млн человек[474], в том числе: 1,2 млн человек в Самарской губернии, 1,1 млн – в Уфимской, 1 млн – в Саратовской. Максимальное количество ссудного хлеба на одного нуждающегося получили жители Семипалатинской области – 9,7 пуда, а также Донской и Уральской областей – по 8,5 пуда. Наименьшее количество – в Саратовской (2,4 пуда), Казанской (2,8 пуда), Вятской (3,1 пуда), Симбирской (3,7 пуда) губерниях.

Размер месячной продовольственной ссуды, в соответствии с Временными правилами 1900 г., составлял 1 пуд для взрослого и 0,5 пуда для ребенка до 5 лет. В Пензенской и Пермской губерниях весной 1912 г.

размер был снижен, соответственно, до 30 и 15 фунтов[475]. Норма в 1 пуд зерна в месяц была весьма низкой и гарантировала выживание, но нормальное питание обеспечить не могла[476]. По наблюдениям самих чиновников Управления сельской продовольственной частью одного пуда хлеба «при полном отсутствии какого-либо приварка: крупы, картофеля и овощей» хватало лишь на 20 дней[477]. Норма была недостаточна не только с количественной, но и с качественной стороны. Медики предлагали расширить круг выдаваемых в ссуду продуктов, включив туда горох как источник белка, крупы, картофель[478]. Это препятствовало бы развитию цинги. В правительственной системе продовольственной помощи цинготных больных должны были кормить специальные благотворительные столовые.

Помимо продовольственных, выдались и семенные ссуды. Еще в начале июля 1911 г., во время премьерства П.А. Столыпина, Казанская губерния просила у правительства «обсеменения и продовольствия». Однако общероссийская администрация (видимо, исповедуя принцип, что «спасение утопающих, дело самих утопающих») решила «проложить новый путь» в деле помощи голодающим и предложила им покупать данную помощь за свои деньги. Казанский губернатор отказался от этого и заявил, что о выдаче семян теперь не может быть и речи. Один из чиновников объяснил эту позицию так: «Население довольно уже развращалось заботливостью о нем и привыкло складывать ручки». Крестьяне толпами ходили к крестьянским начальникам за семенами. Им предлагали: «Купите!» На ответ, что денег у них нет, говорилось: «Это не наше дело, займите, продайте скот». Наконец, в Санкт-Петербурге было решено выделить Казанской губернии миллион рублей по покупку семян в качестве кредита. Губернское присутствие предложило земствам продать эти семена с таким условием, чтобы вернуть весь долг к 1 ноября 1912 г. Земства отказались. Губернская управа тоже отказалась. После этого губернская администрация начала закупку семян сама. Однако многие крестьяне просто были не в состоянии покупать семена (к тому же базарные цены на них были намного ниже). Поэтому из миллиона рублей было истрачено всего сто тысяч. Не дождавшись помощи, крестьяне засеяли поля дешевыми и невсхожими семенами, подготовив себе уже новый голодный год. После этого из Санкт-Петербурга пришло уже новое распоряжение: вообще не оказывать голодающим крестьянам помощи, полностью заменив ее общественными работами, которые должны были быть организованы земствами. Земства посчитали это распоряжение незаконным и отказались его выполнять. К тому же оказалось, что правительство вместо 7,5 млн руб. помощи выделило на общественные работы всего 150 тыс. руб. Тогда администрация Казанской губернии решила сама организовать общественные работы. Началась долгая тяжба с земствами по поводу «нового принципа» организации общественных работ. Земства считали, что он «суживает задачи земства до агентуры какой-то организации, смысла которой они не понимают». Споры явно затягивались. Дело спас случай. Умер П.А. Столыпин, а с ним умер и «новый принцип». В начале сентября 1911 г. из Санкт-Петербурга известили: «Мы согласны на все пункты земского постановления. Начинайте работы». Голод между тем достиг своего апогея».

Просьбу ассигновать средства на приобретение озимых семян из средств общеимперского продовольственного капитала в целом высказали 8 губерний и областей. Просимые средства в размере 2,9 млн руб. были отпущены в полном объеме, поскольку из-за кратких сроков озимого сева тщательно проверить материальное положение просителей не было времени. МВД рекомендовало использовать эти средства для продажи семян по заготовительной цене. Нужда в яровых семенах была намного больше, чем в озимых. По 23 губерниям и областям в ссуды было выдано примерно 38,9 млн пудов яровых семян для засева 4,9 млн дес. (при общей площади крестьянского ярового посева в пострадавших уездах этих губерниях и областях в 15,7 млн дес.). Общие расходы общеимперского продовольственного капитала на продовольственную кампанию 1911–1912 гг. составили 161,3 млн руб. На усиление общеимперского продовольственного капитала из казны было отпущено 126,6 млн руб., или 2,1 % от общей величины всех расходов казны в 1911 г. и 1912 гг., которые составили 6 млрд 17 млн руб.[479] В это число не входят средства, отпущенные не через общеимперский продовольственный капитал (расходы Военного министерства на помощь казачьим войскам). Для сравнения укажем, что все расходы по переселению за Урал в 1907–1913 гг. составляли 162 млн руб., а расходы на землеустроительные работы за тот же период – 134,4 млн руб.[480]

Газеты о голоде в 1911 г. начали писать еще летом, писали осторожно, в выражениях, «которые не будили спавшей человеческой совести». Плотину молчания прорвало осенью. В глуши Самарской губернии, в Николаевском узде, в двух селах: Мокша и Александровка крестьяне съели свой хлеб еще в сентябре. На сходе уполномочили жену лавочника Н.Г. Гаеву «ходатайствовать перед правительством об открытии в селении столовых». В октябре 1911 г. она прибыла в Москву и принесла «первые яркие вести о голоде». Однако добиться ей ничего не удалось. Только одна барыня пожаловала 25 руб. По словам Н.Г. Гаевой, их хватило бы на неделю, чтобы прокормить детей. Она также рассказала, что крестьяне распродают скот, так как держать его зимой они не смогут (лошади шли уже по 4 руб., коровы – по 12 руб. при настоящей цене в 60 руб.). Гусей, уток, кур обозами отправляли в город и «брали за них, что дадут». Теплую одежду заложили за хлеб в Самаре. Землю продавали по 20 руб. за десятину. Общественные работы, по мнению Н.Г. Гаевой, представляли из себя «одно горе»: брали только с лошадьми, которые умирали от тяжелой работы, после чего работника выгоняли; плата была маленькой. В Самарском земстве Н.Г. Гаевой сказали, что местный губернатор запретил им помогать голодающим, сказав, что «сам справится»[481].

Центральные власти всячески пытали преуменьшить масштабы бедствия. Сначала официально было объявлено, что голодом охвачено 17 губерний. Потом эта цифра повысилась до 20, несколько позднее – до 26. Делались заявления, что «урожай хороший, лучше прошлогоднего». Потом выяснилось, что «цифровые данные были не проверены». Не лучше было дело и на местах. Так, в Симбирске утверждали: «Голода нет! Это в "просвещенной" Англии голод, а у нас, слава богу!». В местных газетах не было ни одного упоминания о голоде, а факты продовольственной кампании отмечались мимоходом и тонули в куче разных начальственных распоряжений и циркуляров. Запрещалось даже такое невинное выражение, как «крестьяне, пострадавшие от неурожая», так как «в Симбирской губернии нет пострадавших!». Остряки шутили, что это новое средство от голода. Команда дана. Мозги перестроены. Врачебное управление стало неприступной крепостью, получить оттуда какие-либо сведения было практически невозможно. Крестьяне требовали продовольственных ссуд, чиновники отвечали им: «Они только развращают». Просили ссуды на прокорм скота – ответ тот же: «И они развращают». В результате этого самые «мудрые меры» неожиданно провалились. Так, возлагали надежды на общественные работы, но они были организованы в недостаточном количестве. Продажа хлеба по заготовительной цене закончилась полным крахом, так как сначала никто не удосужился организовать саму продажу. В результате этого хлеб лежал на железнодорожных станциях, земства платили за простой, крестьяне умирали с голода, но его никто не забирал, так как «все было некогда». Когда же, наконец, дело дошло до продажи, оказалось, что этот хлеб никто не покупает, так как за него надо платить сразу, а у крестьян денег нет. В Уральской области возникла проблема с переселенцами, которые переселились в столыпинский период. Все они получили по 15 дес. на душу мужского пола, то есть по 60–75 дес. на семью. Настоящие «столыпинские помещики». Однако чтобы вспахать десятину целины, нужно было иметь 6–8 быков, а у переселенцев многие были вообще без всякого скота. В результате этого многие переселенцы жили одними подачками. Целина осталась непаханой.

Попытки склонить общественное мнение в свою сторону при помощи проправительственных газет были малоуспешны. В годы премьерства П.А. Столыпина, по сведениям С.Е. Крыжановского, правительство финансировало более 30 газет, однако без особой пользы для себя[482]. Таким образом, надежных союзников среди органов печати у правительства не было. В основной массе наиболее популярные газеты начала XX в. были оппозиционны правительству. «Русское слово» уже начиная с осени 1911 г. практически в каждом номере печатало материалы о неурожае. 8 сентября в газете появилось предупреждение: «Населению 17 губерний, охваченных сполна или отчасти неурожаем, предстоит пережить черный год… Если из Петербурга сулят только одни общественные работы, за дело широкой помощи голодающим должно взяться само русское общество»[483].

В «Русском слове» помещалась масса корреспонденций из неурожайных губерний. Многие из них были посвящены описанию бедствий голодающих: распространению болезней, недоеданию, бедности, распродаже крестьянами своего скота и земли и т. п. С середины октября в газете появилась постоянная рубрика «Голод», объединявшая корреспонденции и статьи на указанную тему. 15 октября газета сообщила, что «из неурожайных местностей поступают тревожные вести. С наступлением зимы крестьяне оказываются в безвыходном положении, распродают скот, бросают деревни и уходят на заработки в город. На почве недоедания появляются эпидемические заболевания»[484]. «Еще октябрь, а уже появились признаки, по которым можно заключить, что мы имеем дело с жестоким голодом», – так характеризовалась ситуация в пораженных неурожаем губерниях[485].

Петербургское «Новое время» уделяло неурожаю меньше внимания, хотя осенью и зимой редкий номер обходился без корреспонденций, писем, воззваний или заметок, затрагивавших это событие. Газета, освещая полемику по продовольственному вопросу в Думе, заявила о своем стремлении к беспристрастности: «Народный голод – слишком ужасное бедствие, чтобы возможно было смотреть на него как на орудие мелких партийных счетов. …Показания тех депутатов, которые выступали с фактическими сведениями как местные люди, заслуживают полного доверия, независимо от принадлежности ораторов к той или иной политической партии». А вот депутат Н.Н. Кутлер «огульно опорочил правительственный отчет о продовольственной кампании на том основании, что чиновничьим сведениям доверять нельзя»[486]. «Новое время» также публиковало корреспонденции из неурожайных местностей и воззвания с призывом к помощи голодающим[487].

С самого начала кампании 1911–1912 гг. по благотворительной помощи государство поставило общественные организации в зависимость от себя. Циркуляром министра внутренних дел от 11 ноября 1911 г. губернаторам предписывалось не стеснять приема добровольных пожертвований, но направлять их только в те учреждения, «на которые возложено оказание продовольственной и благотворительной помощи»: Российское общество Красного Креста, Попечительство о трудовой помощи, земства и крестьянские учреждения. Остальные организации могли действовать только как представители вышеупомянутых учреждений. В случае обнаружения деятельности «революционных и противоправительственных элементов» их предписывалось устранять. Циркуляр от 5 декабря 1911 г. гласил: «Благотворительная даровая помощь требует планомерного ее распределения и осторожного к себе отношения, дабы не превратить высокого и ответственного дела удовлетворения нужды в соревнование на этой почве отдельных учреждений в одних и тех же местностях в ущерб действительной потребности в помощи в других»[488].

«Отчет по продовольственной кампании 1911–1912 гг.» объяснял логику решения министра внутренних дел: «Если то или другое лицо или частная организация начинают действовать вне связи с земскими и крестьянскими учреждениями и не считаясь с общим планом, то всегда некоторые местности и отдельные селения попадают в весьма выгодные условия, тогда как другие остаются почти без помощи». Заметим, что во время продовольственной кампании 1911–1912 гг. проблема координации между различными ведомствами и организациями стала еще более важной: если бы бесплатные столовые стали бы создаваться в районах, где проводились общественные работы, то последние немедленно бы остановились. Именно поэтому столовые стали открывать практически повсеместно после закрытия осенних общественных работ[489].

Общий размер частных пожертвований составил 2,7 млн руб. Эта сумма была весьма небольшой не только по сравнению с общим размером ассигнованных из казны на продовольственную кампанию средств, но и с масштабом правительственной благотворительности. Из общеимперского продовольственного капитала на все виды благотворительной помощи было выделено 6,5 млн руб. (не считая выданных населению по ст. 92 Временных правил 1900 г. 750 тыс. пудов хлеба), а также было использовано 2,6 млн руб. из кредитов, выделенных на иные нужды. К этой цифре необходимо прибавить ассигнования из средств земств и земских средств неземских губерний. Достигнутый совместными усилиями результат был впечатляющим. Красный Крест, действуя в 15 губерниях и областях, открыл около 3 тыс. столовых. Земства и объединенные комитеты при земствах выдали населению 78,5 млн бесплатных обедов и 81,1 млн пайков. Крестьянские учреждения в земских губерниях выдали 9,3 млн обедов и 1,1 млн пайков. Считая помощь Российского общества Красного Креста и общественных организаций, всего в 9 земских губерниях было выдано 96,8 млн бесплатных обедов и 84 млн пайков. Доля общественных организаций была небольшой: ими было выдано 4,5 млн порций и 3,6 млн пайков. В неземских губерниях, помимо Российского общества Красного Креста и крестьянских учреждений, помощь оказывалась Переселенческим управлением, Попечительством о трудовой помощи и различными местными организациями, которые, по неполным сведениям, выдали населению 27,7 млн бесплатных обедов и 13,5 млн пайков[490].

По различным оценкам, в 1901–1912 гг. от голода и его последствий погибло до 8 млн человек. 1913 г. выдался самым урожайным за всю историю царской России, однако от голода в тот год умерло до 1 млн 200 тыс. человек, так как наряду с урожайными губерниями были и неурожаные. Высока также была и детская смертность (до половины детей не доживало до 5 лет). В целом можно спорить о цифрах умерших от голода и о том, является ли цинга, скарлатина и тиф последствиями данного явления и можно ли считать погибших от данных болезней умершими от последствий голода. Ясно, на наш взгляд, одно: столыпинская аграрная реформа, по крайней мере на том этапе, не оправдала возлагавшихся на нее надежд в плане резкого повышения уровня жизни российского крестьянства. Более того, бедноты стало больше, а значит, и возрос риск голода. Конечно, появились и богатые крестьяне, но они возникли за счет разложения общины, за счет обнищания других крестьян. Безусловно, они были лучшими хозяевами, чем их бывшие собратья по общине. Тем не менее реформа создала огромную армию «лишних» людей, которым некуда было деваться (Сибирь не могла принять всех, да и не все хотели туда ехать), а умирать с голоду они не хотели. Все это дестабилизировало социальную ситуацию в Российской империи.