Голод в России был и до премьерства П.А. Столыпина. Периодически он охватывал значительные группы населения страны. В среднем в России голодало 10 % населения в год. Первое летописное известие о голоде относится к 1024 г. Князь Ярослав Мудрый объяснял: «Голод от неурожая, а неурожай от ведра», то есть от жаркой и сухой погоды. В течение последующих ХII–XVI вв. исторические источники отмечали не менее семи голодовок в столетие; в XVII–XVIII вв. число их удвоилось. В конце 20-х гг. ХIII в. разорение Руси татарами сопровождалось жестоким трехлетним голодом. Наиболее подробные сведения дошли до нас о городских голодовках. Неурожаи, постигавшие те области, откуда крупные городские центры (Москва, Новгород, Псков) получали свои продовольственные средства, сопровождались обычно очень сильным вздорожанием хлеба, иногда в 5 и 10 раз, и население вынуждено было в поисках пропитания бежать из городов и рассеивалось по чужим волостям и княжествам. Таковыми были тяжелые голодовки в Новгороде в ХII в. и в XIII в. (1128 г., 1215 г. и особенно в 1230 г. и 1231 г.). Последняя из этих голодовок сопровождалась особенно страшной смертностью, население было спасено от окончательной гибели подвозом хлеба из Германии: «Прибегоша немцы из-за моря с житом и с мукою, и сотвориша много добра, а уже бяше при конци городсий». В 1601–1602 гг. во время тяжелого московского голода по распоряжению Бориса Годунова в Москву доставлялся хлеб с Украины.

В течение XVII в. общерусские голодовки повторялись не менее 10 раз, причем впервые среди местностей, неблагополучных в продовольственном отношении, выступали черноземные центральные губернии: Курская, Воронежская, Харьковская, Пензенская, Саратовская. Однако вплоть до середины XIX в. наименее обеспеченными хлебом и наиболее страдавшими от голодовок являлись губернии белорусские и литовские. Самые крупные голодовки николаевского царствования (1833 г., 1845–1846 гг., 1851 г., 1855 г.) сопровождались резкой продовольственной нуждой в этих районах, а министр внутренних дел Д.Г. Бибиков насчитал в белорусских губерниях за три десятка лет 10 голодовок. По мнению Николая I, «пособия, слишком легко получаемые, могут ослабить деятельность поселянина в снискании себе пропитания собственным трудом», ссуды рассчитывались по нормам, носившим зачастую явно заниженный характер. Права на получение голодной ссуды (пуд на взрослого, 1/2 пуда на ребенка в месяц по закону) лишены были все «работоспособные» от 18 до 55 лет (а в некоторых губерниях – и дети до 5-летнего возраста); в среднем число работоспособных принималось в 50 % всего числа едоков и лишь по инструкции 1906 г. процент был снижен до 15 %. Исключены были бесхозяйные, вдовы и сироты, которых предлагалось кормить сельскому обществу из «могущих оказаться излишков выданных ссуд». Каковы могли быть излишки, видно из того, что органы, распределявшие эти ссуды, руководились в среднем (вопреки закону) расчетом 48 пудов в год на семью в 5–6 чел., тогда как даже для полуголодного существования требовалось не менее 80 пудов. В некоторых губерниях норма снижалась до 3,5–4,5 фунта на едока в месяц. Первая земская продовольственная кампания 1867–1868 гг. охватила нечерноземные северные, а также западные губернии, особенно памятен был смоленский голод. Но уже с середины XIX в. центр голодовок как бы перемещался к востоку, захватывая сначала черноземный район, а затем и Поволжье. В 1872 г. разразился первый самарский голод, поразивший именно эту губернию, которая до того времени считалась богатейшей житницей России.

В начале 1860-х гг. система оказания помощи голодающим пережила серьезное преобразование. В 1861 г. с отменой крепостного права с помещиков была снята обязанность обеспечивать своих бывших крепостных продовольствием; сельские хлебные магазины перешли в прямое ведение общин, и введен обязательный сбор с крестьян в эти магазины. Селяне же сами ведали выдачей ссуд и размерами выдачи, состоянием магазинов. В 1862 г. отдельно было указано, что выдача ссуд должна производиться действительно нуждавшимся, поголовная же выдача ссуд запрещалась (эта мера, впрочем, осталась на бумаге). Выданная ссуда должна была возвращаться из урожая следующего года, в случае невозможности допускалась отсрочка еще на год, затем вопрос решал крестьянский сход. С появлением земств в 1864 г. заботы о «народном продовольствии» перешли в их ведение, причем права (и обязанности) земств постоянно расширялись. В 1874 г. по их ходатайству указом Александра II была допущена замена натуральной системы обеспечения – денежной. Впрочем, каждая губерния самостоятельно решала, какой вид предпочесть – порой крестьяне выданные им денежные ссуды тратили отнюдь не на закупку продовольствия, а на какие-то свои нужды. Хотя расходовать продовольственный капитал (и даже проценты по нему) на иные надобности строго воспрещалось. В 1866 г. общеимперский продовольственный капитал был передан в ведение Министерства внутренних дел. Система к тому времени имела три различных источника пополнения и приобрела следующий вид: 1) хлебные запасы в общинах (и заменяющие их общественные и сословные капиталы для городов) для пособий при местных неурожаях; 2) губернские капиталы, из которых производились ссуды нуждающемуся населению при неурожае; 3) общеимперский капитал для пособий в тех ситуациях, когда средств общины и города, и губернии окажется недостаточно. Закон 21 мая 1874 г. регламентировал права и обязанности земств по заведованию содержанием продовольственных запасов и выдаче продовольственных ссуд. В частности, им было установлено, что один из членов земской управы должен осуществлять проверку действительного положения нуждающихся. В 1884 г. Александр III специально указал, что земства должны сотрудничать с губернской администрацией при организации помощи на пораженных неурожаем территориях. Благодаря совместной работе двух структур, позволившей разделить зоны ответственности, оказались смягчены последствия неурожаев 1880-х гг.[382]

Голод 1891–1892 гг. был наиболее крупным в России, его можно было сравнить только с неурожаями 1833 г. и 1840 г. В начале июня 1890 г. в ряде губерний начались очень сильные дожди, многие реки вышли из берегов. Во второй половине июня наступила засуха, которая в ряде мест продолжалась до конца сентября. В середине октября начались сильные заморозки, доходившие до минус 22–25^оС, которые сопровождались полным отсутствием снега. В связи с этим воды от таяния снегов весной было мало. В конце апреля 1891 г. ударил мороз, который во многих губерниях уничтожил посевы, поэтому пришлось производить их вторично. Однако это не помогло, потому что с начала мая наступила страшная жара, доходившая до 40^оС в тени. В результате этого «поля оставались черными, луга были выжжены и желтели, как поздней осенью, деревья подсыхали и гибли целыми десятками… ветры… достигали силы настоящих ураганов, поднимая целые тучи и песку, который переносился на огромные пространства, занося многие десятки и даже сотни десятин плодородной черноземной земли. В других местах ветры… сдували… пахотный слой»[383]. Летом 1891 г. засуха продолжилась. По свидетельству сына Л.Н. Толстого – Л.Л. Толстого «земля накалилась и растрескалась, как громадная печь, и за день нагревалась так, что по ночам не остывала. Местами на южных склонах появились такие трещины в земле, что в них свободно проходила нога. Хлеб почти весь пропал, травы были так плохи, что местами их совсем не косили… Положение народа было действительно ужасно. Страшно было подумать и представить себе, что впереди еще целый длинный год и все… были уже теперь без хлеба. А жара все пекла… В полях было голо, как в пустыне»[384]. Современник этих событий Д.И. Нацкий, проживавший в то время в г. Ельце, писал: «Осень 1890 г. … была сухая. Все ждали дождя и в сухую землю боялись сеять озимые хлеба (пшеницу) и, не дождавшись, стали сеять во второй половине сентября. Они почти нигде не взошли. Зима была очень малоснежная. С первым весенним теплом снег быстро сошел, и сухая земля не насытилась влагой, а дождя не было. До 25 мая стояла страшная засуха. В ночь на 25 мая я услышал журчание ручейков на улице и очень обрадовался. Утром обнаружилось, что прошел не дождь, а снег, сильно похолодало, и снег сошел только на следующий день, но было поздно, и угроза неурожая стала реальной. В наших краях десятина дала только один крестец (1/4 копны, равной тринадцати снопам) ржи, да и то пополам с лебедой, с мелким колосом и тощим зерном»[385].

В результате засухи в 1891 г. урожай в 50 губерниях России был собран в среднем на 15 % меньше. Наиболее пострадали от неурожая Воронежская (меньше на 69 %), Вятская (20 %), Казанская (67 %), Курская (25 %), Нижегородская (39 %), Орловская (18 %), Пензенская (49 %), Оренбургская (73 %), Рязанская (46 %), Самарская (55 %), Саратовская (47 %), Симбирская (57 %), Тульская (35 %), Пермская (23 %), Тамбовская (56 %), Уфимская губернии (30 %) и Область Войска Донского (47 %), всего – на 45,4 %[386]. В хорошие годы эти губернии давали больше половины урожая Европейской России. Всего голодом были постигнуты 16 губерний Европейской России и Тобольская губерния в Сибири с населением в 35 млн человек; особенно пострадали Воронежская, Нижегородская, Казанская, Самарская, Тамбовская губернии.

По сведениям В.А. Оболенского, «в течение всего лета шли сессии чрезвычайных земских собраний. Земства били тревогу по поводу наступавшего голода, исчисляли размер потребных для обсеменения полей и продовольствия населения ссуд и возбуждали перед правительством соответствующие ходатайства. В Петербургских канцеляриях смотрели на дело совершенно иначе. Считали, что земцы в значительной степени преувеличивают размеры неурожая, и земские ходатайства либо отвергались, либо удовлетворялись с большой урезкой просимых ссуд. Заволновалась печать. В газетах прогрессивного лагеря помещались корреспонденции и статьи о грозящем России голоде; правая пресса, прислушиваясь к настроениям канцелярий, наоборот, доказывала, что все обстоит благополучно. К осени стали появляться определенные сведения о начавшемся голоде, о пухнувших и умиравших от голода людях, распродававшемся за бесценок скоте. Приезжие из провинции привозили с собой образцы "голодного" хлеба черно-зеленого цвета, приготовленного из смеси муки, отрубей, лебеды, мякины и пр. Правительство, однако, упорно отрицало наличность бедствия. Рассказывали, что Александр III категорически заявил: "У меня нет голодающих, а есть только пострадавшие от неурожая". Голод перешел на нелегальное положение»[387].

По воспоминаниям журналиста А.С. Панкратова, «началось все просто, обычно. Как всегда у нас. Сначала статистические данные… Потом, как первые одинокие капли летнего дождя, три осторожных корреспонденции из театра ужасов… Вверху… принимали свои меры. Газетам "не дозволялось сгруппироваться под общей рубрикой известий о неурожае и явлений, происходящих от оного", "воспрещалось печатать какие-либо воззвания в пользу голодающих". А в 1892 г. даже было предписано "воздержаться относительно необходимости устроить пышную встречу американским судам, везущим хлеб для голодающих". Цензура стала беспощадно вычеркивать из газетных столбцов слова "голод", "голодные", "голодающие"; корреспонденции, запрещенные в газетах, ходили по рукам, в виде нелегальных листков, частные письма из голодающих губерний тщательно переписывались и распространялись. Словом, создалась целая «нелегальная литература», посвященная голоду»[388]. «Александра III раздражали упоминания о „голоде“, как слове, выдуманном теми, кому жрать нечего. Он высочайше повелел заменить слово „голод“ словом „недород“. Главное управление по делам печати разослало незамедлительно строгий циркуляр», – писал известный адвокат-кадет О.О. Грузенберг. «К слову, за нарушение циркуляра можно было совершенно не в шутку сесть в тюрьму. Прецеденты были»[389]. «Однако сведения о голоде проникали и в заграничную прессу, да и в России замалчивать его стало совершенно невозможным. Правительству пришлось уступить»[390]. Л.Л. Толстой подтверждал, что осенью 1891 г. «и в обществе, и в печати шли толки о наступившем и угрожавшем еще худшими бедами голоде… В октябре картина голода стала для всех еще яснее»[391].

Осенью 1891 г. правительство решило проверить реальное наличие запасов в системе продовольственной помощи. Результаты оказались пугающими. В 50 губерниях Европейской России налицо оказалось только 30,5 % от нормативного запаса зерна; в 16 пострадавших от неурожая губерниях ситуация была еще хуже – там имелось только 14,2 % от нормы. В Казанской, Оренбургской, Рязанской, Самарской, Тульской губерниях имелось менее 5 % от нормы, то есть общественные сельские магазины были полностью пусты. Небывалый масштаб голода 1891–1892 гг. весьма озадачил как государственные структуры, так и общественность. Надо сказать, что на внешнем рынке в предшествующие годы сложилась отличная конъюнктура, посему озабоченный поддержанием торгового баланса и высоких цен на хлеб министр финансов И.А. Вышнеградский поощрял вывоз и долгое время противился принятию каких-либо ограничительных мер (на которых настаивал, к примеру, его заместитель А.С. Ермолов). Видимо, популярная фраза «недоедим, но вывезем» (в дореволюционной версии: «Сами не будем есть, а будем вывозить!»), приписываемая министру, родилась именно из-за этой его политики. Земства спешно принялись закупать хлеб у торговцев, причем поднятая ими суматоха привела к резкому взвинчиванию цен на хлеб. Затем вышла на первый план проблема доставки продовольствия: в августе 1891 г. тысячи железнодорожных вагонов, полных зерна, были направлены в голодающие районы, однако из-за недостаточной развитости железнодорожной сети и большого количества составов возник кризис, выразившийся в «закупоривании» транспортных артерий и общей перегрузке железных дорог. Для разрешения трудностей были назначены специальные уполномоченные из числа военных. Правительство принимало энергичные меры: так, на закупку хлеба и выдачу ссуд населению за 1890–1892 гг. было выделено в общей сложности 152,3 млн руб., на которые закуплено около 1,7 млн тонн продовольствия, дополнительно 7 млн руб. поступило из губернских и общественных продовольственных капиталов. Осенью Министерство внутренних дел получило чрезвычайные полномочия для оказания помощи пострадавшим (как за счет казенных средств, так и через маневрирование продовольственными излишками в местностях, которые обошел голод), были организованы общественные работы для крестьян (строительные, лесные, обводнительные, дорожные), хотя, как писал А.С. Ермолов, из-за недостатка кадров они дали весьма низкий эффект[392].

Отрицательно сказалась и такая, казалось бы, положительная мера, как запрет экспорта ржи указом Александра III 28 июля 1891 г. по всей западной сухопутной границе, а также из западных и южных портов. С 1 августа 1891 г. этот указ был распространен и на Финляндию. С 1 сентября было запрещено вывозить рожь из Архангельского порта и по всей персидской границе. Также запрещался экспорт ржаной муки, отрубей и других отходов, которые предназначались для корма скота[393]. Он не привел, как ожидалось, к понижению хлебных цен на внутреннем рынке (во многом из-за действий земств), одновременно обусловив вытеснение России с важнейших немецкого и английского рынков (эту нишу принялись активно осваивать США), ввиду чего произошло понижение цен на российский хлеб за границей и падение доходов земледельцев. Из-за введения новых высоких таможенных тарифов, призванных защитить промышленность от иностранной конкуренции, началась «таможенная война» с Германией. Только к концу 1893 г. удалось восстановить привычный объем экспортных перевозок[394].

С ноября 1891 г. при Министерстве внутренних дел функционировал Особый комитет по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая, председателем которого являлся цесаревич Николай Александрович (будущий Николай II)[395]. В состав Комитета вошли министр внутренних дел, обер-прокурор Святейшего Синода, председатель Главного управления Российского общества Красного Креста, а также «лица, высочайшим доверием к присутствованию в сем Комитете призванные». Комитет принимал и распределял пожертвования от частных лиц и общественных организаций, контролировал их целевое употребление, согласовывал различные виды благотворительной помощи. Под его покровительством оказывалась помощь всем нуждающимся без различия сословий: поддержка хозяйств, борьба с болезнями и эпидемиями, снабжение безлошадных дворов лошадьми, закупка кормов для скота и семян для полей, сбор пожертвований, организация благотворительных лотерей. В январе 1892 г. в 14 пострадавших губерниях были созданы единые официальные губернские благотворительные комитеты, а в 4 губерниях – особые совещания под председательством губернаторов. Эти учреждения создавались с целью координации всех видов оказания помощи пострадавшим крестьянам на местах. Для оказания помощи благотворительным учреждениям и добровольцам непосредственно в пострадавших губерниях и преодоления бюрократического подхода в деятельности губернских комитетов и особых совещаний Особый комитет командировал в губернии своих уполномоченных, обычно высокопоставленных чиновников МВД или чинов двора, «для собрания сведений и организации на месте благотворительной помощи пострадавшему от неурожая населению». Для борьбы с эпидемией тифа, быстро распространявшейся в пострадавших от неурожая губерниях, губернскими благотворительными комитетами на средства, выделенные МВД, были созданы врачебно-санитарные отряды. В своем рапорте великому князю Николаю Александровичу уполномоченный Особого комитета по Казанской губернии Ю.С. Нечаев-Мальцев обратил внимание на то, что врачебно-санитарные отряды не только боролись с эпидемией тифа и заботились о больных, но и снабжали население продовольствием. Следует отметить, что Особый комитет по оказанию помощи населению губерний, пострадавших от неурожая, осуществлял активную деятельность на протяжении всего 1892 г., и только 5 марта 1893 г. в своем докладе его председатель великий князь Николай Александрович отметил, что «задача исполнена»[396].

Активно действовало Общество Красного Креста: оно осуществляло продовольственную помощь, закупку лошадей, корма для скота, земледельческих орудий, собрало в пользу голодающих 5 млн руб. пожертвований. На эти средства было открыто 2 763 столовых, 40 приютов и ночлежных домов, выдано 3,5 млн обедов, помощь получили 35 тыс. голодающих. В районы, пораженные эпидемиями (с весны 1892 г. начали распространяться цинга, оспа, тиф, пришедшая из Европы холера), Красный Крест направлял передвижные санитарные отряды. Церковь также не осталась в стороне: был установлен особый сбор в пользу пострадавших от неурожая во всех храмах и церквах; лавры, наиболее обеспеченные монастыри и церкви обязаны были уделять из своих средств денежные пособия в пользу нуждающихся и «не переставать питать неимущих». Епископы совершали поездки по своим епархиям и увещевали паству оказать помощь, не оставаться равнодушными[397].

Создавались различные общественные организации: Московский комитет под председательством великой княгини Елизаветы Федоровны, Санкт-Петербургский епархиальный комитет, местные губернские и уездные комитеты и попечительства. За счет частной благотворительности открывались столовые и питательные пункты (свыше 10 тыс.), пекарни (обслужившие в целом свыше 636 тыс. человек), покупались лошади и корм – на этом поприще активно действовали В.И. Вернадский с сотрудниками и жертвователями, Л.Н. Толстой и др.[398] Пытались оказывать помощь помещики – в этом виделось средство преодоления враждебности к ним крестьян – но, к сожалению, по этой линии много сделать не удалось из-за недоверия жителей села. Влияние голода на хозяйство крестьян оказалось очень тяжелым: он в основном поразил зерновое производство, но также сильно ударил и по животноводству. Сократилось количество крупного рогатого скота, рабочего скота (прежде всего лошадей). Сказался голод и на торговле, упал размер оборотов промышленности. В связи с этим верховная власть озаботилась облегчением положения крестьян – Александр III в 1892 г. разрешил им возвращать полученные ссуды по своему усмотрению, натурой либо деньгами, а в 1893 г., с целью облегчения уплаты ссуд, установил, что взыскиваться они должны не по заготовительным ценам, а по средним ценам за последние 10 лет. С воцарением же Николая II все долги крестьян по ссудам в общеимперский продовольственный капитал и в казну до 1866 г. были списаны, из долгов же, выданных позже, списана половина (всего было списано около 50 млн руб.). Впрочем, надо отметить, что пострадали не одни только крестьяне – наблюдалось массовое разорение помещичьих хозяйств, в основном средних и мелких. В 1892 г. по 66 губерниям России (включая Привисленские, Прибалтийские и Кавказ) было заложено около 20 % всех имений и до 40 % всего частного землевладения[399]. В целом в 1891–1892 гг. голод в России поразил около 50 млн крестьян, погибло по разным данным от 400 тыс. до 3 млн человек.

1893–1896 гг. были «исключительно урожайными», хотя последствия небывало сильного, «выходящего из ряда» неурожая 1891–1892 гг. сказывались весьма долго. Это и резкое сокращение хлебных посевов (ниже уровня 1880-х гг.) вплоть до 1896 г., и большой урон скотоводству. Следующий голод 1898–1899 гг. поразил Казанскую, Самарскую, Симбирскую, Уфимскую, Саратовскую, Воронежскую, Калужскую, Курскую, Нижегородскую, Оренбургскую, Орловскую, Пензенскую, Рязанскую, Ставропольскую, Тамбовскую, Тульскую губернии. Уже в июне 1898 г. стало ясно, что травы погибли и поэтому скот останется без сена; в июле – озимые «чуть-чуть вернут семена»; в августе – полностью погибли яровые; в сентябре – народ остался без капусты, картофеля, лука и других овощей. История голода 1898–1899 гг. как под копирку была похожа на историю голода 1891–1892 гг.: первыми забили в набат земства, которые «прекрасно видели… все неизбежные последствия, которые неминуемо должен был повлечь за собой этот неурожай для деревни»; губернские администрации и Министерство внутренних дел отнеслись к этим крикам о помощи с полным недоверием. Попытки частных лиц оказать помощь голодающим властями была встречена враждебно. Те, кто пытался устроить в деревнях столовые для голодающих крестьян, попали под надзор полиции. Это привело к тому, что многие перестали помогать голодающим. Периодическая печать под давлением цензуры замалчивала последствия голода. Так же как и раньше, было запрещено упоминать слова «голод», «цынга», «голодающие». Просьбы земств повысить размер продовольственных ссуд Министерство внутренних дел отвергло как «преувеличенные» и существенно их сократило. 16 сентября 1898 г. Самару посетил министр внутренних дел И.Л. Горемыкин и во время особого совещания по продовольственному вопросу сократил размер заявленной ссуды почти на миллион пудов[400]. В результате время было упущено.

Однако, по воспоминаниям А.С. Панкратова, в 1899 г. «волна прорвала плотину запрещений. Капли забарабанили по крыше. Петербургские газеты, как более смелые, поставили точку над i. – Голод! Ужасный, зловещий голод. Со всеми признаками разложения: тифом, цынгой. Целых три огромных губернии объяты его пламенем. Наконец, загремел гром. И в раскатах его Россия услыхала отчаянный крик: "Голод! Голод! Голод!". На Страстном бульваре зашипели: "Голода нет. Раздувают крамольники". Из Петербурга нажали кнопку. "Голода" не стало. Он заменился "недородом". Но Россию обмануть было уже нельзя. Она знала, что там где-то за Волгой… пухнут от голода. Шевельнуться не могут от боли… "Меры были приняты". Было объявлено, что "Энергично работает Красный Крест". Стараются земские начальники. Вся голодающая местность оцеплена попечительствами. Везде столовые, чайные, больницы, медицинский персонал. Но общество грустно качало головой. Оно под сурдинку сомневалось… Столбцы газет заполнялись описаниями голода… Читаешь и представляешь: вот умирают дети, приковывается к постели тяжелым недугом глава семьи, бедная, рыдающая мать напрасно подносит ребенку высохшую грудь – в ней нет молока»[401].

Огласка сделала свое действие. В 1897 г. из общеимперского капитала отпущено ссуд на сумму 5,4 млн руб., в 1898 г. – 35,2 млн (как на продовольствие населения – хлеба закуплено 34,4 млн пудов, – так и на поддержание скотоводства крестьян), организованные общественные работы на сей раз были проведены более успешно и, в частности, включали перевозку крестьянами закупленного правительством для голодающих хлеба на места. Министр государственных имуществ А.С. Ермолов отмечал, что «общественные работы встречаемы населением весьма сочувственно и при умелой организации приносят значительную пользу»[402]. Вызванный нехваткой кормов падеж лошадей компенсировали закупкой у степных жителей лошадей тамошних пород (как наиболее выносливых) и поставкой их на льготных условиях к началу полевых работ (этим путем в 1898 г. распределено 70 тыс. лошадей), льготной доставкой сена по железным дорогам, кроме того, снабжение населения кормами для скота производилось на весь период зимнего содержания, а Министерство земледелия открыло для выпаса крестьянского скота казенные угодья и разрешило бесплатную заготовку сена на казенных лугах. Снабжение кормами нуждающихся хозяйств производилось на «ссудных началах» (с выплатой в течение 3–5 лет), в 1898 г. на эти нужды было израсходовано 7 млн руб.[403]

В открытых Красным Крестом столовых кормилось до 1,5 млн человек, в основном женщины, дети, старики и немощные, но в исключительных случаях и работоспособные мужчины (при отсутствии заработков), паек же получили свыше 2 млн.[404] Начало действовать созданное по инициативе императрицы Александры Федоровны Попечительство о домах трудолюбия и работных домах. Среди частных благотворителей особенно отличился бессарабский помещик В.М. Пуришкевич – благодаря его кипучей деятельности на собранные пожертвования удалось открыть около 20 столовых и спасти тем самым от голодной смерти сотни людей. Кстати, благодаря этому его заметили и оценили в Санкт-Петербурге. Всего в 1898–1899 гг. голодало 27 млн человек.

Повторившийся сильный недород вызвал серьезную озабоченность в верхах, и в 1898 г. в Комитете министров по инициативе государственного контролера Т.И. Филиппова и с санкции Николая II был поставлен вопрос о «чрезмерном напряжении платежных сил сельского населения, особенно в центральных губерниях». В 1899 г. было сформировано Особое совещание под председательством А.И. Звягинцева, задачей которого было исследование экономического положения Центрально-Черноземных губерний. Это совещание выделило «группу риска», так называемый регион оскудения, подвергавшийся наибольшей опасности при неурожаях: Воронежская, Курская, Орловская, Пензенская, Рязанская, Саратовская, Симбирская, Тамбовская и Тульская губернии. Положение населения в них, как констатировалось, полностью зависело от результатов земледельческой деятельности[405].

Значение земств в продовольственном деле к концу XIX в. пошло на убыль. Довольно неумело проведенная в 1891–1892 гг. закупка хлеба сильно увеличила долги крестьян и подорвала их доверие к органам местного самоуправления. На борьбу с неурожаем было отпущено более 150 млн руб. Однако итоги продовольственной кампании были неутешительны. Земские учреждения не смогли обеспечить закупку дешевого хлеба, поскольку их агенты перебивали друг у друга цены. При этом земства закупали хлеб в пострадавших губерниях. Так, Казанское земство закупило в Вятской губернии 700 тыс. пудов хлеба, а Вятское земство закупило в других губерниях 1 300 тыс. пудов. Тем не менее раздача хлеба благодаря деятельности земских учреждений была поставлена удовлетворительно, а списки нуждающихся проходили тщательную проверку[406].

Последствия неурожая 1891 г. и ход событий, связанных с голодом и массовыми человеческими жертвами, продемонстрировали неэффективность действовавшей системы продовольственного обеспечения населения, отсутствие взаимодействия между Министерством внутренних дел и земскими учреждениями. Также неурожай 1891 г. и его последствия существенно осложнили ситуацию с запасами хлеба. В правительственных кругах возрастало недовольство работой земств. Их обвинили в расточительности, преувеличении масштабов бедствия, в развращении населения «даровыми подачками». В результате антиземской кампании, усилившейся во второй половине 1890-х гг., министр внутренних дел И.Н. Дурново предложил создать при МВД особый отдел и передать в его ведение все продовольственные дела.

Специальная комиссия под руководством В.К. Плеве изучила события голодных 1890-х гг. и сделала вывод, что ответственность за многочисленные жертвы и неразбериху лежит на земствах и местных чиновниках. В результате 12 июня 1900 г. были высочайше утверждены Временные правила по обеспечению потребностей сельских обывателей (при министре внутренних дел Д.С. Сипягине). Данный закон имел временный характер и должен был действовать до принятия нового Устава о народном продовольствии, работа над которым должна была быть продолжена. В ст. 2 данного нормативно-правового акта указывались средства для «обеспечения сельским обывателям помощи в продовольствии и по обсеменению полей»: 1) общественные хлебные запасы, хранимые в запасных магазинах; 2) денежные продовольственные капиталы: общественные, частные, губернские, общие по империи. По Временным правилам обеспечение народного продовольствия было изъято из ведения земских учреждений и передано администрациям. Общий надзор за обеспечением народного продовольствия осуществлял министр внутренних дел при содействии других министерств и ведомств (ст. 7). Осуществление местного надзора было возложено на генерал-губернаторов и губернаторов по принадлежности, губернские присутствия, уездные съезды, земских начальников (ст. 8). Согласно ст. 9, министру внутренних дел была предоставлена возможность: а) определять по своему усмотрению те местности, которые «подлежат обеспечению в продовольственном отношении исключительно посредством засыпки зерна в общественные магазины»; б) определять по соглашению с министром финансов размер хлебных запасов по губерниям, возможность сократить сроки для заполнения хлебных запасных магазинов; в) разрешать выдачу местным учреждениям ссуд из общего по империи продовольственного капитала, назначаемого к расходу по смете специальных средств Министерства внутренних дел, и на срок не более трех лет; г) разрешать в случае необходимости отсрочки по возврату ссуд, отпущенных из общего по империи продовольственного капитала, на срок до трех лет и из местных продовольственных средств – на время свыше шести лет. Министр внутренних дел также определял условия ассигнования безвозвратных пособий из имперского продовольственного капитала. Временные правила закрепили за МВД также утверждение инструкций для чиновников, командируемых по продовольственным делам, и рассмотрение отчетов по исполнению возложенных на них поручений, а также утверждение инструкций о постройке хлебозапасных магазинов[407].

Несколько корректировалась и сама система продовольственного капитала: она разделялась на общественные хлебные запасы и денежные капиталы четырех видов (общественные, частные, губернские, общеимперский). Общине теперь полагалось определять способ обеспечения своих нужд: продовольствием, деньгами, либо тем и другим вместе. Члены общин были обязаны участвовать в составлении хлебных запасов (выделяя 0,5 пуда хлеба в год с каждой наличной души), сельские же обыватели иных сословий – делать взносы деньгами. Новая система получила шанс показать себя уже в 1901 г., когда состоялся очередной заметный неурожай. Министерство финансов заблаговременно закупило хлеб для создания продовольственного запаса (этой операцией руководило специально созданное Временное управление по правительственной закупке хлеба). Денежных средств на помощь жителям пострадавших территорий было израсходовано свыше 32 млн руб., общее количество выданного хлеба составило свыше 58 млн пудов[408]. В зиму 1900–1901 гг. голодало 42 млн человек (49 губерний). Всего в 1900–1903 гг. умерло, по разным оценкам, до 3 млн человек.