После рассмотрения аграрного законопроекта в III Государственной думе 17 октября 1909 г. он поступил в Государственный совет. К этому времени многое изменилось. Указ 9 ноября 1906 г. был одобрен и существенно дополнен Думой. Изменилось его объективное значение: из обещания он стал стержнем целой программы, «осью» внутренней политики[268]. Иной стала и ситуация вокруг самого указа. В 1906 г. препятствие реформе виделось слева, и правительство П.А. Столыпина, проводя ее по ст. 87, стремилось предрешить вопрос, чтобы не быть связанным Думой[269]. Теперь главная опасность исходила справа. Дело в том, что и тогда для правой части складывавшегося контрреволюционного блока идея свободного выхода из общины в целях насаждения личной собственности крестьян на землю сама по себе никакой ценности не представляла. Во время революции 1905–1907 гг. за нее ухватились как за единственную альтернативу принудительному отчуждению частновладельческой земли, ошибочно полагая, что развитие мелкой крестьянской собственности на землю и формирование класса крестьян собственников пойдет исключительно за счет общины и не затронет помещичье землевладение. Теперь же с наступлением «успокоения» переход самодержавия к новой аграрной политике терял для правой части блока всякий смысл. Более того: осознавалась ее буржуазная суть, ее органическая связь с «новым строем» и политическими реформами П.А. Столыпина, ее неизбежные социально-политические последствия. В связи с этим указ 9 ноября 1906 г. воспринимался уже как «первый удар лома в фундамент народной жизни». Правая оппозиция П.А. Столыпину активизировалась, заметно упрочив позиции при дворе и в Государственном совете, что вызвало опасения у сторонников указа 9 ноября 1906 г.[270]

Однако необратимость начатого указом процесса земельного переустройства все более становилась очевидной. «Когда такой закон продержится полгода, – писал С.Ю. Витте, – и в соответствии с ним начнется переделка землеустройства, то ясно, что после этого идти в обратном направлении почти невозможно. Во всяком случае, это породит целый хаос». То, что осенью 1906 г. было предпринято для защиты от левых, теперь оказалось непреодолимым препятствием для правых. Их сдерживала и позиция царя, заявившего на церемонии представления ему членов III Думы: «Из всех законопроектов, внесенных по моим указаниям в Думу, я считаю наиболее важным законопроект об улучшении земельного устройства крестьян»?[271]

Все это обусловило особую напряженность прохождения законопроекта в Государственном совете. Сторонники его не упускали случая подчеркнуть фактическую невозможность не только отмены Указа 9 ноября 1906 г., но и хотя бы сколько-нибудь серьезной его корректировки. Правые также хорошо сознавали это. Авторитетнейший в их среде знаток крестьянского вопроса И.Л. Горемыкин писал князю П.Н. Трубецкому 28 декабря 1909 г.: «Этот закон действует в продолжение 3 лет и, в силу этого закона, успели устроить свое землевладение сотни тысяч крестьян. Существенно изменить его уже поздно и это внесло бы опасную неустойчивость и путаницу во все дело крестьянского землеустройства… теперь нельзя не принять его в законодательном порядке: снявши голову, по волосам не плачут». В заключение он советовал попытаться освободить его от прибавления Думы, но вместе с тем предупреждал: «Если эта попытка не удастся, и Государственная Дума останется при своем мнении, то делать нечего, надо принимать ее проект». Одобрение указа Государственным советом оказывалось, таким образом, предопределенным. Первым его противникам оставалось, по словам Ф.Д. Самарина, «считаясь с ним как уже с неизбежным злом, думать о том, нельзя ли каким-нибудь способом, если не совершенно предотвратить, то хотя бы до некоторой степени ослабить вредные последствия означенного закона»[272].

Из Думы в Государственный совет законопроект поступил 8 мая 1909 г., однако до конца четвертой сессии он так и не был поставлен на обсуждение. В начале пятой сессии, 17 октября 1909 г., общее собрание Государственного совета единогласно постановило передать его в Особую комиссию из 30 членов. 20 октября 1909 г. эта комиссия была образована. Председателем ее был избран лидер «центра» князь П.Н. Трубецкой. В ее работе приняли участие представители ведомств и члены Государственного совета, выразившие желание участвовать в заседаниях. К обсуждению отдельных вопросов привлекались видные члены Думы, ученые, специалисты. Работа Комиссии была организована на основе программы занятий, составленной по предложению председателя и ей единогласно принятой. Обсуждение первого отдела программы было долгим и напряженным. И хотя оно завершилось единогласным решением перейти к обсуждению законопроекта, в комиссии обнаружились расхождения принципиального свойства.

Сторонники разрушения общины считали, что именно правосознание крестьянского сословия в большей мере, чем экономическое положение его членов, делает его восприимчивым или не восприимчивым к революционной пропаганде, что это правосознание является источником уважения к правам других – или, наоборот, неуважения. Убеждение это нашло себе выражение в словах первого докладчика Комиссии, октябриста М.В. Красовского. Он подчеркивал, что между принципом уравнивающих переделов в сельской общине и принципами тех социальных теорий, согласно которым каждый должен получать по потребностям, существует неразрывная связь. Он был уверен, что крестьянин станет уважать чужие права, только если за ним признаны будут те же права, которыми пользуются все другие российские граждане. Поэтому он приветствовал законопроект, а также легший в основу его Указ от 9 ноября 1906 г, который вводил в круг понятий крестьян «спасительное» понятие собственности. Но прежде всего он приветствовал этот указ потому, что благодаря ему крестьянин «из бесправного пользователя… делается полноправным собственником своего участка», а это – необходимая предпосылка для благополучия крестьянства. Если это и не всегда ведет к обогащению крестьянина, все же это обязательно означает, что он свободен. Его положение будет равно положению человека без средств в Западной Европе. Там тоже есть люди без средств, но по крайней мере у них свободны руки. Наоборот, в сельской общине люди часто без средств, завтрашний день их не обеспечен, но самое худшее – что руки их здесь связаны. Вообще сторонники законопроекта подчеркивали, что он представляет собой решение в направлении свободы[273].

Выполнение его не должно было быть связано с принудительными мероприятиями. Прежде всего, по их мнению, неправильно толковался закон, как принуждение к уходу из общины и принятию крестьянами частной собственности. П.А. Столыпин говорил: «Я со слишком большим уважением отношусь к народному разуму, чтобы допустить, что русское крестьянство переустраивает свой земельный быт по приказу, а не по внутреннему убеждению». Однако М.В. Красовский подчеркивал, что «община – не учреждение частного права, а учреждение государственное». Поэтому связь с ним крестьян не может быть прервана без издания закона, который устранит его принудительный характер. Отсюда создавалось парадоксальное впечатление, что «всегдашние защитники личной свободы… оказываются принудителями, а голоса в защиту свободы раздаются оттуда, где обыкновенно стоят за принуждение, за принуждение сверху или за принуждение коллективное»[274].

Далее сторонники законопроекта протестовали против приписывания ему антисоциальной тенденции, в силу которой слабый приносится в жертву сильнейшему. Делать ставку на сильных отнюдь не означает, что слабые предоставляются собственной судьбе. «Не могу не упомянуть еще о тех словах, которые были сказаны вчера… глубокоуважаемым графом Олсуфьевым, – говорил правый член Комиссии В.А. Бутлеров. – Он сделал упрек правительству, упрек в том, что правительство, издавая настоящий закон, придерживалось принципа отказа от покровительства слабым в пользу покровительства сильным. Мне кажется, что этот упрек совершенно неправилен. Освободить… личную инициативу… это не значит отказать в покровительстве слабым и, во всяком случае, такое покровительство сильным не есть покровительство в ущерб слабым». Это замечание чрезвычайно важно. Так называемый отказ от покровительства слабым на самом деле означает просто отказ от того, чтобы принципиально считать слабым все крестьянство и обращаться с ним как с нуждающимся в опеке. Отныне же с крестьянином будут обращаться как со слабым лишь с того момента, как он себя таковым проявит. Но государство не будет больше опекать каждого крестьянина просто потому, что он крестьянин, связывать его и таким образом действительно превращать в слабого. П.А. Столыпин тоже говорил, причем в словах его звучала нотка раздражения: «Правительство никогда и нигде не заявляло о том, что государство свободно от забот относительно слабых, относительно немощных… но они, эти слабые, не должны лежать тяжелой обузой, не должны давить, как тяжкие кандалы, на одно крестьянское сословие, на один земледельческий класс, на его инициативу, его стремление улучшить свой быт»[275]. Тем самым П.А. Столыпин давал понять, что в намерения правительства входит равномерно разделить между всеми сословиями тяжесть попечительства над социально слабыми элементами, а не нагружать им одно только крестьянство, как было до тех пор.

П.А. Столыпин подчеркнул, что разрыв с существующим правом, с прежним законодательством не так радикален, как считают многие противники закона. Постановления прежних законов, преследовавшие цель помешать переходу надельных земель в руки членов других сословий, останутся по-прежнему в силе в отношении земли тех крестьян, участки которых превратятся в частную собственность. И эту землю крестьянин сможет продать только другому крестьянину, и эту землю можно заложить только в крестьянском банке, и эту землю нельзя продать для удовлетворения частных взысканий. Наоборот, правительство с такой осторожностью приступило к решению этой проблемы, что его даже упрекают в «недостаточном размахе бюрократического творчества!». И Дума действовала не без осторожности. Наоборот, именно Дума включила в законопроект постановление, согласно которому крестьянин в округе не может купить больше шести наделов, нормальных для данной области размеров. Это значит, что законопроект не представляет собой окончательного разрыва с традиционной идеей снабжения крестьянства землей, идеей, которую бесспорно нужно назвать социальной[276].

В.А. Бутлеров сформулировал следующий взгляд на этот вопрос: «Если ставить вопрос об отклонении законопроекта, то лишь с точки зрения его недостаточности для уничтожения общинного строя». Он находил предпринятую реформу целесообразной, но недостаточно последовательной и решительной, а ход ее – медленным: если за три первых года укрепился 1 млн домохозяев из 9 200 тыс., то «вся реформа осуществится через 27 лет. Где же тут быстрота?». Основная часть правых членов Особой комиссии, отвергая законопроект Думы, пыталась «обезвредить» и собственно указ. О главном, что определяло неприятие ими указа, правые умалчивали[277]. Свою позицию они мотивировали интересами государства, большинства крестьянского населения и правительства. Думские дополнения к указу, по их словам, были «совершенно недопустимы», так как содержали «элемент законодательной принудительности», предусматривали ломку общины и могли вызвать пассивное сопротивление», и в то же время не «имели никакого практического значения в смысле приближения к идеалу, к главной цели принимаемых мер к хуторскому или отрубному владению». Собственно Указ 9 ноября 1906 г. не только не отвергался, но было отмечено его «крупное государственное значение», он признавался «своевременной и необходимой» мерой, оправдывалось применение в этом случае ст. 87, и даже высказывалась надежда, что осуществленный в жизни, он создаст тот тип мелкого собственника, который, «естественно, окажется полезным и дельным сотрудником в общем государственном строительстве».

Противником не только думского законопроекта, но и Указа 9 ноября заявил себя Я.Д. Ушаков, который идеализировал общину, видя в ней основу порядка и справедливости. Принцип общины, утверждал он, – «миром господу помолимся». Он не только отказывается связывать с общиной упадок сельскохозяйственной культуры и обнищание крестьянства, как это делали защитники указа, но и утверждал, что «об обнищании России вообще говорить не приходится». Указ 9 ноября 1906 г., по мнению Я.Д. Ушакова, разрушая общину, потрясал основы народного быта, разорял народ, утверждал несправедливость, порождал обиду, вражду в семьях, увеличивал число преступлений, ибо идея хутора есть идея обособленности, здесь господствует принцип «человек человеку волк». Считая крестьянское общество юридическим лицом, Я.Д. Ушаков подводил общинную собственность, подобно дворянской, под ст. 420 Х тома Свода законов; поэтому укрепление общинной земли в личную собственность воспринималось им как экспроприация земли у одного собственника в пользу других. Наконец, он опасался, что возможность залога и отчуждения укрепленных в личную собственность надельных земель поведет к уменьшению земельного фонда крестьянства и массовому накоплению «безземельного пролетариата»[278].

Вместе с тем правые пытались сузить задачи указа в соответствии со своими интересами. Считая общину переходной стадией, имеющей «известные недостатки», и признавая, что общинное и подворное хозяйство – «плохая среда для развития сельского хозяйства», они тем не менее настойчиво проводили мысль о необходимости «осторожного» отношения к общине, утверждая, что общинный строй соответствует правосознанию значительной части крестьянства и защищает «от образования пролетариата и развития нищеты». В связи с этим подчеркивалось «достоинство» Указа 9 ноября, который «не ставит вопрос ребром, не ломает общины а, делая попытку согласовать различные формы землевладения, открывает простор личному почину». Было оспорено утверждение о связи общины как с «аграрными беспорядками», так и с общей отсталостью сельского хозяйства империи. Все конкретные поправки с целью «обезвреживания» Указа 9 ноября шли в русле общей задачи затормозить процесс ликвидации общины.

Более решительную позицию – общину не трогать, а хутора и интенсивное хозяйство насаждать на землях, находящихся в распоряжении Крестьянского банка, – занял член правой группы Государственного совета граф Д.А. Олсуфьев, принимавший участие в работе Комиссии в качестве приглашенного. Его пугал «быстрый темп, которым пошло земельное дело» в то время, когда «понятия крестьян спутаны» (среди них «господствует настроение, совершенно устраняющее заботу о завтрашнем дне»). Законопроект, по его мнению, вводил «земельный ажиотаж»[279]. Подобно представителям правой и левой оппозиции в Думе, граф Д.А. Олсуфьев подчеркивал, что законопроект слишком быстро и внезапно, слишком резко порывает со всем предыдущим законодательством. Целый ряд законов XIX в. защищал принцип общинной собственности, даже Манифест от 26 февраля 1903 г. высказывался в том же смысле. Такое внезапное отклонение от линии, последовательно проводимой десятилетиями, является само противоречием, причем не со стороны отдельного лица (под этим, конечно, подразумевался П.А. Столыпин), а со стороны правительства вообще. Такое противоречие, по словам оратора, приводит обывателей в смущение: так где же правда? Создается впечатление, что «вдруг какую-то Америку открыли». «Крестьяне плохо понимают смысл этого закона, – продолжал Д.А. Олсуфьев, – …они приходят в некоторое недоумение, а отнюдь не в энтузиазм. Я, по крайней мере, категорически это констатирую». Он считал опасным устранение как сельской общины, так и подворной собственности, и второе считал еще более опасным, чем первое. Д.А. Олсуфьев говорил: «Я думаю, с своей стороны, что главная опасность этого законопроекта не та, что община якобы уничтожается этим закреплением, но главная опасность непоправимая – это переход от веками установившегося принципа трудового семейного сообщества к принципу личной и полной неограниченной продажи», ибо «это просто идет вразрез с общим крестьянским правосознанием». Поэтому он считал неправильным действовать так быстро и «во имя уравнительной и какой-то псевдо-освободительной доктрины» распространять на крестьян правовой статус всех остальных жителей России. Д.А. Олсуфьев не сомневался в том, что закон исходит не из подлинной потребности, а из теоретических соображений. «Несомненно, – говорил он, – этот новый принцип проводится во имя доктрины, что будто бы личная собственность все спасет, что нужно создать в противовес нашему невежественному, темному, анархическому часто крестьянину-общиннику – сытого консервативного просвещенного буржуа. Вот этот буржуа и должен спасти Россию». Руководящие круги правительства и общественности Д.А. Олсуфьев называл сторонниками этой доктрины. «Профессор Ковалевский, – сказал он в другой речи, – назвал направление нынешних руководящих слоев физиократическим, проще его называют буржуазным. (Ведь руководящая партия в Думе ныне буржуазная.) А что же может быть противоположное идеям буржуазного либерализма, как существование нашего обособленного крестьянства, связанного общиной? Таким образом, я прошу помнить, что я спорю не с отдельными лицами из правительства, а с определенным общественным течением»[280].

Точка зрения этого буржуазного направления, нашедшего себе выражение в законопроекте, объяснял далее Д.А. Олсуфьев, не только противоречит правосознанию крестьян, но противоречит и правосознанию всего русского народа, ибо отклоняется от принципа заботы о слабом и возлагает все надежды на сильного. На заседании Государственного совета от 22 марта 1910 г. он сказал следующее: «Итак, противники наши предлагают в основу крестьянского законодательства положить принцип: торжество сильного и беззащитность слабого. Но этот принцип нельзя выдержать ни в иных вопросах национальных (например, еврейский), ни, например, в законодательстве фабричном. Я считаю этот принцип глубоко антинациональным. Все наше предшествующее законодательство было основано на противоположном начале. Народ русский до сих пор свято верит в высшую верховную власть как защитницу слабых, и если он убедится, что это не так, то в сердцах многих миллионов простых людей настанет горькое разочарование»[281].

Однако Д.А. Олсуфьев считал точку зрения преобладающего течения не только доктринарной, но и крайне примитивной. Все речи представителей этого направления «были построены по одной схеме и очень несложной: в России все плохо, в России община, следовательно уничтожьте общину». Поэтому неудивительно, что на местах происходит «отнюдь не созидательный процесс хуторского устройства и личной собственности, а происходит успешный процесс разрушения общины». Объяснять этот процесс разрушения общины давлением со стороны местных органов управления, наверное, неправильно. Но этот процесс происходит под некоторым влиянием известной агитации, которую нельзя назвать иначе как бессовестной. Агитация эта заставляет крестьян думать, что у них отберут землю, если они не выступят из общины. Этот характер развития в направлении перехода к частной собственности заставлял Д.А. Олсуфьева считать, что надо ожидать скорой реакции на это положение в деревне, что неминуемо последует обратное движение маятника. Он следующим образом закончил свою первую речь: «В силу этих соображений мы как представители правой группы, правого направления политики, убежденные в прочности всяких устоев народной жизни, полагаем, что нам, а в особенности верхней палате, следовало бы относиться осторожнее к этому закону… я в особенности приглашал бы именно верхнюю палату к тому, что ей должно быть свойственно как верхней палате – к осторожности, к отсутствию излишнего энтузиазма»[282].

На отношении к законопроекту левой группы не могло не сказаться то, что позитивная работа над ним в духе партийной программы была не возможна из-за незначительного удельного ее веса в Государственном совете. Несомненно и то, что приоритетной для левых была так называемая «реформа общегражданского характера»; аграрная же реформа П.А. Столыпина лишь отодвигала ее, делая все более проблематичной. Поэтому реакция левых членов Особой комиссии была негативной. Думское дополнение они отвергали, не видя «органической связи» его с указом и не принимая «принудительного порядка перехода» к личному землевладению. Что касается собственно Указа 9 ноября 1906 г., то левые, не возражая против «желательности и даже необходимости урегулировать вопрос о выходе из общины отдельных ее членов группами или даже в одиночку», подвергли его резкой критике. Главный недостаток указа был в том, что он не выдерживал начала беспристрастного отношения: перетягивая «весы в пользу подворного владения», он тем самым ведет к разложению общинного землевладения, между тем как «крестьянским обществам должен быть обеспечен свободный переход к тому или иному виду землевладения». Указ представлялся левым несправедливым: «Интересы населения, владеющего землей на общинном праве, приносят в жертву выгодам переходящих к личному владению». Отсюда опасения, что указ «грозит не только не устранить» неустойчивость земельных отношений, но «даже усилить ее ко вреду земледелия». Левые не разделяли надежд на указ, в его последствиях они усматривали немало сомнительного и опасного: выделившиеся далеко не всегда консерваторы и друзья собственности; слабые оказываются брошенными на произвол судьбы; растет пролетариат «при слабом у нас развитии промышленности». Признавая, что община не представляет собой совершенную форму землевладения и, «несомненно, со временем уступит место другим формам», они категорически были против ее «ломки». «Нужно действовать осторожно, – говорил А.А. Мануйлов, – на почве реформ и не отрывать народ от исторических реформ. Правительство имеет земельный фонд и может устроить внутреннюю колонизацию, не толкая общину в пропасть». Он говорил: «Я лично думаю, что форма землевладения тут не при чем, и полагаю, что ни те, которые считают, что община содействует развитию социалистических революционных идей, ни те, которые против этого возражают, – не правы, потому что… если экономическое положение высоко, то создается почва, неблагоприятная для идей, направленных к нарушению порядка… если экономическое положение населения низко, то оно будет склонно прислушиваться к идеям революционного характера, будет ли оно жить при общинном землевладении или при личном»[283]. Нельзя связывать, утверждал М.М. Ковалевский, с общиной «все неурядицы, происходившие на русской земле», причины нашей отсталости «не в общине».

Успешное претворение Указа 9 ноября 1906 г., так подчеркиваемое его защитниками, левые ставили под сомнение: «Настроение выделившихся крестьян далеко не всюду восторженное. К выделу обыкновенно побуждают не соображения неудобства общинного землевладения, а иные, как то: неприятности с миром, мысль заняться промышленностью, а главное, какая-то неразумная идея, что если не выделиться, то землю отнимут». Ссылаясь на «печальный опыт англичан в Индии», на законодательную практику и науку Запада, левые члены Особой комиссии призывали «соблюдать в данном деле большую осторожность». Таким образом, в стремлении не допустить ускоренного разрушения общины в комиссии сложилась внушительная коалиция из 9 правых ее членов, 3 левых и 1 из «центра». Они сошлись на том, что содержание обсуждаемого законопроекта «надлежало бы ограничить лишь правилами, определяющими условия и порядок выхода отдельных крестьян из общины, по их о том заявлениям, и юридические представления такого выхода». Большинство Особой комиссии (14 членов «центра» и правые В.И. Карпов и С.С. Стромилов) признало «правильным допустить переход от общинного землевладения к личной собственности на трех главных основаниях, какие указаны в законопроекте, одобренном Государственной Думой». Важнейшую свою задачу сторонники реформы видели в обосновании собственно Указа 9 ноября 1906 г. Прежде всего подчеркивалась его предопределенность реформой 1861 г., которая хотя и сохраняла сложившиеся в дореформенный период порядки землепользования у крестьян, «однако уже и тогда предусматривала возможность выхода отдельных крестьян из общины и выдела в частную собственность причитающихся им участков». Теперь после отмены выкупных платежей не могло быть «отказано в осуществлении того права, которое было предоставлено» крестьянам еще в 1861 г. Однако определить долю участия каждого в выкупе земли оказалось практически невозможно из-за несовершенного счетоводства по внесенным платежам, неисправного содержания волостных архивов и частных переделов. Возникла необходимость определить законные способы осуществления этого права, что и было сделано Указом 9 ноября 1906 г.[284]

Члены большинства Особой комиссии в качестве доказательства жизненности указа отмечали результаты трехлетнего его претворения в жизнь, впечатляющую картину которых им нарисовал товарищ министра внутренних дел А.Л. Лыкошин, выступивший при обсуждении I отдела программы комиссии 6 раз. «Осмотр хуторов, – подтверждал А.С. Ермолов, – производит самое благоприятное впечатление». Что же касается думского дополнения к Указу 9 ноября 1906 г., то большинство Особой комиссии нашло его вполне приемлемым. «Со стороны юридической» оно не усмотрело препятствий ни к сохранению общины, ни к постепенному переходу от нее к другим формам землевладения, ни к немедленному ее упразднению. Вместе с тем большинство комиссии приняло во внимание степень подготовленности крестьян и пришло к заключению, что в обществах, где общие переделы продолжают периодически совершаться, следует предоставить отдельным домохозяевам «право укреплять по их желанию в личную собственность, состоящие в их пользовании, участки земли и выделять их к одним местам» (обязательный переход в таких обществах, противореча обычаям и понятиям крестьян, вызвал бы на практике «нежелательное замешательство и затруднения в хозяйственной жизни» селений). Там, где общих переделов не было ни разу, обязательный переход к подворному владению отвечал правосознанию крестьян, и такую меру нельзя было назвать насильственною, так как она «в существе ничего не меняет, а лишь узаконивает естественно сложившуюся и просуществовавшую почти 50 лет форму владения». В обществах, где переделов не было последние 24 года, обязательный переход «имел не менее твердое основание, так как вполне естественно было заключить, что общины эти, выяснив на опыте вред и неудобство общих переделов, отказались от них». С точки зрения экономической, дополнение Государственной думы представлялось большинству Особой комиссии в высшей степени необходимым, поскольку в России земледелие – главный источник материального благосостояния народа. Между тем сельское хозяйство «далеко отстало» от западноевропейского и не в состоянии удовлетворять потребностям страны «даже в той мере, как прежде, до 50-х годов ХIХ столетия». Налицо было «хроническое недоедание», следствием чего являлось физическое вырождение населения, удостоверенное освидетельствованием новобранцев в последние десятилетия. Большинство Особой комиссии пришло к выводу, что «одной из главнейших причин неудовлетворительности нашего сельского хозяйства несомненно служит общинное землевладение», ибо основные черты последнего – переделы, принудительный севооборот, общий выпас скота и др. – убивают «всякие побуждения к улучшению своего участка» и препятствуют введению «усовершенствованных способов хозяйства»; естественным следствием неудовлетворительных приемов обработки земли является ее иссушение, развитие сорных трав, размножение вредителей и т. п. В ходе прений члены большинства комиссии привели многочисленные доказательства «вредного влияния общинного землевладения на хозяйственное благосостояние крестьян». Вследствие этого, заключало большинство комиссии, «государство не может относиться безразлично к вопросу о форме крестьянского землевладения, несомненно, связанной с успехами сельского хозяйства, но, наоборот, обязано принимать меры к установлению более совершенных видов этого землевладения, наблюдая лишь, чтобы ничьи частные права не были при этом нарушены и чтобы сознание среды, в которой меры эти должны проводиться в жизнь, было достаточно к тому подготовлено»[285].

Думское дополнение к указу большинству Особой комиссии представлялось приемлемым и с точки зрения социально-политической. Община, напоминали они оппонентам, «долгое время считалась у нас оплотом против образования безземельного пролетариата и распространения среди низших слоев населения разрушительных политических учений». В настоящее время, говорилось далее, «не представляется возможным утверждать, что община страхует от нищеты и предупреждает от образования пролетариата», ибо рост населения резко обострил малоземелье, в условиях которого «труд на наделенной земле уже не в состоянии прокормить всех участников пользования ею». А право на землю «держит общинников в деревне». Достаток сельского населения в общем значительно понизился в последние десятилетия, а многие крестьяне, оставшиеся в общине, терпят «большую нужду и менее обеспечены, чем лица, обратившиеся к фабричному труду или городским промыслам». Между тем трехлетний опыт применения Указа 9 ноября 1906 г. вполне отчетливо наметил облегчение ситуации: часть крестьян, отрываясь от земли, без ущерба для сельского хозяйства уходила в обрабатывающую промышленность; другая часть утративших землю, но еще «тяготеющих к земледельческому труду» служила материалом для правильно организованного переселения; третья часть потерявших землю искала заработок на местах в качестве сельскохозяйственных рабочих.

Выяснилось также, что община «не воспитывает ни чувства уважения к праву собственности, ни подчинения необходимому в государственной жизни порядку, а, напротив, представляет благодатную почву для распространения самых крайних социальных взглядов». Законопроект же создавал возможность образования значительного класса мелких земельных собственников, крепких хозяев, «ведущих за свой страх собственное хозяйство и стремящихся ограждать плоды своих трудов», что обеспечило бы в будущем «устойчивость гражданской жизни и всего государственного порядка». Таковы были мотивы, по которым большинство Особой комиссии считало необходимым сделать «все возможное, чтобы закон послужил к скорейшему уничтожению общины и проведению начал личного землевладения».

Многим в комиссии ограничения думского проекта казались недостаточными: они опасались распродажи крестьянами своих земель и перехода последних в руки представителей других сословий. Отчасти тут сказался традиционный дворянский взгляд на крестьян. «Следует, – полагал А.С. Стишинский, – оберегать крестьян так же, как детей, от всего опасного». Кого-то пугали прецеденты: так, в Галиции в условиях полной свободы отчуждения крестьянских участков за короткий срок, с 1870 по 1880 г., 400 тыс. крестьянских участков были проданы лицам других сословий. Но главное, что стояло за этой заботой о крестьянах, было стремление «обезвредить» Указ 9 ноября 1906 г. «Все поправки, – справедливо заметил Н.П. Балашев, – в корне изменяют Закон 9 ноября, клонятся к уменьшению личных прав, дарованных законом». Большинство Особой комиссии согласилось с думской редакцией ст. 35 и отклонило все поправки к ней, исходя при этом из того, что, во-первых, крестьяне «крепко сидят на земле»; во-вторых, предоставление обществу права преимущественной покупки противоречит основной цели закона и неизбежно стеснит домохозяина при продаже; в-третьих, Крестьянский банк, куда возможен залог, находится под контролем правительства.

С Думой комиссия разошлась лишь в вопросах о доплате за излишки укрепляемой земли, о правах на недра укрепляемых участков и о том, кто в спорных случаях определяет домохозяина. По другим статьям большинство Особой комиссии, отклонив поправки противников законопроекта, согласилось с Государственной думой. Два докладчика (М.В. Красовский – по всему законопроекту, А.С. Стишинский – по отделам, не вызвавшим разногласия) должны были доложить общему собранию Госсовета итоги работы комиссии: особое мнение Я.А. Ушакова, отвергавшего и самую необходимость, и полезность дальнейшего действия Указа 9 ноября 1906 г.; особое мнение трех левых членов, предлагавших отклонить думское дополнение (ст. 1–8 законопроекта) и рассчитывавших «улучшить поправками» ту часть законопроекта, что воспроизводила Указ 9 ноября 1906 г.; мнение меньшинства (8 правых и Д.К. Гевлич высказались за исключение ст. 1–8 и они же, без А.Н. Наумова, полагали необходимым существенно ограничить право отчуждения) и мнение большинства Особой комиссии, одобрившего законопроект Думы «в главных его очертаниях»[286].

Общее собрание рассматривало законопроект с 15 марта по 30 апреля 1910 г. К этому времени в Государственном совете сложилось примерное равенство сил его сторонников и противников. Обусловленная этим напряженность обсуждения усиливалась, по-видимому, еще и правой интригой против П.А. Столыпина. Два дня заняла общая дискуссия, в итоге которой решено было перейти к рассмотрению статей. В ходе ее обнаружилось противостояние по линии правительство – правая группа и блокирование левой группы с правыми. В первый же день обсуждения сразу же после докладов Особой комиссии выступил глава правительства. Заметив, что предыдущие ораторы освободили его от обязанности разъяснять существо и значение Указа 9 ноября 1906 г., так как в Думе, Государственном совете, ученых обществах и прессе по этому поводу «сказано было уже все», П.А. Столыпин сосредоточился на принципиальной стороне вопроса. Он обратил внимание общего собрания прежде всего на обстоятельство, недостаточно, по его мнению, «учитываемое, а, может быть, и нарочито замалчиваемое: горячий отклик населения на Закон 9 ноября, эта пробудившаяся энергия, сила, порыв, это то бурное чувство, с которым почти одна шестая часть… домохозяев общинников перешла уже к личному землевладению». Обратившись далее ко времени и обстоятельствам издания указа, П.А. Столыпин подчеркнул глубокую его обусловленность нуждами социально-экономического развития общества. «Ведь это было довольно смутное время, – напомнил он, – свобода насилия, когда насилие это иные считали возможным уничтожить насилием же, принудительным отчуждением владельческих земель». Изданный в этих условиях указ был, с дворянской правой точки зрения, актом «политической растерянности слабого правительства, которое зря сразу разбросало весь свой балласт: земли удельные, общинный строй – все в жертву гидре революции». С точки же зрения П.А. Столыпина, все обстояло иначе: указ явился результатом продуманного, принципиального отношения к тому, что происходило в то время в России; это было лечение, в основе которого – точный диагноз: «социальная смута вскормила и вспоила нашу революцию»; лечение «коренной болезни», которую одними только политическими мероприятиями не вылечишь, – бедности и невежества крестьянства, его земельного настроения; указом закладывался «фундамент, основание нового социально-экономического крестьянского строя». Напомнив, что правительство «считает совершенно недопустимым» хотя бы в малейшей степени стеснить свободную волю «крестьянства в деле устройства его судьбы, распоряжения его надельной землей», и подчеркнув, что это – «главная коренная мысль» Указа 9 ноября, П.А. Столыпин решительно возразил сторонникам семейной собственности: «Как же воссоздать крепкую сильную Россию и одновременно гасить инициативу, энергию, убивать самодеятельность? …Логика везде одинакова: особое попечение, опека, исключительные права для крестьянина могут только сделать его хронически бессильным и слабым». Столь же принципиально неприемлемым для правительства было и предложение предоставить обществам преимущественное право покупки продаваемых домохозяевами надельных участков. «Глашатаи отвлеченных свобод, – не без сарказма заметил премьер, – не хотят для крестьянина самой примитивной свободы, свободы труда, свободы почина». В думском дополнении к указу П.А. Столыпин не увидел ничего, кроме желания ускорить переход к личной собственности, и возразил лишь против признания участконаследственными тех обществ, в которых не было общих переделов за последние 24 года, полагая, что из-за технической сложности операции «дело не ускорилось бы, а, напротив, затормозилось бы»[287].

Правые приняли условия спора и изложили свое понимание принципиальной стороны проблемы. Д.А. Олсуфьев, попытавшись связать «общей мыслью» поправки меньшинства Особой комиссии, выразил неприятие новой аграрной политики в целом. Прежде всего, его приводили в «смущение» непоследовательность и противоречивость правительства в аграрном вопросе: «Теперь нам говорят, что через семь-восемь трехлетий общины не будет, а тогда (в Манифесте 26 февраля 1903 г.) говорили о ее незыблемости – так, где же правда?» Под сомнение было поставлено и утверждение П.А. Столыпина, что указ подтверждается жизнью: выходцы из общины и закрепление обусловлены вовсе не осознанным интересом, тут «влияет известная смута, господствующая у крестьян в настоящее время, и разные агитации, прямо иной раз предосудительные». В деревне, утверждал он, «по отношению к этому закону, энтузиазма ни у кого нет, а есть какое-то недоумение, что что-то творится», а характер собственности на закрепляемую землю «просто идет в разрез с общим крестьянским правосознанием». На местах, обобщал Д.А. Олсуфьев, идет не созидательный процесс хуторского хозяйства и личной собственности, а происходит успешный процесс разрушения общины. Поэтому «решать так быстро во имя только общей доктрины, подвести крестьян под общее состояние всех других людей в России, во имя общей уравнительной и какой-то… псевдо освободительной доктрины, никоим образом нельзя».

«Коррективы» правых выглядели так: думское дополнение к указу исключить, а оставленную часть исправить в духе Манифеста 26 февраля 1903 г., то есть обеспечить выход из общины отдельным домохозяевам, «но при непременном условии сохранения самой общины». Позицию левой группы в общем собрании изложил А.А. Мануйлов. Позитивная часть выступлений левых членов Государственного совета, как и в Особой комиссии, была лаконичной и неконкретной – они явно предпочитали критику. Обвиняя правительство в «разрухе общины», М.М. Ковалевский приводил пугающие цифры: 48 % надельной земли «с сегодняшнего на завтрашний день» могут оказаться в частной собственности домохозяев. «Господа! – восклицал он – Большей земельной революции мир еще не знал». И тут же утверждал, что «закон даже не создает того, что называют личной, свободной, никем не стесняемой, а потому привлекающей, собственностью», чем вызвал язвительные реплики М.В. Красовского: «Где же грандиозность перемены? …где беспримерная революция в аграрных отношениях, о которой профессор М.М. Ковалевский говорил в первой части своей речи?» Чуть позже, в заседании 19 марта, М.М. Ковалевский так сформулировал программу группы: «Провести в жизнь то правило, которое англичане выражают словами "прочь руки". Предоставьте самим заинтересованным, сообразно обстоятельствам… решать – выйти ли им или остаться в составе мира». Такая позиция левой группы заслужила высокую оценку правых[288].

В Государственном совете С.Ю. Витте был совершенно одинок, ни одна из фракций не хотела принять его в свои ряды, да и сам он не испытывал желания примкнуть к какой-либо группе. К правым членам С.Ю. Витте, так же как и А.Ф. Кони, испытывал чувство презрения, смешанное с жалостью: «Это – люди, сидящие на задней площадке последнего вагона в поезде и любовно смотрящие на уходящие вдаль рельсы, в надежде вернуться по ним назад в то время, как, увлекаемые силой паровоза, они все-таки едут вперед, но только задом»[289]. До января 1914 г. С.Ю. Витте нередко выступал с речами в общем собрании Государственного совета. Когда его фигура, грузная, длинная и неуклюжая, появлялась на трибуне, некоторые из правых членов Совета демонстративно покидали зал заседаний. Но те, кто оставался, слушали его довольно внимательно. С формальной стороны С.Ю. Витте был неважным публичным оратором: говорил длинно и с частыми повторениями; как многие люди, наделенные даром воображения, он не всегда соблюдал последовательность в развитии мысли. Но слушать его было интересно – он говорил всегда строго по делу, высказывал нетривиальные мысли и суждения, приводил остроумные афоризмы, хотя иногда и перевирал цитаты (Уильяму Шекспиру приписывал слова Фридриха Шиллера)[290].

К выступлениям в Государственном совете С.Ю. Витте обычно готовился и, выходя на трибуну, брал с собой подготовленные заметки. Когда ему нужно было заглянуть в бумаги, он надевал очки, после чего, сдвигая их на свой высокий лоб, выглядел очень комично. Закончив выступление, он часто уезжал, не дожидаясь общего перерыва. С.Ю. Витте никогда не участвовал в общем чаепитии. Председатель Государственного совета М.Г. Акимов относился к С.Ю. Витте неприязненно, тревожно ожидая, что он вот-вот перейдет границу дозволенного. М.Г. Акимов не раз обрывал С.Ю. Витте резкими замечаниями и запрещениями говорить на ту или иную тему, на что тот смиренно, но не без яда отвечал: «Слушаюсь!» В перерыве между заседаниями С.Ю. Витте расхаживал по аванзале большими тяжелыми шагами, с мрачным выражением лица. На вопросы редких собеседников отвечал неохотно, явно спеша от них отделаться[291].

Критика С.Ю. Витте по поводу столыпинского законопроекта в известной мере напоминала критические высказывания представителей ученого мира. Он считал, что индивидуальная собственность, которая создается этим законом, не является частной собственностью в подлинном смысле этого слова, то есть в смысле всеобщего гражданского права. С.Ю. Витте говорил по этому поводу: «Речь идет не о разрушении… общины… для водворения вместо нее действительной личной собственности, а речь идет о разрушении общины для создания таких личных крестьянских собственников, которые неизвестны в других цивилизованных странах ни исторически, ни в теории гражданского права». К этому выводу неизбежно приходишь, принимая во внимание все ограничения права собственности на землю крестьянина, выходящего из сельского общества, считал С.Ю. Витте. Ведь все правовые постановления, существовавшие по отношению к наделам, со всеми их невыгодными последствиями оставались в силе и распространялись и на землю этих крестьян. Прежде всего сохранялся запрет использования этой земли для покрытия частных долгов, а это препятствовало возможностям кредита и сельскохозяйственного развития таких земель, тем более, что Крестьянский банк, где новые землевладельцы только и могут получать займы, закладывая свое имущество, был пока недостаточно подготовлен к проведению в жизнь таких сделок. Кроме того, согласно упомянутым постановлениям, новые землевладельцы могли продавать свою землю только людям одного определенного сословия, у которых как раз было мало средств. Наконец, согласно российскому гражданскому праву, землевладельцу принадлежали и недра земли. Новый же закон не давал собственникам права собственности на недра. И еще: во всем, что касалось права наследования, разделения имущества среди членов семьи, разделения между ними доходов, по-прежнему применялось старое крестьянское обычное право, а отнюдь не общегражданское. При этом широко известно, как трудно было в России провести границу между обычным правом и произволом. Наверное, это и дальше так останется, поскольку для крестьян, для этих, так сказать, «полуличных собственников», по-прежнему продолжали существовать «полу-административные судебные установления», установленные, главным образом, ввиду существовавшего общинного быта великорусских губерний[292].

С.Ю. Витте подчеркивал: «Я бы был из числа тех, которые радостно приветствовали такой законопроект, который бы нашему крестьянству, в отношении прав личной собственности, предоставил те права, какими пользуются все полноправные верноподданные государя императора… Но в данном случае нет ничего подобного… Я знаю, – продолжал С.Ю. Витте, – что на все выраженные мною сомнения мне скажут… настоящий законопроект имеет целью обеспечить крестьянский переход от общинного землевладения к личной собственности, а все остальное разрабатывается и будет "потом". Но едва ли это возражение имеет особую силу. Все, что непосредственно касается крестьянской собственности, представляет органическое целое и требует такого же твердого и ясного обеспечения, как и собственность других классов населения… И мне кажется, что… надлежало не ограничиться формулою «назовитесь личными собственниками», но и определить с непререкаемой ясностью, в чем права этой собственности заключаются». Можно с уверенностью сказать, что в этих словах С.Ю. Витте проявилась вся сила его оригинального и реалистического мышления; наверное, в основу его критики легла совершенно правильная идея, что все касающиеся крестьянства проблемы представляют собой единое целое, что необходимо возможно скорее дать крестьянству правовой статус, основанный на целостном начале, то есть исключительно на правовых принципах гражданского строя, и что за первыми законами как можно скорее должны последовать другие, направленные на достижение этой цели[293].

В заключение своего выступления по аграрному законопроекту С.Ю. Витте сказал: «Совершенно сочувствуя водворению личной крестьянской собственности, я, тем не менее, нахожу, что предлагаемый законопроект имеет все шансы принести мало пользы и много путаницы и вреда. Тем не менее, то, что было сделано правительством по ст. 87 в 1906 г. и что уже применяется более трех лет, ныне едва ли можно аннулировать, не пошатнув авторитета власти. Но не следует принимать дополнений, сделанных в этот законопроект впоследствии. Если сравнивать, как это раз было сделано, законопроект со ставкою, то, раз ставка эта поставлена, нечего делать, но все, что может быть сделано, чтобы уменьшить размер этой ставки, которая по самой ее природе содержит в себе риск неизвестности, мне кажется, следует сделать из трезвого и элементарного благоразумия»[294].

А.С. Стишинский, возражая С.Ю. Витте, сказал, что «ни один министр, который бы услыхал такое возражение, что проект, им внесенный на рассмотрение законодательных учреждений, не удовлетворяет всех без исключения потребностей населения, такое возражение правильным признать не мог бы, и полагаю, что и граф Витте, когда он был министром финансов, не стеснился бы указать на неправильность такого возражения, если бы оно было высказано против его предложения». Даже если теоретически могло быть оправданным подождать с изданием Указа от 9 ноября 1906 г. и сразу издать потом ряд законов, взаимно связанных и охватывающих все стороны крестьянской проблемы, практически это оказалось бы невозможным уже потому, что с отменой выкупных платежей 1 января 1907 г. ст. 36 Освободительного закона должна вступить в силу, и теперь встает необходимость или отменить, временно или окончательно, эту статью, или издать Указ, который содержал бы хотя бы самые нужные указания по поводу ее проведения в жизнь. М.В. Красовскому нетрудно оказалось при помощи точных цитат доказать, что выработанные С.Ю. Витте в 1905 г. основы для пересмотра крестьянского законодательства в целом соответствовали по содержанию своему и по включенным в них постановлениям столыпинскому Указу от 9 ноября 1906 г. Свои комментарии он закончил ироническим вопросом: «Почему собственность по проекту графа С.Ю. Витте является полусобственностью по проекту П.А. Столыпина?»[295].

Позднее и сам С.Ю. Витте в Государственном совете рассказал о своей роли в создании Указа от 9 ноября 1906 г.: в начале 1906 г., после отмены выкупных платежей, в Министерстве внутренних дел было образовано совещание под председательством управляющего Земским отделом В.И. Гурко для согласования действующих крестьянских узаконений с высочайшим Манифестом 3 ноября 1905 г. (Манифест этот отменял выкупные платежи). Результаты этого совещания рассматривались в Совете министров, и те меры, которые затем в несколько более широком объеме были приведены в исполнение Указом 9 ноября 1906 г., были представлены С.Ю. Витте, в сопровождении Мемории Совета министров, Государственному совету. В Государственном совете меры эти встретили возражения. Государственный совет отклонил проект 21 голосом против 17, под формальным предлогом, что надо сначала представить его на рассмотрение Думе, которой предстояло открыться. С.Ю. Витте заявил о своей готовности взять обратно проект, который он называл проектом Комиссии В.И. Гурко; несомненно, сделал он это с тяжелым сердцем. Тогда Совет министров постановил созвать новую комиссию, в состав которой должны были войти представители нескольких министерств, так называемую межведомственную комиссию, под председательством главноуправляющего землеустройством и земледелием А.Г. Шикольского; комиссия эта должна была выработать проект общих оснований аграрной реформы. Однако подготовленные комиссией основания после смены министерства в 1906 г. далее использованы не были и попали в архив Государственного совета, где и обнаружил их М.В. Красовский. После того как П.А. Столыпин встал во главе правительства, В.И. Гурко был назначен заместителем министра внутренних дел. С.Ю. Витте по этому поводу выразился следующим образом: «Бывший председатель прежнего совещания, В.И. Гурко, имел удовлетворение, будучи товарищем Министра внутренних дел, увидеть проект его осуществленным… Итак, лицом, которое более всего потрудилось над Законом 9 ноября… был В.И. Гурко»[296].

Также А.С. Стишинский сказал, что при подготовке законопроекта, еще до Указа 9 ноября 1906 г., принимались в соображение как материалы Особого Совещания о потребностях сельскохозяйственной промышленности, так и законопроекты, разработанные Редакционной комиссией при Министерстве внутренних дел. В ответ на это С.Ю. Вит-те заявил, что такого рода утверждения приводят его в недоумение, ибо тут смешиваются две совершенно противоположные вещи: все равно как смешивать огонь и воду[297].

В.И. Гурко в своих воспоминаниях, написанных в эмиграции в Париже, утверждал, что подготовление пересмотра крестьянского законодательства, которое он проводил по велению В.К. Плеве в качестве начальника Крестьянского отдела, послужило основой для столыпинского указа от 9 ноября 1906 г. По мнению В.И. Гурко, это оказалось возможным потому, что он уже тогда, то есть в 1902 г., думал об отмене сельской общины и добился включения в законопроект постановления, согласно которому крестьянин мог выходить из общины и требовать от нее, чтобы его часть надельной земли предоставлена была ему как единый участок. Он утверждал, что тогда обосновал это постановление чисто технически-аграрными соображениями только для того, чтобы не вызывать ненужного и возможно непреодолимого сопротивления этому мероприятию[298].

Аргументация сторонников указа в ходе дискуссии в общем собрании была существенно усилена. Член «центра» В.В. Калачев в подтверждение жизненности указа привел справку: в губерниях северного промышленного района «большинство земств уже ассигновали средства на содействие правильной постановке отрубных крестьянских хозяйств, тем самым признав целесообразность закона». Острая дискуссия в общем собрании развернулась вокруг думского дополнения к Указу 9 ноября 1906 г. и прежде всего ст. 1 законопроекта. Противники, как и в Особой комиссии, находили думское дополнение «бесполезным» в смысле практических результатов и «вредным» с точки зрения «правильно понимаемых целей землеустройства». Юридическая конструкция его представлялась им несостоятельной. Признавая бедственное положение крестьянства, они не считали общину его причиной, и вообще полагали, что «центр тяжести аграрной политики лежит не в вопросе о формах землевладения, а в вопросе о способах содействия агрикультурному процессу». Правительству советовали не спешить, ибо процесс выдела в хутора и отруба сильно отставал от процесса укрепления. Было и более откровенное заявление о желании «сохранить то, что вы намереваетесь упразднить». При этом они пугали пролетаризацией и неизбежной в связи с ней классовой борьбой, «которая может повести, в конечном исходе, к диктатуре большинства крестьянских рабочих».

Сторонники сделали акцент на несомненные, на их взгляд, выгоды от указа для массы сельского населения. Этой мерой, говорил М.В. Красовский, внедряется в огромную массу крестьянства «спасительное понятие о собственности». Спасительное в психологическом отношении: крестьянин, становясь собственником, приобретает «твердое сознание незыблемости права на свою землю», сознание своей прочности на земле, сознание своего дела, у него формируется уважение к чужой собственности – этим закладывается возможность перехода крестьянства «из прежнего архаического порядка коллективизма и бесправия» к свободной гражданской жизни. Спасительное – в экономическом: у крестьянина устанавливается «любовная связь» с землей, последняя становится благом, достоянием, которым следует дорожить для себя и потомков, а сам крестьянин – хозяином, а не временным пользователем – хищником; будет сокращаться чересполосица, так как у подворников сильнее стремление к разверстанию и они лучше и быстрее с этим справляются; личный интерес станет «движущей силой» народного прогресса.

Важность вопроса и близкое к равновесию соотношение сил сторонников и противников новой аграрной политики в общем собрании побудили главу правительства снова принять участие в прениях. В частности, П.А. Столыпин сказал: «Пока к земле не будет приложен труд самого высокого качества, труд свободный, а не принудительный, земля наша не будет в состоянии выдержать соревнование с землей наших соседей». Поэтому в основу аграрной политики оно положило расчет: «способности и воля разумнейших и сильнейших свободно проявят себя, проявят во всю ширину народной самодеятельности русского народного духа», если не будут ничем стеснены; отсюда и задача Указа 9 ноября 1906 г. – «снять путы, связывавшие до настоящего времени свободную волю крестьян». Семейная собственность, как и общинная, противоречит основной мысли, «самому принципу Закона 9 ноября». Поэтому правительство «решительно высказывается против установления каких-либо новых писаных норм в определении понятия крестьянской семейной собственности».

Вместе с тем П.А. Столыпин подчеркнул, что правительство отдает отчет в новизне и сложности предпринятого и сопутствующих ему опасностях и поэтому действует «с величайшей осторожностью»: оно сохранило правила, ограждающие сохранность надельной земли в руках крестьянства; Указ 9 ноября сохраняет обычай «в порядке завещательном и в порядке наследственном» и этим гарантирует права сыновей; указ признает боковых родственников совладельцами надельной земли, а это ограждает их от произвола домохозяина; ст. 51 законопроекта Думы воспрещает скупку в одни руки в одном уезде более шести указанных наделов; Указ 5 октября 1906 г. делает возможным семейные разделы по приговорам сельских сходов без согласия домохозяев-отцов; МВД разработало закон об упрощенных опеках над расточителями, что защищает семейство об обезземеливания вследствие пьянства или распутства домохозяина. Но все это, «не нарушая самой природы надельной земли» как фонда, обеспечивающего крестьянство, дает возможность «использовать землю приложением к ней свободного труда лучших крестьянских сил». По этим же «принципиальным соображениям» правительство, говорил П.А. Столыпин, «не может присоединиться» к поправкам: «при продаже, при залоге или отчуждении участка» должна свободно проявляться единоличная воля домохозяина[299].

Таким образом, по мнению сторонников думского дополнения, ускоренное и насильственное уничтожение общины было необходимо, учитывая современное положение России, и еще более – с учетом нужд ее будущего развития: «Россия вовлечена в мировой товарооборот и лишь при подъеме платежных сил крестьянской массы можно будет достигнуть широкого удовлетворения тех культурных потребностей, которые с настоятельной нуждой требуют скорого разрешения». Дискуссия длилась четыре дня, но исход ее оставался неясен. Определенно повлияло на решение общего собрания настроение в Думе. 22 марта 1910 г. 103 голосами против 75 оно исключило из состава ст. 1 упоминание о тех обществах, в которых не было переделов в течении 24 лет. Та же часть ст. 1, где речь шла об обществах, в которых не было общих переделов со времени наделения их землей, была принята 90 голосами против 88[300].

Борьбу за «обезвреживание» Указа 9 ноября 1906 г. правые проиграли. Наиболее импульсивные из них пытались продолжать ее за стенами Мариинского дворца. И.А. Гофштеттер призывал добиться издания именного указа «о приостановлении действия столь опасного по своему влиянию явно разрушительного закона». Епископ Гермоген пытался воздействовать через Г.Е. Распутина. Другие, более трезвомыслящие, понимали невозможность попятного движения. Глубокое чувство безысходности охватывало правых оппонентов П.А. Столыпина: за переходом крестьян к личной собственности на землю маячило предоставление им экономического и политического равноправия, а в итоге – появление новой демократической силы как основного элемента общественной и политической жизни страны. Единственное, что оставалось делать представителям правого лагеря, – это тормозить по мере сил реализацию реформы и мешать правительству использовать ее в политических целях[301].

Реформа 20 февраля 1906 г. предопределила весьма консервативный состав Государственного совета. Хотя на первых порах соотношение сил образовавшихся в нем политических групп свидетельствовало о явном преобладании его либерально-монархического крыла. Это предопределило как оппозицию Государственного совета правительству И.Л. Горемыкина, так и его роль «легкого тормоза» по отношению к Государственной думе с началом премьерства П.А. Столыпина. Группа центра, будучи «в полном подчинении у правительства», могла корректировать и кадетско-октябристское большинство Думы, и право-октябристское. Такое соотношение сил в Государственном совете позволяло правительству П.А. Столыпина решать задачи как по окончательному подавлению только что побежденной революции, так и по предотвращению революции в будущем. Эта возможность эволюции политического строя империи, сохранявшаяся до 1910 г., создавалась в большей мере выборными членами Государственного совета. Но с 1907 г. произошло достаточно быстрое его поправение. Особенно это было характерно для назначенной его части: удельный вес входящих в группу центра снижался, численность же правых росла, и уже к 1910 г. они составляли более половины назначенных. Это было прямым следствием политики Николая II, взявшего курс на отказ от провозглашенной его правительством программы либеральных преобразований. В то же время правила и выборная половина Государственного совета, отражая «отрезвление» поместного дворянства: с успехами политики «успокоения» проходил страх, а вместе с ним и желание поступаться чем-либо в пользу «мужика».

В этих условиях Указ 9 ноября 1906 г. натолкнулся в Государственном совете на упорное сопротивление правой группы. Он оказался неприемлемым по своей буржуазной сущности, по своей органической связи с «новым строем», своими неизбежными социально-политическими последствиями. Против указа выступила и левая группа: для нее приоритетной была «реформа общегражданского характера», а столыпинская аграрная реформа лишь отодвигала ее, делая все более проблематичной. Хотя правая группа весной 1910 г. еще не составляла большинства, а необратимость начатого процесса земельного переустройства осознавали и противники указа, для одобрения его в Мариинский дворец для баллотировки пришлось явиться всем министрам-членам Государственного совета во главе с П.А. Столыпиным. Что же касается политических реформ из программы П.А. Столыпина, то рассматривались они в Государственном совете при очевидном преобладании правых, а негативное к ним отношение последних определялось нежеланием правого крыла третьеиюньского блока поступаться и малой толикой своего положения и привилегий, а также законодательно закреплять перемены, обусловленные революцией 1905–1907 гг. Таким образом, сложившееся правое большинство парализовало реформаторскую деятельность и Думы, и правительства, превращая Государственный совет в «гибельную запруду» для либеральных реформ.