8 июля 1906 г. I Государственная дума была распущена Николаем II. П.А. Столыпин заменил И.Л. Горемыкина на посту председателя Совета министров с сохранением должности министра внутренних дел. По свидетельству С.Ю. Витте, это произошло так: «Одновременно с роспуском Государственной Думы последовало и увольнение Горемыкина и назначение на его место Столыпина. Увольнение Горемыкина было для него неожиданно. Государь император, согласившись распустить Думу и подписав указ, затем объявил Горемыкину, что он его освобождает от поста председателя Совета, что для него, Горемыкина, было совершенно неожиданно. Он не без основания приписывал такое решение его величества, с одной стороны, интриге Столыпина, а с другой стороны – воздействию Трепова. Трепов, который сам выдвинул Горемыкина, как председателя Совета, с ним не уживался. Трепов полагал, что, если будет назначен Горемыкин, то Горемыкин будет во всем его слушаться, а поэтому он и рекомендовал Горемыкина. Вероятно, Горемыкин во многом и слушался Трепова, но постольку, поскольку это послушание должно было переменить натуру Горемыкина, это было невозможно. Горемыкин любил покой и отдохновение, поэтому он мало являлся в Государственную Думу, выступал в Думе только несколько раз и то с декларациями, заранее написанными и такими, которые могли только раздражать Думу. Трепов находил это недостаточным, он указывал Горемыкину, что Горемыкин должен принимать деятельное участие в дебатах Думы, не спускать Государственной Думе и против каждого ее решения представлять возражения. Это было совсем не в характере Горемыкина. Горемыкин по натуре – манфишист. Вследствие этого, как мне рассказывал Горемыкин, Трепов составил вроде инструкции Горемыкину, как он должен поступать в отношении Думы, в каких случаях он должен являться и как должен воздействовать на Думу. Эта инструкция, с резолюцией государя, что он находит ее правильной, была передана его величеством Горемыкину как бы для руководства. Это окончательно охладило Горемыкина к Трепову, а с другой стороны, и Трепова к Горемыкину. Поэтому, надо думать, уходу Горемыкина, для него совершенно неожиданному, содействовал также и Трепов. Вероятно, Трепов докладывал, что для того, чтобы собрать новую Думу, более спокойную, необходимо, чтобы министерство было составлено из людей марки более либеральной, а потому такие лица, как Горемыкин, Стишинский – главноуправляющий земледелия, князь Ширинский-Шахматов – обер-прокурор Святейшего Синода, должны уйти и быть заменены лицами более либеральной марки. В то время Столыпин крайне либеральничал: он говорил в Думе весьма либеральные речи, давал всевозможные обещания. Он проповедывал и полную веротерпимость и обещал уничтожение всяких исключительных положений, существовавших и поныне существующих для крестьян, и расширение образования, и различные блага инородцам и т. д. Вот Трепов и думал, и не без основания, втереть очки российским избирателям и при помощи такого либерала, как Столыпин, получить более консервативную Думу, сравнительно с I Государственной Думой»[429].

Следует отметить, что министерская система существовала в России до начала ХХ в. почти 100 лет. Предшествующая министерствам система созданных Петром I коллегий, сменивших, в свою очередь, приказы Московской Руси, ознаменовала собой отказ от феодального принципа управления на основе личного поручения и смешения отраслевого управления с территориальным, устранение параллелизма в деятельности, нечеткости функций. При отсутствии системы отраслевых местных органов управления (ведомств) громоздкость коллегиального принципа принятия решений и общее несовершенство разделения функций управления привели к кризису коллежской системы. А в результате губернской реформы Екатерины II в 1775 г. большинство коллегий было упразднено. Основные функции отраслевого управления (кроме заведования иностранными делами, армией и флотом) перешли к наместникам (генерал-губернаторам) и гражданским губернаторам. Центральным объединяющим началом в управлении оставался лишь генерал-прокурор Сената, ежедневно докладывавший императрице по всем делам внутреннего управления, финансов и юстиции. Восстановление коллегий при Павле I и попытки преобразования органов центрального управления на принципах единоначалия (в 1797 г. была введена должность министра уделов, в 1800 г. – министра коммерции, но соответствующие министерства не были созданы) были непоследовательны и в целом мало успешны. Все это сделало преобразование системы центральных государственных учреждений насущным и необходимым. Сыграл свою роль и пример создания эффективной системы центрального управления, установленной во Франции в годы консульства, а затем империи Наполеона[430].

8 сентября 1802 г. манифестом Александра I было учреждено 8 министерств – военно-сухопутных сил, военно-морских сил, иностранных дел, внутренних дел, коммерции, финансов, народного просвещения и юстиции. Создание министерств и объединяющего их высшего административного органа – Комитета министров, формирование системы ведомств означало решительный шаг по пути модернизации государственной машины Российской империи. Но в 1802 г. было лишь провозглашено создание министерств и назначены первые министры. Аппарат новых центральных учреждений и систему их взаимодействия с местными учреждениями еще предстояло создать. Решающую роль в формировании министерской системы сыграл М.М. Сперанский, по плану которого 17 августа 1810 г. был принят закон «О разделении государственных дел по министерствам», а 25 июня 1811 г. утверждено «Общее учреждение министерств», ставшее законодательной основой для регламентации внутреннего устройства и порядка деятельности министерств на многие десятилетия вперед.

Каждое министерство получило следующую структуру: во главе министерства стоял министр с товарищем (то есть заместителем), при министре имелись канцелярия и совет. Рабочий аппарат министерств состоял из департаментов, которые делились на отделения, а отделения на столы. В основу организации каждого министерства был положен принцип единоначалия. Одновременно были провозглашены подчинение министров действовавшим законам и их ответственность за успешность деятельности вверенного им ведомства. Министерская система базировалась на вертикальном подчинении главе каждого ведомства системы местных отраслевых учреждений. Эти учреждения подчинялись министерству (или главному управлению на правах министерства) в административном отношении и были обязаны регулярной отчетностью. Все «места и лица», подчиненные министру, должны были исполнять его предписания «с точностью и беспрекословно». Назначения и увольнения, чинопроизводство, награды и назначение пенсий всех должностных лиц данного ведомства зависели от министра. Служащие каждого ведомства отличались особой формой мундира, а также некоторыми особенностями порядка чинопроизводства и пенсионного обеспечения. Все должности образующих данное ведомство учреждений были расписаны по классам[431].

Наряду с первыми восемью министерствами в 1809 г. было учреждено Главное управление водяных и сухопутных сообщений (с 1810 г. – Главное управление путей сообщения, с 1832 г. – Главное управление путей сообщения и публичных зданий). Законами 25 июля и 17 августа 1810 г. были более четко определены функции Министерств финансов и внутренних дел. Из МВД были выделены Министерство полиции и Главное управление духовных дел иностранных исповеданий (в 1819 г. и, соответственно, в 1832 г. они вновь вошли в Министерство внутренних дел). Тогда же было ликвидировано Министерство коммерции и его функции были переданы в Министерство финансов. В 1811 г. было образовано Главное управление ревизии государственных счетов, а в 1836 г. его реорганизовали в Государственный контроль. В дальнейшем были образованы: Министерство императорского двора и уделов (в 1826 г.), и Министерство государственных имуществ (в 1837 г.), в 1894–1905 гг. – Министерство земледелия и государственных имуществ. В 1865 г. Главное управление путей сообщения и публичных зданий было преобразовано в Министерство путей сообщения. В 1865– 1868 гг. и 1880–1881 гг. существовало самостоятельное Министерство почт и телеграфов, но затем оно окончательно вошло в состав МВД. С 1902 по 1905 г. существовало также самостоятельное Главное управление торгового мореплавания и портов, вошедшее впоследствии в состав новообразованного Министерства торговли и промышленности.

Совет министров возник в процессе подготовки либеральных реформ 60–70-х гг. XIX в. Александр II не ограничивался Комитетом министров, где рассматривалась масса дел текущей политики, с 1857 г. он созывал совещания министров, управляющих главными комитетами, председателей Госсовета и Комитета министров, других приближенных должностных лиц. Совещания проводились по воле императора, нерегулярно, не имели плана, официального статуса, хотя обсуждали концепции, проекты реформ, работу специальных комиссий, другие общегосударственные вопросы. В результате этого была выявлена целесообразность дополнить дореформенные высшие органы управления новыми. Указом 12 ноября 1861 г. учрежден Совет министров, наделенный статусом высшего при императоре органа, под его председательством для решения вопросов общегосударственного значения. Александр II созывал, проводил его заседания, вносил вопросы на рассмотрение. В состав его вошли высокие должностные лица: Главноуправляющие, председатели Комитета министров и Государственного Совета, другие близкие царю официальные лица. Совет министров рассматривал внесенные Александром II материалы, заключения комиссий, комитетов, других учреждений, разрабатывавших проекты реформ, а также доклады, отчеты министров, их «всеподданнейшие» предложения по реорганизации ведомств. На 150 заседаниях за 1,5 года было рассмотрено более 300 крупных вопросов. Согласованные решения получали после утверждения императором законную силу «высочайших повелений», дополняли, конкретизировали законы. Работа нового органа частично способствовала улучшению координации министерств, ведомств в решении межминистерских, общих вопросов государственного управления, что сказалось положительно на развертывании реформаторской практики. Но Совет министров действовал нерегулярно и нерегламентированно, выполнял роль полуофициальных совещаний при императоре. Детище Александра II созывалось Александром III лишь дважды и прекратило существование в 1882 г.[432]

Проведенная на основании именного указа 19 октября 1905 г. реформа Совета министров заметно изменила его положение в аппарате власти самодержавия. Являвшийся ранее весьма редко собиравшимся императором совещательным учреждением, чья деятельность в значительно большей степени зависела от сиюминутных распоряжений монарха, чем от закона, Совет отныне стал самостоятельным, юридически обособленным от императора, постоянным высшим органом государственного управления. Царь теперь должен был руководить работой основных звеньев бюрократического механизма, то есть отдельных ведомств, преимущественно не напрямую, как прежде, а через Совет. Последний, напоминая многими чертами Кабинеты министров в конституционных государствах, вплоть до Февральской революции 1917 г. официально считался и фактически являлся правительством страны органом, отвечавшим перед носителем верховной власти за правильный ход государственного управления. Преобразованный Совет нередко именовался объединенным правительством, что подчеркивало его значение как учреждения, призванного непосредственно координировать и направлять в общее русло деятельность различных (в первую очередь центральных) административных структур и покончить с застарелым недугом российской имперской государственности – ведомственным сепаратизмом[433].

Одним из важнейших результатов реформы Совета министров являлось создание впервые в истории российской государственности института главы правительства председателя Совета министров. Он был призван играть роль, во многом сходную с той, которую играли премьер-министры в странах с конституционными режимами. Как известно, вопрос об учреждении в России в какой-либо форме поста премьера неоднократно поднимался еще в ХIХ в. Соответствующие предложения тогда осуществления не получили. «Учреждения первого министра я никогда не допущу», – заметил Александр II[434]. Ненужным и нежелательным считали институт премьера, в сущности, все российские цари. Учреждение должности главы правительства, несомненно, означало бы делегирование ему некоторых принадлежавших ранее исключительно монарху полномочий в сфере непосредственного руководства работой центральных звеньев бюрократического аппарата.

К созданию в России кабинета, руководимого премьером, подтолкнул в итоге возвещенный актами 6 августа 1905 г. созыв Государственной Думы. Как свидетельствовал опыт эволюции европейских государств, в процессе утверждения парламентаризма «монарх уже для того, чтобы чисто формально оставаться вне партийной борьбы и партийных нападок, нуждался в особой личности, прикрывающей его, то есть держащей ответ перед парламентом, ведущий переговоры с партиями»[435]. Конечно, от своего имени председатель Совета министров не мог давать главам ведомств каких-либо указаний. Этим правом попрежнему обладал только император. Однако и от своего председателя члены кабинета в известном смысле все же зависели. Именно премьер докладывал царю обсуждавшиеся в Совете дела, если они требовали для своего решения санкции монарха, а также вообще все те, по которым «в Совете министров не состоялось единогласного заключения». Председатель Совета имел право обращаться к «начальникам отдельных ведомств и частей управления с требованиями о доставлении ему необходимых сведений и объяснений». При известных обстоятельствах санкция председателя могла заменять решение кабинета как коллективного органа. Так, начальники ведомств обязаны были информировать премьера «о всех выдающихся, происходящих в государственной жизни событиях и вызванных ими мерах и распоряжениях, каковые меры и распоряжения» выносились далее на обсуждение Совета, если это признавал нужным глава правительства. Равным образом и имеющие общее значение всеподданнейшие доклады министров и главноуправляющих по ознакомлению с этими документами премьера могли не только предлагаться далее на рассмотрение Совета, но и «по соглашению его (премьера) с подлежащим министром или главноуправляющим отдельной частью докладываться сими последними непосредственно государю при том, в случае необходимости, в присутствии председателя Совета министров». На особом положении, впрочем, находились министры: военной, морской, иностранных дел и императорского двора, пользовавшиеся в своих отношениях к председателю Совета министров значительной самостоятельностью. Назначение тех или иных лиц на министерские должности являлось и после реформы Совета министров прерогативой короны. Однако премьер имел право представлять царю рекомендации по поводу замещения соответствующих постов за исключением постов министров военного, морского и императорского двора[436]. Председателю Совета подчинялась Канцелярия Совета министров. В сущности, она являлась тем инструментом, с помощью которого премьер руководил работой кабинета. Канцелярии высших государственных учреждений традиционно играли весьма важную роль в системе управления империи. Собирая и обрабатывая необходимую для принятия решений информацию, готовя проекты этих решений и т. п., канцелярии оказывали ощутимое влияние на деятельность тех структур, чьи делопроизводственные нужды они обслуживали[437].

Превращение П.А. Столыпина в премьера на фоне роспуска Думы не стало триумфальным политическим взлетом. Недоверие к власти со стороны общественности переносилось, естественно, и на его фигуру. «Вера наша без дел со стороны графа Витте оказалась мертва, но и дела П.А. Столыпина не будут ли мертвы без нашей веры?» – задавались риторические вопросы либеральной печатью. Перспективы деятельности правительства под руководством П.А. Столыпина представлялись достаточно пессимистичными. «Каковы же могут быть у страны при торжестве воззрений господина Столыпина надежды на будущее? Если и впредь, невзирая на политический смысл народа, Думу будут распускать всякий раз, как в ней найдутся "нежелательные", "опасные элементы"[438].

Возобновленные П.А. Столыпиным после роспуска Думы попытки привлечь в правительство умеренных либеральных деятелей не увенчались успехом. Встретившись 15 июля 1906 г. с приглашенными из Москвы Д.Н. Шиповым и князем Г.Е. Львовым (будущим премьером первого состава Временного правительства в марте–апреле 1917 г.), он убедился в неприятии ими факта роспуска представительства (пусть и не вызвавшего волнений и репрессий). Более того, отказываясь теперь лично от возможности участия в «коалиционном» правительстве, они выставили требование, чтобы семь из тринадцати министров (помимо премьер-министра) были «призваны из общества» и «сплочены единством политической программы». Хотя, как подчеркивали либеральные деятели в письме премьеру, по итогам встречи «главою кабинета должны быть вы, ибо назначение нового главы явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти». От нового правительства они требовали обращения к стране с правительственным сообщением, четко объявляющим о поставленных кабинетом задачах и информирующим о готовящихся к внесению в новую Думу важнейших законопроектах: «Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отношении представляется нам губительной». В целом же настрой Д.Н. Шипова и его единомышленников после роспуска Думы оставался неутешительным: «Была утеряна последняя надежда на возможность осознания единения государственной власти с обществом, на честное осуществление свобод, дарованных Манифестом 17-го октября, и на мирный переход к обещанному стране новому государственному строю»[439].

Отказались от участия в правительстве также Н.Н. Львов и лидер партии октябристов А.И. Гучков, настаивавшие на принципе вступления в кабинет «целой группы лиц с какой-то программой». Перед тем как они были приняты Николаем II, П.А. Столыпин предупреждал о неприемлемости для государя этой идеи, о том, что в России не может быть речи о парламентском режиме, ограничение же власти монарха зависит только от его воли[440]. Примечательно, что не удались и переговоры о вхождении в правительство выдающегося юриста А.Ф. Кони. За приглашение в правительство более широкого круга известных общественных деятелей и ученых, в том числе и А.Ф. Кони, ратовал А.И. Гучков: «Он (Столыпин) стал поддаваться. У меня было впечатление, что он готов идти на расширенный состав, но сверху не получил согласия… Я назвал такие имена, как Кони, человек, который с восторгом был бы принят и общественным мнением, и судебным персоналом. Водворение у нас не только правосудия, но и человека, который являлся бы гарантией бескорыстного укрепления правосудия, – это произвело бы сильнейшее впечатление. Он только говорил „я подумаю“ – значит, должен был просить согласия. Потом выяснилось, что он получил согласие на Кони, но было нелегко, потому что придворные круги припомнили ему председательствование в окружном суде по делу Засулич»[441].

Провал попыток добиться вхождения в правительство знаковых общественных фигур (речь не шла уже о «коалиции») стал, безусловно, негативным фактором для П.А. Столыпина с самого начала его карьеры премьера. В либеральной печати это увязывалось с отсутствием у него в первые недели развернутой программы. «Во всяком случае, конечно, ни один истинно общественный деятель не согласился принять формулу, которую до сих пор поддерживал в своих выступлениях г. Столыпин: "прежде успокоение, потом – перемены". Эта лукавая игра словами… находится в прямом противоречии с честным прямодушием, которого вправе требовать общество от каждого из деятелей»[442]. После окончательной неудачи с приглашением в правительство Г.Е. Львова и А.И. Гучкова журналисты писали с явным сарказмом: «Министерство господина Столыпина во всяком случае исполнено большой решимости – взять на свои плечи гигантскую теорему о спасении России без общественных деятелей»[443]. Сформированное в итоге из представителей бюрократии правительство с иронией называли «кабинетом джентльменов» (а самого Столыпина – «премьером-джентльменом»). «Никогда еще Россия не имела такого молодого и красивого министерства, как нынешнее, дополненное вчера тремя – не касаясь их политических и общественных взглядов – чрезвычайно приятными в личных отношениях и корректно-изящными людьми. С премьером П.А. Столыпиным, В.Н. Коковцовым и И.Г. Щегловитовым образовалась бы настоящая ложа «министров-джентльменов» в Государственной думе, если бы последняя существовала бы и не была распущена П.А. Столыпиным. К тому же все шесть умеют говорить, и прения в Думе представляли бы значительный, так сказать, – даже литературный интерес, если бы только Дума не была распущена»[444].

П.А. Столыпин, впрочем, исчерпав все возможности «украсить» кабинет кем-либо из популярных общественных деятелей, ощутил, очевидно, относительно большую свободу рук (учитывая и так постоянную «нагрузку» от влияния «темных сил»). Прежде всего, под началом П.А. Столыпина была развернута энергичная деятельность по подготовке законопроектов – прискорбный опыт правительства И.Л. Горемыки-на, не снабдившего I Думу материалами для содержательной работы, повторять не планировалось. Как вспоминал В.А. Маклаков, уже в начале работы II Думы депутаты столкнулись с изобилием законопроектов: «В первый же день их было внесено 65; в другие дни бывало и больше; так, 31 марта было 150»[445]. Приоритетные же законопроекты, составлявшие основу «программы П.А. Столыпина», премьер и не собирался откладывать до созыва Думы, с длительным и, скорее всего, предсказуемо неудачным исходом их рассмотрения. Он проводил законопроекты по ст. 87 Основных законов – посредством указов Николая II.

К лету 1906 г. революционное движение уже шло по нисходящей, сломленное, по словам С.Е. Крыжановского, «энергией Дурново». Однако полностью революция не была подавлена. Так, под самым Санкт-Петербургом в Свеаборге и Кронштадте начались военные восстания. Они явились последним звеном в цепи революционных выступлений в армии и на флоте. Гарнизоны этих военных крепостей, расположенных на Балтике, находились под сильным влиянием эсеров и большевиков. По воспоминаниям мичмана Н.Н. Крыжановского: «В 1906 г. флота в Балтийском море практически не существовало. Было несколько судов учебного значения. Началось формирование отряда судов, назначенных для плавания с корабельными гардемаринами и минной дивизии. Туда посылались офицеры, возвращавшиеся с войны. Остальные суда, в том числе и суда учебно-артиллерийского отряда, к которому принадлежал крейсер "Память Азова", комплектовались молодыми мичманами и дотягивающими до пенсии капитанами. Настоящего офицерского личного состава еще не было. Большинство офицеров флота только что сложило свои головы в русско-японской войне»[446]. Ему вторил Г.К. Граф: «Увы, печальную картину представлял… Балтийский флот. Гавани пустовали. В его составе оставалось только несколько боевых кораблей, среди которых самым современным был броненосец „Слава“. Остальные еще не вернулись из иностранных портов, где были интернированы в период войны. Крейсеры „Россия“, „Громобой“, „Богатырь“ и „Алмаз“ находились в пути из Владивостока в Кронштадт»[447].

III Съезд Российской социал-демократической рабочей партии, состоявшийся в апреле–мае 1905 г., предложил всем партийным организациям «принять самые энергичные меры к вооружению пролетариата, а также к выработке плана вооруженного восстания и непосредственного руководства таковым». Большая роль в будущем восстании отводилась Балтийскому флоту. Большевики развернули широкую работу в войсках, в результате чего число военных организаций с 27 выросло до 50 к 1906 г. Военные организации наладили массовое издание и распространение нелегальной литературы для армии. Большим влиянием среди матросов и солдат пользовалась большевистская газета «Казарма». Ее номера более чем наполовину состояли из писем и корреспонденций солдат и матросов.

Проводить революционную работу на территории Финляндии было значительно легче, чем в России, здесь не было русской полиции. Финляндию в 1905–1907 гг. называли «красным тылом революции». Такая характеристика вполне справедлива: действительно, не только в годы первой русской революции, но и на протяжении всего периода с конца XIX в. до начала ХХ в. территория Великого княжества Финляндского служила базой для русских революционных групп социал-демократического и (в меньшей степени) народнического направления. Здесь революционеры скрывались от преследований на территории коренной России, здесь же они проводили свои совещания и конференции, издавали нелегальную литературу, хранили оружие и занимались другими видами деятельности в относительной безопасности, чувствуя себя гораздо более вольготно, чем собственно в России. Активность русских революционеров в Финляндии развивалась зачастую при явном попустительстве местных властей: должностные лица Великого княжества не только сквозь пальцы смотрели на их действия, но подчас даже оказывали им содействие, скрывая от русских полицейских и жандармских властей информацию о нахождении и деятельности революционеров на финской территории или предупреждая последних о грозившей им опасности[448].

Такое парадоксальное на первый взгляд положение было связано с усилением недовольства политикой имперского правительства и ростом сепаратистских настроений в Финляндии. Финляндские власти ревниво относились к попыткам русской полиции пресекать активность революционных групп на территории Великого княжества, усматривая в этом вмешательство в пределы их компетенции. Финские же оппозиционные организации различной направленности – от Красной гвардии до националистической Партии активного сопротивления – непосредственно сотрудничали с русскими революционерами. Последние, выступая против царского режима, оказывались естественными, хотя и временными, союзниками сторонников финской независимости: срабатывал принцип «Враг моего врага – мой друг»[449].

Единение финской и российской оппозиции было продемонстрировано во время массовой демонстрации и митинга в Гельсингфорсе (впоследствии – Хельсинки) 21 мая 1906 г., организованных Красной гвардией и социал-демократическими группами. В демонстрации участвовали представители русских, эстонских и латышских социал-демократов. В числе выступавших на митинге были двое русских ораторов, представившихся депутатами Государственной Думы. Они обратились к собравшимся с посланием от Думы следующего содержания: «Между Государственной Думой и Государственным Советом идет страшный разлад, и потому, как полагают, Дума будет скоро распущена. Затем вспыхнет всеобщая революция, во время которой Финляндия должна организовать весь народ и помочь русским революционерам свергнуть царя с престола». Министерство внутренних дел располагало агентурными данными о том, что некоторые члены Думы предполагали, в случае если Дума будет распущена или депутаты разъедутся на летние каникулы, отправиться в Финляндию и здесь продолжать заседания[450]. Как известно, именно так и произошло: 9 июля, после роспуска I Думы, многие ее депутаты отправились в Выборг. Всю ночь в выборгской гостинице «Бельведер» продолжалось заседание, и на следующий день было принято знаменитое «Выборгское воззвание»[451].

В дни октябрьской стачки 1905 г. рабочие Гельсингфорса создали отряды Красной гвардии. Эти отряды существовали вполне легально. К лету 1906 г. Красная гвардия насчитывала до 20–30 тыс. человек, правда, вооружена из них была только часть. В русских войсках, дислоцированных на территории Финляндии большевиками, была создана Финляндская большевистская военная организация, которая подчинялась ЦК РСДРП. Важным центром ее работы была Свеаборгская крепость, здесь позиции большевиков были наиболее сильные. Свеаборгская крепость располагалась на 13 островах и закрывала вход в Гельсингфорс. Главные форты крепости находились на островах – Михайловском, Александровском и Артиллерийском. Центральная крепость и комендатура располагались на Комендантском острове. В 1906 г. в крепости было расквартировано 6 тыс. солдат. В самом Гельсингфорсе стояли 2 батальона 2-го финского стрелкового порта. На полуострове Скатуден (в районе города) находился военный порт и 20-й флотский экипаж. Все эти войска были охвачены революционной пропагандой.

К весне 1906 г. был подготовлен план восстания. Большая роль в нем отводилась Свеаборгу и Кронштадту. По плану восстания предполагалось захватить Свеаборг и Кронштадт, к которым должен был присоединиться Балтийский флот. Это стало бы сигналом к всероссийской стачке и восстанию в Санкт-Петербурге. После того как план восстания стал известен царской охранке, власти поспешили рассредоточить флот по Финскому и Рижскому заливам. Экипажи кораблей были вычищены от «смутьянов», списанных на берег и арестованных матросов заменили гардемаринами и офицерами. Тем самым флот был нейтрализован для восстания. А на него возлагались основные надежды. Как отмечалось в одной из большевистских листовок: «Наша тактика была: готовиться, организовываться и ждать общего движения, тактика эсеров – начинать, а за нами, мол, не отступят и остальные… Все свое дело они вели как заговорщики, рассчитывая на то, что самое важное в этом деле – тайна, внезапность нападения. Мы же полагали, что если уж идти на восстание, то надо придать ему массовый характер, надо подготовить настроение на митингах и массовках и в решительный момент вызвать на улицу многотысячную толпу рабочих»[452].

Правительство, осведомленное через Департамент полиции о готовящихся выступлениях, приняло еще летом 1906 г. ряд предупредительных мер. 3 июня 1906 г. П.А. Столыпин доносил царю: «Получены агентурные сведения, что в морских и сухопутных войсках кронштадтского гарнизона решено приступить к забастовке на экономической почве, а затем предъявить требования политического характера и перейти к вооруженному восстанию в самом непродолжительном времени». Этот доклад и явился причиной того, что 4 июня в Кронштадт экстренно прибыли гвардейская пехота, 2 батареи и 22 пулемета. Командование всем гарнизоном Кронштадта, как сухопутным, так и морским, принял генерал-адьютант Данилов. Через 3 дня значительная часть войск ушла, так как «было установлено, что никаких данных для предположений о немедленном восстании не имеется». Затем в Кронштадт прибыл другой генерал – Зарубаев, который, пробыв 10 дней, также нашел, что войско и флотские экипажи спокойны, «особенным же внутренним порядком отличается часть инженерных войск, саперная и минная роты». Город в эти дни представлял собой военный лагерь: по улицам двигались усиленные военные патрули, везде стояли полицейские посты, дом коменданта крепости был огражден барьером с установленными за ним пулеметами. Самым экстренным порядком разгружались все боевые склады и разоружались некоторые части. Комендант крепости еще в мае 1906 г. в связи с неблагонадежностью матросов поставил перед главным командиром Кронштадтского порта вопрос о разоружении морских команд. Одновременно с этим штаб Кронштадтского порта дал распоряжение не разводить на судах паров без разрешения начальников отрядов и командиров, причем была дана директива – в случае нарушения этого приказа или сопротивления «немедленно принять самые решительные меры, включительно до потопления неповинующегося судна». На кораблях в самом незначительном количестве оставались десантные пушки и пулеметы. Наряду с этим в Кронштадте шли усиленные аресты: была арестована значительная часть большевистской организации, уцелели лишь несколько человек и главная квартира[453].

2 июля 1906 г. в Гельсингфорсе состоялось совещание, организованное по инициативе кронштадтских эсеров. Большевик М.А. Трилиссер, приглашенный на это совещание, рассказывал о нем следующее: «Выясняется, что приехал от эсеровской организации представитель, который от имени Кронштадта заявил: "Так как Кронштадт поднимается на днях, то предлагает Свеаборгу поддержать его". Эсеры поддержали это предложение, представитель же финляндской организации РСДРП отверг его, указавши на то, что такое выступление должно быть санкционировано партией, которая, учитывая возможность этого выступления, должна выработать общий план действия». По словам М.А. Трилиссера, после долгих споров была принята предложенная финляндской организацией РСДРП резолюция, которая говорила, что «и та и другая сторона энергично готовятся к выступлению, и Кронштадт, во всяком случае, не выступает раньше извещения о готовности Свеаборга поддержать это выступление». Такое же решение – не выступать сейчас – должны были принять и свеаборжцы. Гельсингфорсские большевики действовали строго по директиве В.И. Ленина. В проекте постановления Исполнительной комиссии ЦК РСДРП о посылке делегации в Свеаборг В.И. Ленин предложил поручать делегации «повлиять на местных членов партии, революционеров и население в том смысле, чтобы добиться отсрочки выступления… в случае полной невозможности остановить взрыв, принять самое деятельное участие в руководстве движением». Между тем гельсингфорсские эсеры максимально спешили с восстанием и 16 июля 1906 г. на узком совещании своем решили послать 17 июля капитана С.А. Циона на Михайловский остров на собрание представителей ротных комитетов артиллерии и там окончательно разработать план восстания. Эта тактика форсирования вооруженного восстания, без учета своих сил и сил противника, вызвала внезапное, совершенно неожиданное как для эсеров, так и для большевиков начало восстания. По плану, разработанному эсерами, восставший флот должен был идти из Свеаборга в Кронштадт. В момент его выхода в Кронштадт должна была быть послана условная телеграмма, обозначающая сигнал к началу восстания. После этого матросы, захватив свое оружие, должны были получить от Енисейского полка орудия и пулеметы и послать десант на форты. На деле же все получилось иначе[454].

Лидерами восстания в Свеаборге были большевики капитан С.А. Цион, подпоручики А.П. Емельянов и Е.Л. Коханский. С.А. Цион был казначеем нелегальной большевистской газеты «Вестник казармы» – органа военной организации РСДРП в Финляндии, которая издавалась в Гельсингфорсе с 1 мая 1906 г. Всего было выпущено 9 номеров тиражом в 1 000–1 500 экземпляров. Общее восстание на Балтийском флоте было назначено на 29 июля 1906 г., но в Свеаборге восстание началось преждевременно. Солдатам минной роты, расквартированной на Лагерном острове в Свеаборге, прекратили выплату «винных денег» (дополнительное пособие на еду), мотивируя это тем, что деньги будут направлены на улучшение питания. Перемен в питании не произошло, и 16 июля 1906 г. минеры потребовали отдать деньги. Получив информацию о готовящемся восстании на флоте, комендант крепости генерал В.А. Лайминг приказал заминировать подходы к крепости. На следующий день, 17 июля, рота отказалась выходить на занятия и работы. В.А. Лайминг приказал их разоружить и арестовать. Роту разоружили, заперли в казармах и перестали кормить совсем. В дальнейших событиях минеры не участвовали, но четырех из них все равно впоследствии расстреляли как «зачинщиков» восстания[455].

Это вызвало в ночь с 17 на 18 июля 1906 г. восстание гарнизона, в котором приняли участие 7 артиллерийских рот из 10; к ним присоединились матросы Свеаборгской флотской роты и 20-го флотского экипажа на полуострове Скатудден. Всего в восстании участвовало около 2 тыс. человек. Верными правительству остались тоже около 2 тыс. человек. Солдаты отправились освобождать арестованных, но были отбиты залпом пехотного батальона. Тогда артиллеристы дали пушечный выстрел – сигнал к всеобщему восстанию. Восставшие овладели островами Александровским, Артиллерийским, Михайловским и Инженерным и начали артиллерийский обстрел островов Комендантского и Лагерного, где находились верные царскому правительству войска. Два дня артиллеристы ровняли с землей Комендантский остров с расположенным на нем штабом крепости. К несчастью, снаряды на складах были только учебные («болванки» без взрывчатки), поэтому штабные офицеры благополучно отсиделись в подвале крепостной церкви. Утром 18 июля 1906 г. командир финской Красной гвардии Йохан Кок объявил всеобщую забастовку в поддержку восстания. Красногвардейцы разрушили в нескольких местах железные дороги, ведущие в Хельсинки. 18 июля 1906 г. восставшая Свеаборгская крепость провозгласила лозунги: «Учредительное собрание», «Земля и воля». Утром 19 июля 1906 г. около 150 красногвардейцев прибыли на острова, где располагались восставшие на корабле «Выстрел», единственном находившемся под контролем восставших. Утром снова начался артиллерийский обстрел островов, занятых верными войсками. 19 июля положение правительственных частей стало критическим: в 4 часа дня началась их эвакуация с Комендантского острова. Но в этот момент из-за неосторожности артиллеристов взорвался пороховой погреб на Михайловском острове, погибло около 60 чел., один из руководителей-большевиков – А.П. Емельянов – был ранен[456].

Вечером 19 июля 1906 г. к крепости подошли броненосцы «Цесаревич», «Слава» и крейсер «Богатырь». Они дали четыре выстрела – сигнал, означавший, что корабли на стороне восставших. Сигнал, однако, был ложным. Вследствие принятых командованием флота мер (арест революционных матросов и замена их кадетами морского корпуса) прибывшие корабли не присоединились к восставшим. В 6 часов вечера корабли начали обстрел крепости. Одновременно начали наступление со стороны Гельсингфорса и острова Лагерного переброшенные из Санкт-Петербурга и других пунктов правительственные войска. Е.Л. Коханский с группой восставших под белым флагом отправился к броненосцам, рассчитывая, что прибытие участников восстания на корабли изменит соотношение сил, и они присоединятся к восстанию. Однако их надежды не оправдались. После прибытия на корабли участники восстания были арестованы, и восставшие потеряли «Выстрел» – свой единственный корабль. 20 июля 1906 г. военный совет восставших принял решение прекратить безнадежную борьбу. Было арестовано 900 солдат и 100 гражданских лиц (из них 79 финских красногвардейцев), участвовавших в восстании. Еще около 600 человек погибли или скрылись. Из числа арестованных, А.П. Емельянов, Е.Л. Коханский и 40 других руководителей восстания были приговорены к смертной казни. 967 человек были осуждены военным судом к различным срокам заключения или службы в дисциплинарных ротах. 77 человек было оправдано. Финские красногвардейцы судились отдельно, в финских гражданских судах. 81 человек из них был приговорен к тюремным срокам в 4–8 лет.

Через два дня после начала восстания в Свеаборге произошли восстания в Кронштадте и на крейсере «Память Азова», стоявшем на ревельском рейде. Матросы 1-й и 2-й флотских дивизий вооружились и арестовали офицеров. К матросам присоединилось около 400 рабочих. Был захвачен арсенал, но оружия там оказалось мало. Развить успех восставшим не удалось. Команды стоящих в гавани кораблей были изолированы и не смогли поддержать восстание. Не удалось также захватить почту и телеграф. Части Енисейского пехотного и лейб-гвардейского финляндского полков ружейным и пулеметным огнем рассеяли плохо вооруженные отряды матросов и рабочих. Успешно начали восстание солдаты минной и саперной рот. Минеры захватили укрепление «Литке», а затем смелым десантом на паровозе заняли форт «Константин». Но овладеть артиллерией форта не удалось, так как офицеры и часть солдат из гарнизона «Константина» вывели орудия из строя. Поэтому никакой помощи восставшим минеры оказать не могли. Форт был окружен правительственными войсками и после орудийного обстрела сдался. К утру 20 июля 1906 г. слабо подготовленное и недостаточно организованное восстание потерпело поражение. Началась расправа. Уже в 5 часов утра 20 июля 7 минеров, схваченных на форте «Константин», были расстреляны по приговору военно-полевого суда. В тот же день произошли массовые аресты участников восстания. Всего было арестовано свыше 3 000 человек, в том числе 80 гражданских лиц. По приговорам военно-полевых судов 36 человек было расстреляно, 130 – сослано на каторгу, 1251 – осужден на различные сроки тюремного заключения[457].

Восстание на Балтике тяжело сказалось на премьер-министре. Так, близкий сотрудник П.А. Столыпина С.Н. Сыромятников, явившись к нему однажды утром, застал его в халате. «Вы нездоровы?» – спросил С.Н. Сыромятников. «Нет, – ответил П.А. Столыпин, – мне сообщили ночью, что какой-то крейсер идет бомбардировать Петербург. Я звонил по телефону целую ночь, пока удалось найти батарею и поставить ее при входе в Неву, чтобы расстрелять его. По счастью, крейсер ушел в море. Но я не спал всю ночь». Но вместе с тем Свеаборгское и Кронштадтское восстания давали П.А. Столыпину желанный повод проявить себя в роли усмирителя и предоставляло ему возможность обрушить на мятежников всю силу правительственных репрессий. Стремительный суд и жестокая расправа с участниками восстания, а в особенности с вожаками и агитаторами, должны были, по мысли П.А. Столыпина, запугать революционеров и отбить охоту от активных выступлений против правительства. Поэтому П.А. Столыпин настоял в Совете министров на немедленном предании всех задержанных, в том числе и гражданских лиц, военному суду. Такая мера являлась прямым нарушением действовавших тогда законов о подсудности, так как гражданские лица на территории Финляндии ни в каком случае не подлежали военной подсудности, а должны были судиться в местных судах с применением местных же законов. О состоявшемся решении Совета министров немедленно были посланы телеграммы: П.А. Столыпиным – финляндскому генерал-губернатору Н.Н. Герарду, а военным министром, генералом А.Ф. Редигером – командиру 22-го армейского корпуса, генералу, барону А.Е. Зальца, который являлся высшим военным начальником в Финляндии. Телеграмма на имя А.Е. Зальца гласила следующее: «Гельсингфорс. Срочно. Командиру 22-го армейского корпуса генералу барону Зальца. 21 июля 1906 г. Лица, не принадлежащие к военному званию, но участвовавшие в мятеже Свеаборгского гарнизона, должны быть судимы совместно с воинскими чинами. № 1522. Военный министр генерал Редигер»[458].

Сведения о решении Совета министров судить всех участников Свеаборгского восстания, в том числе и финляндских граждан, военным судом достигли Финляндии еще до получения Н.Н. Герардом официального уведомления и вызвали среди местных общественных кругов сильнейшее раздражение. Н.Н. Герард хорошо учитывал местную обстановку и, видимо, не желал идти по бобриковскому пути обострения отношений с финляндскими политическими и общественными кругами[459]. Убийство Н.И. Бобрикова, ряд покушений на русских чиновников и, наконец, открытая борьба против наступательной политики царизма в октябре 1905 г., которая привела к полному провалу обрусительных тенденций в Финляндии, являлись предостерегающим фактором против новых авантюр со стороны русского правительства, и Н.Н. Герард явно не хотел поддерживать незаконный шаг Совета министров. Пользуясь своим высоким положением, Н.Н. Герард, минуя премьер-министра, обратился непосредственно к царю со следующей телеграммой: «Полученные здесь из Петербурга сведения, что все захваченные в Свеаборге, не принадлежащие к военному званию, предаются военному суду, вызвали крайнее волнение. Теперь общественное мнение возбуждено против Красной гвардии и революционеров; административные и судебные места действуют энергично; законное течение дел дает надежду, что семя революции будет с корнем исторгнуто в этом крае. Предвидеть все последствия от принятия столь неконституционной меры невозможно. В крайнем случае, не соблаговолите ли вы, ваше величество, хотя бы финляндских граждан передать гражданскому суду. Насколько возможно, я ручаюсь, что судебные приговоры будут строгие. Простите, государь, за смелость моего обращения, но долг верноподданного меня к этому обязывает. Финляндский генерал-губернатор Герард. – 22 июля 1906 г. 7 час. 20 мин. пополудни»[460].

Данная телеграмма была переслана царем 23 июля П.А. Столы-пину, а последний передал ее А.Ф. Редигеру для представления справки о существующих законодательных нормах, регулирующих данный вопрос. На следующий день, 24 июля, Главное военно-судное управление, по приказанию А.Ф. Редигера, представило ему справку, из которой с полной ясностью следовало, что гражданские лица в пределах Финляндии не могут быть преданы военному суду. Ознакомившись со справкой и убедившись, насколько вопиющим нарушением законов было распоряжение Совета министров о предании гражданских участников Свеаборгского восстания военному суду, А.Ф. Редигер признал необходимым ознакомить главного военного прокурора с теми мотивами, которыми руководствовался Совет министров, по указке П.А. Столыпина принимая данное решение. «Совет министров признал, что крепость Свеаборг есть не финляндская, а русская территория, – писал А.Ф. Редигер в резолюции на справке, возвращая ее в Главное военно-судное управление. – Председатель Совета министров послал телеграмму действительному тайному советнику Герарду, а я однородную – барону Зальца. Вчера выяснилось, что среди взятых штатских есть финляндцы; я высказал П.А. Столыпину мое мнение, что их надо передать финляндскому суду (гражданскому). – Справку о неприменении в Финляндии военных законов к штатским, даже русским, прошу послать немедленно П.А. Столыпину. Он едет сегодня в Петергоф. Выяснить, по телефону, куда справку послать, чтобы он получил до отъезда. – Редигер»[461].

Во исполнение этого приказания справка была снова переписана и вручена П.А. Столыпину в момент посадки его на пароход «Онега» для следования в Петергоф. Пока пароход шел к царской резиденции, у П.А. Столыпина было достаточно времени, чтобы обдумать создавшееся положение и убедиться, насколько противозаконно было решение, принятое Советом министров по его настоянию. Слишком очевидная незакономерность этой меры и опасение новой вспышки революционного восстания на финляндской окраине, где почти не было надежных русских войск, видимо, побудили П.А. Столыпина к частичному отступлению, и он доложил Николаю II о необходимости ликвидировать инцидент в отношении подсудности финляндских граждан. Дальше этого П.А. Столыпин не пошел. Остальные подсудимые из числа гражданских лиц не имели авторитетных заступников, и с ними, как со своими, можно было не стесняться. Поэтому решение Совета министров о предании их военному суду было оставлено в силе.

Чтобы сохранить лицо и избавить себя от прямого и открытого признания ошибки, Столыпин послал Н.Н. Герарду длинную телеграмму, содержавшую ряд обвинений финляндских политических кругов и местной администрации в попустительстве революционному движению. Частичная отмена решения Совета министров трактовалась как уступка Н.Н. Герарду, ввиду его заверений лояльности финляндских судов и администрации, причем тут же Н.Н. Герарду давалось понять, что от него ожидается соответствующее воздействие на местные органы. «В течение последнего времени, – писал П.А. Столыпин в телеграмме на имя Н.Н. Герарда, – Финляндия сделалась постоянным местом, где лица, злоумышляющие против престола и общества, обсуждают свои преступные замыслы, укрываются от преследования русских властей и осуществляют ввоз оружия для революционных целей, причем практического противодействия этим предприятиям не оказано местной администрацией и судом. С особенной наглядностью это проявилось в допущении почти открытой агитации среди гарнизона Свеаборга и Гельсингфорса на митингах в этом городе перед бунтом и явного самовооружения Красной гвардии. Такое попустительство привело к возмущению части войск и к многочисленным жертвам восстания. При подобных условиях едва ли можно было ожидать от местных полиции и суда полной энергии и непоколебимой твердости в немедленном разоблачении и быстрой строгой каре виновных, поднявших на восстание тех, кто ныне по закону подлежит военному суду. Однако жe, приняв во внимание удостоверяемую вами готовность финляндских властей выказать в настоящем случае ту деятельность, почин и твердость, которым отвечает крайняя важность нарушенных виновными государственных, а не только местных интересов, государь император соизволил разрешить не предавать военному суду задержанных в Свеаборге финляндских граждан гражданского ведомства, ожидая от финляндского суда и администрации выполнения до конца своего долга пред престолом и Россией. – Председатель Совета министров Столыпин». Таким образом, конфликт в отношении подсудности военному суду финляндских граждан был ликвидирован не в пользу премьера. Об участи же остальных подсудимых из числа гражданских лиц поспешил позаботиться главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского военного округа великий князь Николай Николаевич, который телеграммой от 26 июля 1906 г. на имя А.Е. Зальца подтвердил, что «гражданские лица не из финляндских уроженцев, участники мятежа, должны судиться военными судами»[462].

Тем не менее П.А. Столыпину предстояло воздействовать на финляндскую администрацию и добиться от нее если не содействия, по крайней мере, нейтрального отношения к действиям русской полиции и жандармерии в отношении российских революционеров, находящихся на территории Великого княжества Финляндского. 27 октября 1906 г. товарищ министра внутренних дел А.А. Макаров обратился к министру статс-секретарю Великого княжества Финляндского А.Ф. Лангофу с письмом, где после перечисления фактов активной деятельности русских революционеров в Финляндии предлагал, чтобы лица, находящиеся в Финляндии и обвиняемые в совершении преступлений на территории империи, подлежали аресту и высылке в распоряжение российских властей по требованию полицейских или судебных властей Российской империи. Он также предлагал предусмотреть возможность арестов по требованиям российской полиции, передаваемым по телеграфу. 4 ноября 1906 г. гражданская экспедиция Сената издала циркуляр о порядке обысков, арестов и выдачи русских революционеров российским властям, которым предусматривалась возможность обыска или ареста российских подданных на основании письменного постановления российской стороны. Постановление должно было быть предъявлено представителем российской полиции чинам финляндских полицейских органов, которые обязаны были его исполнить.

П.А. Столыпина данный циркуляр не удовлетворил, поскольку реально финляндская полиция по собственной инициативе русских революционеров не преследовала. Революционеры переходили границу с Великим княжеством и оказывались на территории империи в безопасности. Ситуация беспокоила правительство, и в начале февраля 1907 г. у Николая II состоялось совещание по поводу мер, которые необходимо принять в отношении Великого княжества. В разработке плана мероприятий по Финляндии активное участие принял П.А. Столыпин. Он предлагал подготовить введение военного положения в Выборгской губернии и укрепить российскую администрацию в Княжестве. Николай II поддержал П.А. Столыпина и в апреле 1907 г. распорядился начать подготовку текста правительственного сообщения и императорского указа об объявлении Выборгской губернии на военном положении. В ноябре 1907 г. император вновь вернулся к этому вопросу и написал П.А. Столыпину, что «необходимо продолжать приготовления в войсках для введения их в Выборгскую губернию и довести эти приготовления до конца, а затем обождать подходящего момента».

Возможные способы борьбы с деятельностью революционных организаций на территории Финляндии обсуждались Особым совещанием по делам Великого княжества Финляндского 3 ноября 1907 г. Предлагалось несколько вариантов решения проблемы. Часть участников заседания предлагала принять меры, расширяющие полномочия чинов отдельного корпуса жандармов в княжестве. Но большинство склонилось к тому, что расширение полномочий жандармов без объявления Выборгской губернии на военном положении ничего не даст. В итоге Николай II издал высочайшее повеление о том, что если не будут ликвидированы самые опасные организации революционеров в Финляндии, то Выборгская губерния будет объявлена на военном положении. Но военное положение в Выборгской губернии введено не было. Российская сторона объясняла это обстоятельство тем, что накануне введения военного положения русской полицией были арестованы несколько руководителей революционных организаций. После этих арестов военное положение решено было не вводить, но Николай II распорядился установить по границам Финляндии военный кордон, для того чтобы не допускать подозрительных лиц из Финляндии в Россию.

К концу 1907 г. российское правительство вновь обратилось к вопросу о пресечении деятельности русских революционеров на территории Финляндии. 5 декабря 1907 г. П.А. Столыпин обратился с письмом к министру статс-секретарю Великого княжества Финляндского А.Ф. Лангофу, в котором он с тревогой отмечал: «Поступающие уже с 1905 г. в Министерство внутренних дел сведения свидетельствуют о том, что территория Великого княжества Финляндского и в особенности Выборгская и Нюландская губернии сделались постоянным убежищем русских революционеров, которые не только занимаются систематически пропагандой среди местных войск, но сформировали там прочные организации для руководства агитацией и подготовки террористических актов в империи»[463]. По данным МВД, только за 1907 г. в Терийоки, Куоккала и Тампере было проведено около 15 заседаний и конференций русских социал-демократических и эсеровских организаций. В Финляндии были «организованы и подготовлены до мельчайших подробностей» террористические акты, включая убийство главного военного прокурора генерал-адъютанта Павлова и покушение на военного министра. Петербургская полиция установила «существование в местечке Келломяки целого бюро террористов, подготовлявших убийства… и имевших карточки лиц, принявших на себя совершение политических убийств»[464]. «В то же время, – продолжал П.А. Столыпин, – розыскные чиновники, пытаясь продолжать наблюдение за преступниками в пределах Великого княжества, оказываются в исключительно неблагоприятной обстановке, не только не получая поддержки от местной власти, но встречая от некоторых ее представителей, а затем и от населения, явно враждебное отношение, доходившее уже во многих случаях до открытого преследования. Благодаря этому имперское правительство может ныне, на основании непреложных данных тяжелого опыта, констатировать, что во всех случаях, когда русские революционеры пожелают переехать в Финляндию, они делаются недосягаемыми в значительно большей мере, нежели при выезде их в одно из иностранных государств, власти коих проявляют гораздо более существенное содействие упорной борьбе русского правительства с революционным движением, нежели органы финляндской администрации». В начале 1908 г. в Финляндии были «предупреждены или закрыты восемь устроенных разными русскими революционными организациями собраний»[465]. Сообщалось также о произведенных арестах, конфискациях партий нелегальной литературы, обнаружении складов оружия и боеприпасов.

Когда в ноябре 1910 г. Особое совещание по делам Великого княжества Финляндского под председательством П.А. Столыпина поставило вопрос о присоединении части территории Выборгской губернии к России, в числе обстоятельств, диктовавших необходимость переноса границы, назывались потребности борьбы с революционными элементами, «могущими ныне находить себе… безопасное убежище в нескольких десятках верст от Санкт-Петербурга». Разработанный специальной комиссией законопроект о передаче в состав коронной России финляндских приходов Кивеннапа (Кивиннеб) и Уусикиркко (Новая Кирха) не был, однако, претворен в жизнь. Под нажимом центра финляндские власти были вынуждены отказаться от прежнего либерализма по отношению к противникам царского режима и продемонстрировать несколько большую активность при их преследовании. А.Ф. Лангоф, реагируя на письмо П.А. Столыпина, наметил ряд мер, которые должны были повысить эффективность работы органов охраны правопорядка на территории Великого княжества. Предполагалось «воспретить впредь до времени русским созывать и устраивать совещания, съезды и др. собрания в Финляндии без разрешения генерал-губернатора; вменить в обязанность финляндским властям немедленно принимать меры к удалению из края русских уроженцев, получивших право на пребывание в Финляндии, если от имперских властей поступит сообщение, что эти лица лишаются сказанного права; преобразовать или усилить полицию в Финляндии в такой мере, чтобы она могла с большей быстротой и большим успехом разыскивать русских политических преступников, укрывающихся в Финляндии, иметь за ними неослабное наблюдение, производить обыски и задерживать их»[466]. Однако вплоть до 1917 г. территория Финляндии оставалась для русских революционеров более безопасным местом по сравнению с собственно российскими областями, хотя им и пришлось глубже уйти в подполье.

Тем временем 12 августа 1906 г. на Аптекарском острове в Санкт-Петербурге на даче премьер-министра П.А. Столыпина произошел взрыв. Террористический акт совершила Боевая организация социалистов-революционеров максималистов. Идеологи Союза эсеров-максималистов, отколовшегося от партии эсеров и находившегося на крайнем фланге российских леворадикальных партий, проповедовали теорию возможности немедленного перехода России к социализму. Отказываясь от выдвижения «минимальных» задач борьбы за гражданские свободы и Учредительное собрание, они считали необходимым осуществлять максимальную социалистическую программу не только социализации земли (этого добивалась вся партия эсеров), но и социализации производства и товарно-денежных отношений. Прямое продолжение теории максималистов – их радикальная тактика, направленная на то, чтобы с помощью активной террористической деятельности вызвать подъем массового революционного движения. Американский журналист Джон Рид, сталкивавшийся с максималистами в 1917 г., называл их «крестьянскими анархистами». В Женеве была принята резолюция группой «аграрных» террористов (25 человек) во главе с М.И. Соколовым. Он начал свою революционную деятельность, будучи учеником в эсеровском кружке в Саратовской губернии. В 1904 г. после ареста и побега оказался в Женеве, где и возглавил группу «аграрных террористов». В.М. Чернов (лидер партии эсеров) не согласился с такими методами борьбы. Тем не менее осенью 1904 г. данная группа выехала в Россию. Одна из руководителей партии эсеров Е.К. Брешко-Брешковская («Бабушка»), которая в этот момент находилась в США, прислала им напутственное письмо, в котором призвала «аграрников» приступить к «активному образу действий». В другой своей прокламации она писала: «Мы, интеллигенты, должны не только звать народ на образование боевых дружин, нет, мы должны самолично стать рядом с крестьянином, взять ружье и нож в свои руки, дать ружье и нож в руки товарища крестьянина и – плечо с плечом, грудью вперед – нападать на врага нашего». Уже на границе часть «аграрных» террористов была арестована, но М.И. Соколову и большинству членов данной группы удалось пробраться в Россию. Свою работу они начали в Екатеринославе, Белостоке и Минске, где призвали не только к аграрному, но и фабричному террору. Раздавались также призывы к грабежу денег, которые принадлежали не только казенным учреждениям, но и частным лицам. В ноябре 1904 г. в Минске М.И. Соколов издал прокламацию, в которой содержались следующие слова: «Бей чиновников царских, капиталистов и помещиков! Бей покрепче и требуй – земли и воли!» ЦК партии эсеров пытался «утихомирить» М.И. Соколова и его приверженцев, но напрасно. Однако 3 апреля 1905 г. в Курске на собрании «Крестьянского союза» М.И. Соколов был арестован полицией, тем не менее части его сторонников, ранив пристава, удалось разбежаться. Вину М.И. Соколова доказать не смогли и через несколько месяцев его выпустили. Впоследствии они создали движение эсеров-максималистов.

В 1906 г. в столице Российской империи активно работали рабочая, военная и боевая группы максималистов. Сформированная весной этого года, петербургская Боевая организация первоначально была немногочисленна, но вскоре пополнилась «москвичами», «белосточанами» (находящийся сейчас в Польше город Белосток считался «прародиной» тогдашних максималистов и анархистов) и рабочими дружинниками из Екатеринослава (ныне Днепропетровск). К июлю Боевая организация состояла уже из 60 человек. В Исполнительный комитет максималистской «боевки» вошли М.И. Соколов, В.Д. Виноградов, К.С. Мыльников, М.Д. Закгейм и кооптированный в нее заочно С.Я. Рысс. Задачей этой организации являлось осуществление покушений на виднейших царских сановников и самого царя. Возглавлял Союз эсеров-максималистов 25-летний М.И. Соколов («Медведь», «Анатолий», «Петр Васильевич»), обладавший непререкаемым авторитетом у соратников благодаря незаурядным качествам – неукротимой энергии и исключительной смелости. В это время он пользовался еще одной кличкой – «Каин». Ближайшей соратницей М.И. Соколова была Н.С. Климова, она была потомственной дворянкой и дочерью видного земского деятеля, члена Государственного совета и октябриста по партийной принадлежности – С.С. Климова. Вступив на революционный путь 20-летней курсисткой в 1905 г., она стала одной из наиболее ярких женских фигур максимализма[467].

В июне 1906 г. максималистами была организована слежка за П.А. Столыпиным. На деньги, полученные в результате вооруженного нападения на банк Московского общества взаимного кредита 7 марта 1906 г., были сняты конспиративные квартиры, оборудованы мастерские по изготовлению бомб, паспортов, приобретены конные выезды, два автомобиля. Находившиеся в любовной связи М.И. Соколов и Н.С. Климова под видом состоятельных молодоженов поселились в Поварском переулке. Детали покушения отрабатывались в наемной квартире других «супругов» (В.Д. Виноградов и Н.А. Терентьева) на Гороховой улице. Дочь богатого купца из Оренбургской губернии 25-летняя Н.А. Терентьева по окончании Уфимской гимназии поселилась в Москве. Здесь она поступила на женские курсы и вскоре вступила в партию эсеров. В студенческом общежитии, где жила Н.А. Терентьева, в ее комнате находилась партийная явка. Там она познакомилась с известными впоследствии террористками – З.В. Коноплянниковой, застрелившей летом 1906 г. подавившего московское Декабрьское вооруженное восстание командира лейб-гвардии Семеновского полка Г.А. Мина, и А.А. Биценко. По воспоминаниям Н.А. Терентьевой, А.А. Биценко не удалось получить санкцию на теракт в отношении карателя саратовских крестьян генерал-адъютанта В.В. Сахарова со стороны Боевой организации партии эсеров в лице Е.Ф. Азефа. Однако именно в Москве в это время образовалась так называемая московская оппозиция внутри эсеровского движения, которая не считалась с директивами руководящих органов партии. Как писала в автобиографии Н.А. Терентьева, она в 1905 г. вместе с А.А. Биценко участвовала в изготовлении бомб под Москвой, а потом помогала снаряжаться А.А. Биценко (именно на явке у Н.А. Терентьевой) перед поездкой в Саратов. Во время Декабрьского восстания в Москве в 1905 г. Н.А. Терентьева вместе с вождями московской оппозиции (М.И. Соколовым-«Медведем» и другими) участвовала в баррикадных боях на Бронной и Пресне. В мае 1906 г. она вошла в Боевую организацию максималистов.

В начале июля 1906 г. боевики несколько раз посещали заседания Государственного совета. Первоначально в их план входил захват этого органа власти: в здание должны были ворваться несколько террористов-смертников и взорвать его вместе с собой. И только роспуск верхней палаты парламента именным высочайшим указом на каникулы заставил их отказаться от прежних планов. Решено было убить кого-нибудь из высших чиновников. Разведка велась на Петергофском проспекте и Варшавском и Балтийском вокзалах. Разведчики собирались в чайных и трактирах на Сенной площади, на конспиративных квартирах в Лесном и на Васильевском острове, им показывались фотографии П.А. Столыпина, А.Ф. Трепова, И.Л. Горемыкина, В.Н. Коковцова, А.А. Бирилева. После роспуска I Государственной думы все свои силы они сосредоточили для организации покушения на П.А. Столыпина. Взрывные снаряды изготовил В.О. Лихтенштадт в динамитной мастерской большевистской Боевой технической группы Л.Б. Красина, которая была оборудована в московской квартире А.М. Пешкова (Горького). Охраной мастерской руководил С.А. Тер-Петросян («Камо»). Максималистам удалось рассчитать необходимое количество динамита и изготовить метательные снаряды, которые и были использованы при взрыве на Аптекарском острове. Придя к решению взорвать дачу министра в приемный день, боевики прекрасно понимали, к какому количеству случайных жертв может привести подобная акция. Позже, на следствии, Н.С. Климова говорила: «Решение принести в жертву посторонних лиц далось нам после многих мучительных переживаний, однако, принимая во внимание все последствия преступной деятельности Столыпина, мы сочли это неизбежным». Время для теракта было выбрано не случайно. По мнению М.И. Соколова, последние события в стране (разгон Думы и неудачное восстание на флоте, закончившееся многочисленными казнями) создавали атмосферу, в которой система террора должна была «поднять ниспадающую волну революции»[468].

12 августа 1906 г. в четвертом часу к даче премьер-министра подъехал экипаж, в котором находились максималисты «Француз» (Э. Забельшанский), «Гриша» (И.М. Типунков), переодетые в жандармов, и «Федя» (Н.И. Иванов) в штатском. Двое «жандармов» бережно держали в руках портфели, как потом выяснилось, с бомбой весом не менее 6 кг в каждом. Приемная премьера была полна посетителей, дожидавшихся аудиенции у премьера. «Жандармы», видимо, вызвали подозрение у швейцара и заведующего охраной П.А. Столыпина генерала А.Н. Замятнина. Дело было в том, что незадолго до этого головной убор жандармских офицеров изменили, а приехавшие были в касках старого образца. Швейцар попытался преградить дорогу подозрительным визитерам, а заметивший их из окна приемной генерал А.Н. Замятнин бросился в переднюю. Террористы, видя, что привлекли внимание, и боясь упустить момент, кинулись в подъезд, оттолкнув швейцара. В передней они натолкнулись на выбежавшего навстречу генерала А.Н. Замятнина и с криком «Да здравствует революция!» бросили свои портфели на пол перед собой, после чего раздался оглушительный взрыв. Результатом теракта явилась смерть более чем 30 людей (27 человек было убито на месте, 32 ранено – из них 6 умерло на другой день). В числе погибших оказались бывший пензенский губернатор, член Совета министров внутренних дел С.А. Хвостов и управляющий канцелярией московского генерал-губернатора А.А. Воронин. Кроме них, погибли или были тяжело ранены случайные, ни в чем не повинные люди и даже дети, включая одну из дочерей и сына владельца дачи. У четырнадцатилетней Наташи Столыпиной оказались сильно повреждены обе ноги, и она на всю жизнь осталась калекой, а трехлетний сын Адя (Аркадий) получил перелом бедра. Среди убитых были женщины, одна – на восьмом месяце беременности. Другая, вдова, пришла хлопотать о пособии вместе с маленьким сыном, ручку которого после взрыва нашли в саду. В числе погибших оказался и создатель первого русского бронеавтомобиля подъесаул М. Накашидзе.

Сами террористы, а также генерал А.Н. Замятнин и швейцар были разорваны в клочья. Но сам премьер-министр чудом остался жив. В момент взрыва он сидел за письменным столом. Несмотря на две закрытые двери между кабинетом и местом взрыва, громадная бронзовая чернильница поднялась со стола на воздух и перелетела через голову П.А. Столыпина, залив его чернилами. Ничего другого в кабинете взрыв не повредил. Все трое при совершении теракта погибли. М.И. Соколов-«Медведь», находившийся поблизости, получил ранение, уйти ему удалось. 10–24 октября 1906 г. в г. Або в Финляндии прошла I Всероссийская конференция максималистов, на которой в качестве программного заявления Союза эсеров-максималистов был принят доклад М.И. Соколова «Сущность максимализма». К этому моменту «максы», как их называли на тогдашнем революционном сленге, оказались в центре общественного внимания. Как вспоминал один из них, Г.А. Нестроев, имя «максималист» гремело по всей России и Европе, вызывая удивление у одних, трепет у других и жажду мести у третьих[469].

Однако время триумфа «максов» действительно оказалось недолгим. Вскоре в руках у Охранки оказались фотографии виднейших членов Боевой организации, включая М.И. Соколова. Дело было в том, что в руководстве Союза подвизался С.Я. Рысс по кличке «Мортимер», завербованный полицией во время ареста. Он вел какую-то странную двойную игру, поставил в известность о своей вербовке «Медведя» и в то же время открыл Охранному отделению важные сведения. С помощью С.Я. Рысса в Москве была обнаружена и выслежена известная максималистка Л.С. Емельянова. При помощи наружного наблюдения полиция пошла по следу: адреса, которыми она воспользовалась по приезде в Санкт-Петербург, помогли филерам нащупать «конспиративки» и явки неуловимых доселе максималистов. Уже 16 октября 1906 г. перед военно-полевым судом в Петропавловской крепости предстала группа схваченных во время зачистки города после ограбления таможни максималистов. Восемь из них во главе с В.Д. Виноградовым были повешены. 13 ноября в Одессе были арестованы боевики, выехавшие туда для покушения на командующего Одесским военным округом барона А.В. Каульбарса. Среди них оказалась Н.А. Терентьева, осужденная на пожизненную каторгу. 26 ноября 1906 г. на улице к М.И. Соколову подошел «нищий», стал выпрашивать копеечку. Тот сунул руку в карман – «нищий» (переодетый полицейский) в нее вцепился. Тут же еще шесть человек навалились на него. Скрутили с трудом. 2 декабря 1906 г. М.И. Соколова повесили. С.Я. Рысс был также повешен.

На столь вопиющий террористический акт власти необходимо было как-то ответить. Действовавшие на тот момент законы предусматривали исключительное положение как правовую категорию, которой был посвящен целый блок нормативных правовых актов, регулировавших деятельность администрации и полиции в Российской империи при возникновении чрезвычайных обстоятельств общественного, политического или иного характера. Как писал дореволюционный правовед В.М. Гессен, положение представляет собой «совокупность исключительных полномочий, в чем бы они ни состояли, предоставляемых правительственной власти, при наступлении обстоятельств, угрожающих изнутри или извне существованию государства»[470]. Данное понятие отражает субъективность и неопределенность самого явления. Характерное для любого государства, исключительное положение по-разному регламентируется и по-разному реализуется. В Российской империи его значимость всегда была велика. Особенно следует отметить Положение «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия», одобренное 14 августа 1881 г. Это был один из первых актов, изданных после гибели императора Александра II его наследником, самодержцем Александром III; закон обозначил новый курс в политике – консервативный. Нельзя, впрочем, сказать, что в предыдущем царствовании совершенно отсутствовали репрессивные меры: напротив, с усилившейся волной терроризма актов, ужесточавших управление и контроль, стало гораздо больше (Положения «Об особых мерах к ограждению общественного спокойствия» от 1 сентября 1878 г., Указ «О временном подчинении дел о государственных преступлениях и о некоторых преступлениях против должностных лиц ведению военного суда» от 9 августа 1878 г.). Однако все это были лишь точечные меры – попытки стабилизировать положение, ликвидировать социальную напряженность. Неэффективность действий, приведшая к гибели царя, определила судьбу правительственных либералов с М.Т. Лорис-Меликовым во главе. К власти пришли консерваторы, стремившиеся подавить революционное движение любыми средствами.

В реформировании и пересмотре нуждалась вся система государственного аппарата. Неопределенность, широта полномочий и бюрократизм порождали произвол. Принятие законов зависело от целого комплекса условий: воли императора, его целей, принципов и отношения, влияния сановников и политического курса в целом. Это был сложный процесс, основную роль в котором играло одно лицо. В 1881 г. Александр III предписал «подвергнуть совокупному пересмотру все временные законы, изданные в последнее время, и начертать, взамен сих узаконений, особое "Положение". 14 августа он же объединил все разрозненные прежде правовые акты в один закон – «Положение о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». А 4 сентября был принят указ о его издании. Для рассмотрения данного правового акта необходимо было изначально установить, в чем заключались нормальные полномочия полицейской власти: во-первых, полицейский надзор – негласный и гласный. Кроме того, запрещение пребывания в определенных местностях, высылка иностранцев за границу (закон «Об удалении иностранцев из пределов России» 1893 г.), вооруженное принуждение и ввод войск на территорию.

И все же все это входило в ряды постоянных, стандартных полномочий. Полномочия же исключительные регламентировались Положением «О мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия». Оно состояло из 36 статей и пяти разделов: общие правила, правила о положении усиленной охраны, правила о положении чрезвычайной охраны, правила для местностей, не объявленных в исключительном положении; правила об административной высылке. Министр внутренних дел являлся высшим должностным лицом. В его полномочия входило: издавать общеобязательные требования; отменять постановления подотчетных ему начальств; ходатайствовать о принятии временных мер; непосредственно их осуществлять. В случаях, когда ситуация требовала срочного действия, местности объявлялись на исключительном положении. «Преступные посягательства против существующего государственного строя или безопасности частных лиц и их имуществ» влекли за собой объявление положения усиленной охраны; приведение же «населения известной местности в тревожное настроение» соответствовало чрезвычайному положению. Эти две степени исключительности положения характеризовались различными уровнями ограничения прав и свобод. Однако сначала было необходимо уточнить правила их введения. Положение усиленной охраны имел право объявлять министр внутренних дел, а также с его утверждением и генерал-губернатор. При этом отчет о данном действии предоставлялся на высочайшее благоусмотрение через Комитет министров. Чрезвычайная охрана вводилась исключительно высочайшим утверждением положения Комитета министров с представления министра внутренних дел. При этом необходимо было четко указывать местности, подлежавшие введению вышеупомянутых режимов. Отменялись они в том же порядке, что и объявлялись[471].

Положение усиленной охраны действовало ровно один год, после чего требовало либо продления, либо полной отмены с прекращением действия временных актов, изданных в этот период. То же касалось чрезвычайной охраны, с одной только разницей: последняя действовала 6 месяцев. Высшей властью при усиленной охране обладали генерал-губернаторы, губернаторы и градоначальники. Они могли издавать распоряжения; налагать взыскания, разрешать дела о нарушениях в административном порядке; запрещать собрания всякого рода; закрывать промышленные и торговые учреждения; запрещать определенным лицам пребывание в местностях под усиленной охраной. Кроме того, согласно ст. 17, генерал-губернаторы и в иных местностях министр внутренних дел имели право передавать дела о серьезных и угрожавших правопорядку уголовных преступлениях в ведение военного суда для разрешения по законам военного времени. Власти также были вправе требовать ведения определенных дел при закрытых дверях. Местные полицейские начальники, начальники жандармских управлений, их помощники могли распоряжаться по поводу предварительного задержания подозреваемых лиц (не более двух недель); кроме того, им предоставлялось право производить обыски и накладывать арест на имущество.

Что касается чрезвычайного положения, то при нем сохраняли свое действие все статьи, относящиеся к усиленной охране. Генерал-губернаторы и другие должностные лица утверждались главноначальствующими. Последние могли назначать в подотчетных им местностях определенных лиц, которые имели право не только заниматься гражданским управлением, но и командовать воинскими частями; более того, учреждать военно-полицейские команды для помощи местной полиции; передавать в военный суд дела «об известного рода преступлениях и проступках»[472]. Если распоряжение определенным имуществом или доходом влекло за собой преступление, главноначальствующие имели право налагать на недвижимое имущество арест или секвестр. Помимо перечисленного, закон определял еще ряд полномочий высшей администрации: возможность подвергать аресту, заключению в тюрьме или крепости на три месяца, минуя судебный порядок; отстранять от должности всех чиновников и выборных должностных лиц; распоряжаться на собраниях этих учреждений. Главноначальствующие также имели возможность приостанавливать периодические издания на период действия положения чрезвычайной охраны и закрывать учебные заведения (максимум на 1 месяц).

Положение признавало за высшей властью возможность введения определенных правил в смежных губерниях или областях. Начальникам полиции предоставлялись права подвергать лица, подозреваемые в совершении государственного преступления или участии в деятельности незаконных обществ, аресту «на срок не более 7 дней». Министр внутренних дел при утверждении министром юстиции получил право подвергать гражданских лиц военному суду за государственные преступления, сопротивление властям, нападение на военных, полицейских чинов, должностных лиц. Особо следует отметить правила, которыми регулировалась административная высылка. Частное лицо могло быть выслано в определенную местность административным порядком с необходимостью пребывания там, в течение установленного срока в строгом соответствии с правилами (при этом сам срок ограничивался пятью годами). Впрочем, существовала возможность сокращать и продлевать высылку. Таким образом, Положение от 14 августа 1881 г. довольно детально регламентировало все этапы и виды исключительного положения. Характерен процесс его реализации. Если в Указе 4 сентября 1881 г. можно прочесть о допущении «на время чрезвычайных мер преходящего свойства», то 10 февраля 1905 г., в период начала революции, Комитет министров написал в своем журнале: «Правила о мерах к охранению государственного порядка и общественного спокойствия, при издании своем имевшие временный и исключительный характер, получили… характер постоянного законоположения… Эти правила существуют уже ныне непрерывно 22 года». Следует отметить, что изначально период действия ограничивался тремя годами. Однако по их истечении Министерство внутренних дел подало ходатайство о продлении, которое, пройдя через Комитет министров, было утверждено верховной властью. Так происходило вплоть до 1902 г. В 1905 г., по окончании трехлетнего срока, Комитет министров решил продлить действие Положения на один год, до его пересмотра. Однако ежегодная пролонгация закона продолжалась вплоть до падения самодержавия.

4 сентября 1881 г. в состоянии усиленной охраны объявлены губернии: Санкт-Петербургская, Московская, Харьковская, Полтавская, Черниговская, Киевская, Волынская, Подольская, Херсонская и Бессарабская; градоначальства: Одесское, Таганрогское и Керчь-Еникальское; уезды: Симферопольский, Евпаторийский, Ялтинский, Феодосийский, Перекопский и г. Бердянск Таврической губернии; г. Воронеж с уездом, города Ростов-на-Дону и Мариуполь Екатеринославской губернии, – а с 1882 г. и г. Николаев. До 1905 г., то есть до начала революционной эпохи, в состоянии усиленной охраны остаются непрерывно в течение 24 лет губернии: Санкт-Петербургская, Московская, Харьковская, Киевская, Волынская и Подольская; градоначальства: Одесское и Таганрогское; города: Ростов-на-Дону и Николаев. В 1901 г., при первых признаках надвигающейся революции, усиленная охрана охватывает почти всю Россию; так, уже в 1901 г. она вводится почти одновременно в губерниях: Полтавской, Самарской, Виленской, Владимирской, Лифляндской, Минской, Могилевской, Витебской, Гродненской, Казанской, Ярославской, Томской, Нижегородской, Саратовской, Тифлисской, Бакинской и Бессарабской. С началом революции усиленное положение заменялось чрезвычайным (в 27 губерниях) и военным (в 40), причем преимущественно в тех местностях, что были под усиленной охраной со времени издания Положения.

Впервые вопрос об ужесточении наказаний и передачи гражданских лиц на театре боевых действий (в тот период еще шла война с Японией) и в местностях, объявленных на военном положении (таковыми в 1905 г. постепенно стали практически все губернии в России) под юрисдикцию военно-полевых судов был поднят С.Ю. Витте еще в 1905 г., однако в тот период и император Николай II, и Государственный Совет выступали против этой меры. Более того, члены Государственного Совета в январе 1906 г. отмечали, что «не следует преувеличивать силы и размера революционного движения, особливо в тот момент, когда оно начинает затихать и перестает принимать формы открытых восстаний. Как ни тяжко переживаемое тяжелое время, но оно не успело охватить коренного населения в значительной его части: противоправительственная агитация ведется сравнительно малочисленною партиею и притом в местностях, где имеется для того благодатная почва… Там же, где такой почвы нет, а между тем этой партии удавалось вызвать временные вспышки мятежа, они были подавляемы при общем сочувствии всей благоразумной части населения»[473]. Тем не менее, если до 1905 г. только император, Министерство внутренних дел во главе с министром могли принимать окончательное решение по введению одного из режимов охраны, то после указа 29 ноября 1905 г. должностным лицам, управлявшим губерниями, в случае нарушения сообщений с центральной властью предоставлялось самостоятельное право на введение чрезвычайной охраны. Такая законодательная поправка децентрализовала общую систему безопасности в условиях чрезвычайной ситуации, хотя при этом давала возможность оперативно ликвидировать различные выступления на местном уровне.

6 июля 1906 г. Николай II сделал собственноручную надпись на тексте записки Главного военно-судного управления «Об установлении правил о военно-полевом суде», которая гласила следующее: «Напоминаю Главному военно-судному управлению мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления – иначе они являются актами мести и холодной жестокости». До этого времени в практике военно-окружных судов не было случаев приведения в исполнение смертных приговоров через 48 часов после совершения преступления. На дознание, предварительное следствие, процедуру суда и приведение приговора в исполнение всегда требовалось более продолжительное время, исчислявшееся не часами, а неделями и месяцами. Военный министр сообщил 29 июля 1906 г. председателю Совета министров П.А. Столыпину о воле царя совершать казни не позже 48 часов после совершения преступления. Царь выразил это желание во время доклада ему министра. При этом, как писал министр, Николай II мотивировал свою волю указанием, «что такое быстрое исполнение наказания будет больше устрашать».

Потребовав чрезвычайной быстроты от военной юстиции в решениях дел, исходом которых была смертная казнь, царь не проявил какого-либо недомыслия. Он не признавал в своем суждении никакой ошибочности и продолжал стоять на своей точке зрения даже тогда, когда министрами было указано на ее неправильность. Главный военный прокурор В.П. Павлов в своем обращении к военному министру обратил внимание на трудности осуществления «монаршей воли». Он, прежде всего, указал на то, что «осуществление упомянутой монаршей воли совершенно не зависит от Главного военно-судного управления, так как: 1) дела о гражданских лицах, предаваемых военному суду на основании военного положения или положения об охране, по каковым только делам почти исключительно и постановляются смертные приговоры, передаются в военно-прокурорский надзор, а затем в военный суд лишь по окончании дознаний, производимых жандармской и общей полицией, и следствий, производимых судебными следователями, и по рассмотрении таковых генерал-губернаторами, причем на ускорение означенных актов военно-судебные органы не могут оказывать никакого влияния; 2) при всей обширности пространства Российской империи в ней имеется всего 12 военно-окружных судов. Поэтому в случаях совершения преступлений вне места нахождения суда приходится или командировать туда временный суд, или же доставлять преступника в суд. Как то, так и другое при больших расстояниях требует иногда значительного времени; 3) рассмотрение дела в военно-прокурорском надзоре и в суде, как бы энергично ни действовали чины их, требует обязательного соблюдения некоторых, установленных законом сроков, вследствие чего при наибольшей возможной, без нарушения правил военно-судного устава, быстроте приговор может быть приведен в исполнение не раньше как на шестые или седьмые сутки после передачи дела военному прокурору» (следует отметить, что 27 декабря 1906 г. В.П. Павлов был убит переодетым в форму матроса-писаря суда террористом после того, как в Государственной Думе депутаты-кадеты пригрозили ему расправой, а в газете «Речь» появилась статья В. Беренштама, назвавшего его «палачом», стоящим «по колена в крови»)[474].

В таком же ключе высказался и министр юстиции И.Г. Щегловитов. В своем докладе от 9 августа 1906 г. он высказался отрицательно о проекте создания военно-полевых судов и о казнях через 48 часов после совершения преступления. В осторожных выражениях министр юстиции писал, что практически было бы весьма затруднительно выявить «те случаи, когда до постановления судебного приговора надлежит считать по делу вполне безусловно доказанным состав преступления, а равно и виновность в оном обвиняемого и когда, следовательно, на упомянутое дело надлежало бы распространить проектируемый порядок». Правил, подобных проектируемым, не было ни в одном государстве. На этом основании И.Г. Щегловитов предлагал обсудить предположение об издании нового закона в Совете министров и представить результаты такого обсуждения государю для дальнейших его указаний.

19 августа 1906 г. (через неделю после покушения на П.А. Столыпина на Аптекарском острове) в качестве «меры исключительной охраны государственного порядка» был принят Закон о военно-полевых судах. Террористы объявлялись «врагами общества». Предусматривалось, что «в местностях, объявленных на военном положении… главнокомандующему, командующему армиями, командующим войсками в военных округах и лицам, пользующимся равною с ними властью, предоставляется в тех случаях, когда учинение преступного деяния лицом, подсудным военному суду, является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемым военно-полевому суду, с применением в подлежащих случаях наказания по законам военного времени». Основным отличием таких судов являлось отсутствие на процессе как обвинителя (эти функции на себя брали судьи), так и защитника (обвиняемый должен был защищать себя сам), при этом допускались допросы свидетелей (чаще всего ими становились чины полиции), то есть заседание проводилось без прокурора, защитника и свидетелей при закрытых дверях. Смягчение приговоров исключалось, так как их никто не утверждал, и они приводились в исполнение по приговору самого суда. Возможность подачи прошения о помиловании была запрещена в декабре 1906 г. Суды состояли из четырех строевых офицеров. Они могли выносить приговор по тем делам, где состав преступления был очевиден и преступник был пойман на месте совершения правонарушения. К этому же списку добавлялись подготовка к террористическому акту. Приговор выносился не позже чем через 48 часов после совершения преступления, а приводился в исполнение в течение суток. Приговоренных военнослужащих расстреливали, а гражданских лиц казнили через повешение. Но из-за нехватки палачей повешение часто заменяли расстрелом, который производился воинскими подразделениями. Военно-полевые суды вводились в губерниях, переведенных на военное положение. Таковых к концу 1906 г. в России насчитывалось 82 из 87.

25 августа 1906 г. председатель Московского военно-окружного суда доносил военному министру, что на происходившем 25 августа в Москве совещании генерал-губернатор заявил, «что он все же будет назначать военных судей председателями военно-полевых судов». Перспектива нести такие обязанности не была для военных юристов приятной и безопасной. Правительство же не было расположено вносить, хотя бы в слабой степени, элемент законности в деятельность новых органов своей расправы. Между тем наличие лиц с высшим юридическим образованием в составе военно-полевых судов могло повлиять на их деятельность в нежелательном для правительства направлении. Вот почему военный министр поспешил разъяснить, что председателями военно-полевых судов должны быть «офицеры от войск, а не чины военно-судебного ведомства».

26 августа Николай II повелел военному министру объявить командующим войсками его требование о безусловном применении закона о военно-полевых судах. Вместе с этим командующие войсками и генерал-губернаторы предупреждались, что они будут лично ответственны перед «его величеством» за отступления от этого закона. Прошло две недели со времени издания закона, а в Санкт-Петербурге еще не было случаев назначения военно-полевого суда. Это очень не понравилось великому князю, родному дяде царя, главнокомандующему Санкт-Петербургским военным округом великому князю Николаю Николаевичу-младшему. Главное военно-судное управление довело до сведения П.А. Столыпина, что по мнению его высочества были «вполне подходящие случаи» для назначения такого суда[475].

6 сентября 1906 г. «генерал-губернаторам, главноначальствующим, губернаторам и градоначальникам» был разослан циркуляр П.А. Столыпина, который гласил следующее: «Беспримерное усиление революционной деятельности, выразившееся в целом ряде возмутительных покушений на должностных лиц, чинов полиции и воинских начальников, а также в попытках устройства вооруженных восстаний, ставит правительство в необходимость принять самые энергичные меры для борьбы с подобными злодеяниями. В этих видах, наряду с некоторыми другими распоряжениями, во всех местностях, где проявления революционного движения приняли особенно угрожающий характер, введены, по ходатайству о том местных начальств, положения об усиленной или чрезвычайной охране, а некоторые из означенных местностей объявлены даже на военном положении. Независимо от сего, признано необходимым законом, удостоившимся утверждения 18 минувшего августа, усилить наказуемость за революционную пропаганду в войсках и, наконец, высочайше утвержденным, 19 того же августа, Положением Совета министров генерал-губернаторам, главноначальствующим или лицам, облеченным их властью, предоставлено в местностях, состоящих на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, учреждать военно-полевые суды для суждения в них ускоренным порядком и с применением в подлежащих случаях наказания по законам военного времени таких преступных деяний, которые являются настолько очевидными, что нет надобности в их расследовании. Такие же суды по высочайшему повелению от 20 того же августа введены для лиц военного и военно-морского звания»[476].

Далее П.А. Столыпин продолжал: «Однако все эти меры не достигнут цели и останутся пустой угрозою, роняющею только авторитет власти, если начальствующие лица, обязанные применять их, не проявят самой решительной энергии в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою. Ввиду сего Совет министров возлагает… обязанность немедленно озаботиться организацией военно-полевых судов, для чего войти в сношение с подлежащим военным начальством (отд. I ст. 1 Закона 19 августа) относительно устройства судов и заблаговременного избрания имеющих войти в их состав лиц. Все предварительные по сему предмету распоряжения должны быть сделаны с таким расчетом, чтобы при первом же случае захвата виновного на месте преступления суд мог в указанные в сем законе сроки приступить к разбирательству дела и постановить приговор, а этот последний – быть приведен в исполнение. При этом в ограждение судей от мести, желательно, чтобы имена их не оглашались. Равным образом должны быть заранее приняты все нужные меры к тому, чтобы, в случае совершения преступления в местности, где, за отсутствием потребного числа офицеров или по иной причине, военно-полевой суд не может быть образован, таковой имел возможность немедленно выехать из места расположения войсковых частей на место преступления. Вместе с сим, считая, что лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных или частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»[477].

12 октября 1906 г. Советом министров был издан циркуляр, в котором разъяснялось, что военно-полевым судам «могут быть передаваемы… только лица, учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов войск и полиции и на всех вообще должностных лиц, и изобличенных в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении взрывчатых веществ или снарядов»[478]. То есть предполагалось, что военно-полевой суд рассматривает дела людей, арестованных на месте преступления или с поличным, что служило доказательством их вины. Жесткость наказания к лицам, уличенным только в приготовлении и хранении взрывчатых веществ, была связана с тем, что большая часть членов Государственного совета придерживалась мнения, что в случае изготовления взрывчатых веществ (и хранения) обвиняемый сам должен доказывать отсутствие преступного намерения (при этом приводили в пример английский закон 10 апреля 1887 г., которым устанавливались такие нормы)[479].

В программу действий военно-полевых судов входило и применение смертной казни. Вот как это происходило в Санкт-Петербургском военном округе – 19 октября 1906 г. помощник главнокомандующего данного округа издал распоряжение о выполнении смертных приговоров. Было предписано доставлять пароход по заранее условленной телеграмме к Николаевскому мосту в указанный час. Здесь его должен был ожидать конвой, назначенный воинской частью. Этот пароход прибывал с осужденным в Кронштадт к форту № 6. С конвоем следовали: священник, врач, чиновник от градоначальства, палач и чины корпуса жандармов. Эшафот для казни со всеми его приспособлениями должен был быть разборным и храниться в форте № 6 вместе с 20 столбами на случай казни через расстрел. По выполнении казни и погребении трупа конвой и участники выполнения казни возвращались на том же пароходе в Санкт-Петербург. В приведенном распоряжении об исполнении смертных приговоров упоминалась и разборная виселица. Предшествующая история царизма не знала разборных виселиц. Не известно, чем руководствовался ее «изобретатель». Использование нового сооружения вызвало ряд затруднений и нечто вроде протеста со стороны временного кронштадтского генерал-губернатора К.П. Никонова. 23 декабря 1906 г., на четвертом месяце действия этого сооружения он писал санкт-петербургскому градоначальнику, что при каждой казни на Лисьем Носу приходится собирать, а потом разбирать виселицу и проделывать это руками нижних чинов караула военно-пороховых погребов. «Так как караул постоянно меняется, то сборке и разборке виселицы приходится обучать все новых людей». Он считал это несовместимым с воинским званием, а потому и просил высылать каждый раз «особо обученных вольных рабочих». Вместе с тем К.П. Никонов убеждал удалить место казни «в лесок», чтобы ее не видел часовой при пороховых погребах.

20 сентября 1906 г. одесский генерал-губернатор А.В. Каульбарс сообщал шифрованной телеграммой военному министру, что по приговору военно-полевого суда уже были расстреляны 25 осужденных. Он был вынужден признать, что частые казни «через расстрел производят неблагоприятное впечатление на войска». На этом основании А.В. Каульбарс просил отпустить ему аванс на оплату палачей для совершения казней через повешение вместо расстрела. Против удовлетворения этой просьбы высказался прокурор В.П. Павлов, и это мнение разделил военный министр. В авансе было отказано. Казни должны были и впредь совершаться бесплатно солдатами[480].

Особенно усердствовал в борьбе с революционным движением прибалтийский генерал-губернатор, по его приказу в Прибалтике одновременно действовали военно-полевые и военно-окружные суды. 27 февраля 1907 г. П.А. Столыпину даже пришлось указать военному министру А.Ф. Редигеру рекомендовать прибалтийскому генерал-губернатору обратить «к военной подсудности лишь дела исключительной важности и только при условии крайней в том необходимости». Не менее активно военно-полевые суды работали и в Варшавском генерал-губернаторстве, которым руководил Г.А. Скалон. В «совершенно секретном» докладе П.А. Столыпину от 6 июля 1906 г. он писал, что случаи смертных приговоров вызвали со стороны революционной организации желание мстить за казненного. Так, после повешения Папая (убившего комиссара по крестьянским делам Борка) жертвами мести революционеров в Варшаве были 17 человек полицейских и жандармских чинов. По словам генерал-губернатора, революционный террор в Польше продолжался уже второй год. Он отражался на деятельности чинов полиции, ряды которой редели. «Желающих занять вакантные места почти нет». Г.А. Скалон выдвинул предложение бороться против террористических актов еще более сильным террором, то есть «путем осуществления в полном объеме ст. 12 Военного положения до применения смертной казни без суда включительно». Генерал-губернатор в своем стремлении защитить «верных царских слуг», учитывая изменившиеся обстоятельства, упоминал довольно критически отмену по высочайшему повелению в феврале 1906 г. расстрелов без суда. Он пояснял, что «орудием репрессии» в борьбе с революцией осталось лишь предание военному суду. Но такой порядок, по утверждению Г.А. Скалона, «не останавливает террористической деятельности революционных сообществ, вызывая с их стороны лишь жестокую месть». Чины полиции «подавлены своей беззащитностью». Если расправа с ними не приостановится, то Варшава и весь край «рискует вскоре остаться без полиции, и никто в полицию служить не пойдет». Генерал-губернатор добавлял, что революционеры находят себе новую поддержку в отмене смертной казни Государственной Думой, что при обсуждении заявления председателя Совета министров П.А. Столыпина о числе павших полицейских чинов раздавшийся возглас – «Мало!» – окрыляет террористов. В заключительной части своего рапорта Г.А. Скалон ставил вопрос: «Достигает ли теперь смертная казнь желаемой цели, то есть устрашения революционеров?» И сам отвечал на него отрицательно: смертная казнь в настоящее время революционеров больше не устрашает. Она – источник все большей ожесточенности боевых организаций, а в результате – убийства чинов полиции. Из создавшегося положения, по мнению Г.А. Скалона, было два выхода: или усиление меры устрашения, «или, наоборот, приостановление всех без изъятия смертных приговоров». Он просил представить поставленный им вопрос на «уважение Совета министров», а ввиду предстоящей «целой серии» смертных приговоров просил сообщить о последующем по телеграфу[481].

Проходил один месяц за другим. В столичных и провинциальных газетах изо дня в день печатались телеграммы о приведении в исполнение смертных приговоров. Сообщались не только одни голые факты, но иногда и некоторые подробности. Если сухие сведения об исполненной казни возмущали общественную совесть небывало большими цифрами повешенных и расстрелянных, то все больше росло негодование широких кругов населения, когда они узнавали о бессудности этих казней. Шел шестой месяц со времени введения военно-полевых судов. Приближалось время созыва II Государственной Думы. Правительство не сомневалось, что Дума второго созыва не одобрит закона о военно-полевых судах. Между тем по действующему законодательству Положение о военно-полевых судах, принятое Советом министров после разгона I Думы, должно было быть внесено на утверждение во II Думу в течение первых двух месяцев ее существования. Неисполнение этого требования означало отказ правительства от продления действия закона. Правительство решило не обращаться к Думе за утверждением закона о военно-полевых судах и отказаться от них.

9 февраля 1907 г. Совет министров посвятил свое специальное заседание вопросу о сокращении применения закона о военно-полевых судах. Результаты этого совещания были доложены 15 февраля Николаю II. Совет министров в пространной записке царю докладывал в очень сдержанных выражениях о необходимости отступления военно-полевой юстиции по всей линии фронта. Он говорил о вынужденности издания закона 19–20 августа 1906 г. ввиду роста в «небывалых размерах преступной деятельности революционных организаций». Министры находили, что более чем пятимесячное действие военно-полевых судов «привело ныне к некоторому, по сравнению с недавним прошлым, успокоению». Поэтому «обстоятельства, вызвавшие применение столь чрезвычайной меры, как военно-полевые суды, если не исчезли, то в значительной степени утратили свою остроту.., продолжение же деятельности военно-полевых судов, вызывая в некоторых кругах общества резкое недовольство, может неблагоприятно отразиться на совместной работе правительства с законодательными учреждениями». Совет министров заканчивал свой доклад предложением не вносить закон 19–20 августа 1906 г. в Государственную Думу с тем, чтобы он прекратил свое действие 20 апреля 1907 г. Для того же, чтобы подготовить переход от чрезвычайной юстиции к обычной, министры предлагали «преподать генерал-губернаторам и главнокомандующим циркулярные указания о необходимости по возможности воздерживаться на будущее время от применения военно-полевых судов». В качестве обоснования этого отступления министры указывали, что каждый случай применения этого закона за время действия Государственной Думы приведет к ее вмешательству в действия исполнительной власти[482]. За восемь месяцев своего существования военно-полевые суды вынесли 1102 смертных приговора, но в исполнение были приведены чуть более половины из них – 683. В апреле 1907 г. закон о военно-полевых судах автоматически прекратил распространяться на гражданских лиц. Военно-полевые суды прекратили свою деятельность везде, кроме Польши и Кавказа. Заменены они были на так называемые военно-окружные суды, просуществовавшие до 1911 г. К этому времени в общей сложности после их приговоров было казнено около 2,8 тыс. человек.

Однако П.А. Столыпин решил действовать не только карательными мерами. Так, в одной из его заметок есть такой пассаж: «Реформы во время революции необходимы, так как революцию породили в большой мере недостатки внутреннего уклада. Если заняться исключительно борьбой с революцией, то в лучшем случае устраним последствия, а не причину. К тому же этот путь торжественно возвещен, создана Государственная Дума и идти назад нельзя. Это было бы роковой ошибкой – там, где правительства победили революцию (Пруссия, Австрия), они успевали не исключительно физической силою, а тем, что, опираясь на силу, сами становились во главе реформ. Обращать все творчество правительства на полицейские мероприятия – признак бессилия правящей власти»[483]. Поэтому параллельно с репрессиями решено было перейти к реформам.

В книге А.В. Зеньковского «Правда о Столыпине» подробно представлена эта программа[484]. А.В. Зеньковский был служащим Киевского губернского земства. С П.А. Столыпиным его познакомил начальник Киевского земства граф П.Н. Игнатьев. В мае 1906 г. А.В. Зеньковский встретился с П.А. Столыпиным. На этой встрече они обсуждали финансы земств. Видимо, он произвел хорошее впечатление, и П.А. Столыпин попросил писать ему напрямую доклады по поводу посещения земств в разных регионах и заходить в министерство по приезде в Санкт-Петербург. Согласно записям А.В. Зеньковского, П.А. Столыпин предполагал сделать следующее: 1) разработать новое Положение о Совете министров, при котором состав министров определялся бы по предложению премьера, который за всех отвечал; оклады министров должны были быть такими, чтобы на государственную службу шли выдающиеся люди; доклады министров императору могли делаться только после согласования с председателем Совета министров. Таким образом, П.А. Столыпин пытался решить проблему наличия в правительстве министров, которые были некомпетентны или независимы от председателя Совета министров; 2) резко увеличить бюджет примерно с 3 млрд до 10 млрд руб. в год, а потом и значительно больше. Достичь этого возможно было, прежде всего, за счет переоценки недвижимого имущества (так как его оценка была занижена в 10 раз) и повышения акцизов с вина и водки; 3) реформировать систему образования: увеличение числа средних (до 5 000) и высших (до 1 500) учебных заведений, уменьшить плату за обучение, повысить зарплату учителям; 4) создать Высшую академию для подготовки государственных руководителей; 5) укрепить армию и флот; 6) повсеместно ввести волостные, уездные и губернские земства с понижением имущественного ценза (децентрализация управления); 7) снять все ограничения с евреев и других национальностей; 8) решить рабочий вопрос, трансформировав пролетариат в мелкобуржуазный класс и опору государства путем повышения уровня жизни и создания системы социального страхования; 9) установить более дружественные отношения с США как потенциально единственным долгосрочным союзником; 10) создать международную организацию для разрешения конфликтов между странами, международный парламент с круглогодичными сессиями и штаб-квартирой в небольшом европейском государстве; при нем должно было быть создано специальное статистическое бюро для анализа экономического и социального положения государств, Международный банк для финансовой помощи странам-членам, а при банке – Международный экономический совет для консультирования и предотвращения кризисов; 11) удовлетворить земельные нужды крестьянства; 12) разработать программу интенсивного использования ископаемых природных ресурсов; 13) принять план строительства автомобильных дорог; 14) увеличить заимствования в форме выпуска облигаций для финансирования предлагаемых реформ (дорог, добывающей промышленности); 15) создать новые Министерства: труда, местного самоуправления, национальностей, социального обеспечения, вероисповеданий, по использованию и эксплуатации природных богатств России, здравоохранения.

16 июня 1906 г. в «Правительственном вестнике» был опубликован совместный циркуляр П.А. Столыпина и Главноуправляющего землеустройством и земледелием А.С. Стишинского, в котором говорилось о том, что «именным высочайшим Указом от 4 марта сего года учреждены губернские и уездные землеустроительные комиссии в целях оказания помощи Крестьянскому банку в выполнение возложенных на него высочайшим Манифестом 3-го ноября 1905 г. задач по облегчению покупки крестьянами земель и для содействия населения к устранению в установленном законом порядке недостатков существующего землевладения и землепользования, при непременном сохранении законных прав частных владельцев». Далее утверждалось, что «широкое осуществление возложенных на землеустроительные комиссии задач, направленных к удовлетворению насущнейших земельных нужд многочисленного крестьянского населения, имеет первостепенное государственное значение»[485].

Ближайшей задачей, по мнению П.А. Столыпина, должно было стать удовлетворение в возможно краткий срок «наиболее назревших и потому нетерпящих отлагательств земельных нужд крестьян. В каждой губернии по открытии землеустроительных комиссий деятельность их должна быть направлена прежде всего к устранению самых острых случаев земельной нужды и неурядицы в земельных отношениях, а рядом с этим им предстоит незамедлительно ознакомиться с общим положением крестьянского землевладения в подведомственном им районе, дабы установить план и порядок дальнейшей работы». «В пределах этой задачи, – полагал П.А. Столыпин, – к обязанностям землеустроительных комиссий ближайшим образом относятся: а) посредничество между продавцами частновладельческих земель и покупающими их крестьянами, а также помощь сим последним в сношениях с Крестьянским банком и в выполнении необходимых формальностей, и б) широкое содействие к переселению крестьян на предназначенные для того казенные земли и на земли, приобретенные Крестьянским банком за свой счет»[486].

На заседании 12 августа 1906 г. (в день взрыва на Аптекарском острове) председатель Совета министров П.А. Столыпин провозгласил свою линию, направленную на безжалостное подавление всяких беспорядков и проведение либеральных реформ. Впервые – в самом сжатом виде – общая программа деятельности столыпинского кабинета была намечена его главой в правительственной Декларации от 24 августа 1906 г., опубликованной в «Правительственном вестнике». Заявление это было само по себе весьма примечательным. Открывалась Декларация угрозами в адрес революции и, казалось бы, являлась продолжением первоначальной столыпинской установки: сперва успокоение – потом реформы. «Правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу», – гласила она. Основным инструментом «наведения порядка» было избрано введение военно-полевых судов, именовавшихся «скорострельной», «скорорешительной», «пулеметной» юстицией. Но в действительности в эту установку вносилась весьма существенная корректировка. «Путь правительства – успокоение, порядок и реформы, – возвещал премьер, – правительство не может, как того требуют некоторые общественные группы, приостановить все преобразования, приостановить всю жизнь страны и обратить всю мощь государства на одну борьбу с крамолою, сосредоточившись на проявлениях зла и не углубляясь в его существо». Таким образом, теперь предполагалось решать эти две задачи (успокоение и реформы) одновременно – и даже с некоторым смещением центра тяжести на преобразования. Несколько позднее эта установка получила и нечто вроде теоретического обоснования.

П.А. Столыпин разделил предполагаемые реформы на две части. Одни нужно было претворять в жизнь немедленно, не дожидаясь созыва новой Думы, на основании ст. 87 Основных законов, проекты других необходимо было подготовить и внести для обсуждения и принятия в Государственную Думу. К числу первых относились решение вопроса земельного и землеустроительного, некоторые неотложные мероприятия в области гражданского равноправия, свободы вероисповедания и мероприятия, касавшиеся еврейского вопроса, ко вторым – следующие законопроекты: 1) о свободе вероисповедания; 2) о неприкосновенности личности и о гражданском равноправии, в смысле устранения ограничений и стеснений отдельных групп населения; 3) об улучшении крестьянского землевладения; 4) об улучшении быта рабочих и, в частности, о государственном их страховании; 5) о реформе местного управления, которое предполагалось организовать таким образом, чтобы губернские и уездные административные учреждения были поставлены в непосредственную связь с преобразованными органами самоуправления, включающими и мелкую земскую единицу; 6) о введении земского самоуправления в Прибалтийском, а также Северо– и Юго-Западном крае; 7) о введении земского и городского самоуправления в губерниях царства Польского; 8) о преобразовании местных судов; 9) о реформе средней и высшей школы; 10) о подоходном налоге; 11) о полицейской реформе, направленной к слиянию общей и жандармской полиций; 12) о мерах исключительной охраны государственного порядка и общественного спокойствия, с объединением различных видов исключительной охраны в одном законе[487].

В самом же полном и развернутом виде правительственная программа была изложена премьером в его первом выступлении перед II Думой 6 марта 1907 г.[488] Главной задачей провозглашалось построение правового государства. «Преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое», – так определил конечную цель преобразований глава правительства. Правда, толкование им этого понятия было довольно своеобразным. Но важно, что П.А. Столыпин безоговорочно признал важнейшие государственно-политические реалии, связанные с принятием новой редакции Основных законов, с учреждением Государственной Думы и реорганизованного Государственного Совета, на усмотрение и одобрение которых и предлагалась правительственная программа. Первоочередной задачей была признана разработка правовых норм для реализации гражданских и политических свобод, провозглашенных в Манифесте 17 октября 1905 г., – свобода слова, собраний, печати, союзов, вероисповеданий, неприкосновенность личности и жилища, тайна корреспонденции и т. п. Этот комплекс законов, определявших права и обязанности граждан, должен был составить правовую базу общества. Другой комплекс должны были составить законопроекты по реорганизации и усовершенствованию системы органов местного управления, суда и самоуправления. В сфере местного управления предполагалось, прежде всего, укрепить губернское и уездное административное звено – расширить полномочия губернаторов, заменить уездных предводителей дворянства, фактически возглавлявших уездную администрацию, коронными начальниками уездов, ликвидировать окончательно скомпрометировавший себя институт земских начальников и заменить их участковыми комиссарами. Последние меры были рассчитаны не только на усиление государственных структур, но и на полное упразднение остатков сословности в местном управлении и восстановление разделения административной и судебной властей на местах. Наконец, новый полицейский устав должен был ограничить деятельность охранного ведомства законными рамками. Реформы местной судебной системы предполагали восстановление института мировых судей, реорганизацию сословно-крестьянских волостных судов, введение в судебные уставы ряда новых статей, заимствованных из практики западноевропейских стран (допущение защиты на стадии предварительного следствия, введение института условного осуждения и досрочного освобождения из мест заключения и т. п.), а также введение в полном объеме нового Уложения о наказаниях и ряда законов из области гражданского права, особенно касавшихся сферы земельной собственности.

В области местного самоуправления намечалось введение земств в Прибалтике, Западном крае, Польше, Сибири, некоторое расширение компетенции земских управ, создание в качестве низшего административно-общественного звена всесословной волости, поселковых управлений и т. п. Замыслы П.А. Столыпина в этом плане были значительно обширнее – вплоть до введения в местное управление и самоуправление принципов федерализма. Особый комплекс составляли законопроекты социального характера, носившие вместе с тем отчетливо выраженную политическую направленность. Здесь на первом месте, несомненно, были указы от 5 октября и 9 ноября 1906 г., сближавшие в правовом отношении крестьян с остальным населением империи, предоставлявшие им свободный выход из общины и закрепление за ними надельных земель в личную собственность. Новый курс аграрной политики должен был подвести экономическую базу под процесс обретения крестьянством гражданских и политических прав. «Пока крестьянин беден, пока он не обладает личною земельною собственностью, – убеждал депутатов П.А. Столыпин, – он остается рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы»[489]. Вместе с тем насаждение мелких зажиточных крестьян-собственников должно было привести к созданию консервативного среднего класса, новой социальной опоры власти, укрепить на несколько подновленной основе политический режим, снять социальную напряженность в деревне, отвлечь крестьян от помещичьих земель. Представляя указ 9 ноября 1906 г. на утверждение Думы, а затем и Государственного Совета, П.А. Столыпин вновь и вновь подчеркивал, что насаждение «крепкого личного собственника» в деревне необходимо «для переустройства нашего царства, переустройства его на крепких монархических устоях», для создания преграды развитию революционного движения[490]. Несомненную политическую направленность имели и разрабатывавшиеся правительством законопроекты по рабочему вопросу, предполагавшие введение новых принципов взаимоотношений труда и капитала, отношения власти к рабочему движению (свобода экономических стачек, примирительные камеры, профсоюзы, страховые законы и т. п.).

В первой, программной речи во II Государственной Думе 6 марта 1907 г. П.А. Столыпиным был изложен общий план реформ. Причем он сразу сделал оговорку, что нельзя немедленно ожидать появления полной и четкой системы законов «в стране, находящейся в периоде перестройки, а следовательно, и брожения». Основная мысль правительственной программы, как подчеркнул П.А. Столыпин, примечательна: «Преобразованное по воле монарха отечество наше должно превратиться в государство правовое, так как пока писаный закон не определит обязанностей и не оградит прав отдельных русских подданных, права эти и обязанности будут находиться в зависимости от толкования и воли отдельных лиц».