26 апреля 1906 г. П.А. Столыпин был назначен министром внутренних дел. В то время Министерство внутренних дел было отнюдь не министерством полиции с относительно узкими полномочиями, а центральным органом в системе государственного управления, которому в том числе подчинялись и местные власти. Министерства были учреждены Манифестом Александра I «Об учреждении министерств» от 8 сентября 1802 г., в том числе: военное, морское, иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции и народного просвещения. Первым министром внутренних дел был граф В.П. Кочубей. Министерству внутренних дел подчинялись: Мануфактур коллегия (кроме экспедиции заготовления и хранения вексельной и гербовой бумаги); Медицинская коллегия; Главная соляная контора; Главное почтовое правление; Экспедиция государственного хозяйства, опекунства иностранных и сельского домоводства (кроме дела камерального стола и печатания векселей); губернские правления и приказы общественного призрения, казенные палаты, по устройству и содержанию публичных зданий и по исчислению народонаселения. К ведению МВД Российской империи относились и местные административно-полицейские учреждения, сословные органы дворянства и городских сословий. В 1810 г. произошло выделение из Министерства внутренних дел Министерства полиции, которое и стало выполнять функции благочиния, а за МВД остались функции обеспечения и контроля различных сфер деятельности государства.

3 июля 1826 г. Николай I учредил III Отделение Собственной его императорского величества канцелярии с целью расширить полицейский аппарат. С этого момента началась история тайной полиции в Российской империи. Изначально III Отделение было организовано из четырех экспедиций. На первую экспедицию было возложено ведение предмета высшей полиции и сосредоточение всех сведений о лицах, состоявших под полицейским надзором; вторая – вопросы сект и расколов, а также рассматривала дела по фальшивым монетам и документам и ведала всеми тюремными учреждениями, в которых находились государственные преступники; третья – делами о проживающих в России иностранцев; четвертая – перепиской всех происшествий в стране[340]. 23 октября 1842 г. была создана пятая экспедиция, которая ведала драматической (театральной) цензурой, надзором за книгопродавцами, типографиями, изъятием запрещенных книг, надзором за изданием и обращением публичных известий (афиш), составлением каталогов пропущенных из-за границы книг, разрешением издания новых сочинений, переводов, наблюдением за периодическими изданиями. В 1880 г. Собственная его императорского величества канцелярия была сокращена. Все отделения, кроме первого, были переданы соответствующим министерствам.

Некоторым заменителем III Отделения стало Охранное отделение. Первое охранное отделение было создано в 1866 г. при санкт-петербургском градоначальнике после покушения Д.В. Каракозова на императора Александра II. Оно называлось «Отделение для производства дел по охранению общественного порядка и спокойствия в Санкт-Петербурге». 12 мая 1886 г. был утвержден штат Санкт-Петербургского охранного отделения, которое с 9 апреля 1887 г. стало именоваться «Отделением по охранению общественной безопасности и порядка в городе Санкт-Петербурге». Санкт-Петербургское охранное отделение являлось органом Департамента полиции Министерства внутренних дел и непосредственно подчинялось санкт-петербургскому градоначальнику. Отделение имело в своем составе общую канцелярию, охранную команду, центральный филерский отряд и регистрационное бюро. Общая канцелярия состояла из восьми столов. Вторым охранным отделением было Московское, созданное 1 ноября 1880 года по распоряжению министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова. Первое время оно существовало как Секретно-розыскное отделение при Канцелярии московского обер-полицмейстера. В 1881 г. оно было переименовано в Отделение по охранению общественной безопасности и порядка в городе Москве. Московское охранное отделение, также являясь органом Департамента полиции Министерства внутренних дел, непосредственно подчинялось московскому градоначальнику. В ряде случаев Московское охранное отделение в своей розыскной деятельности выходило за пределы Москвы и Московской губернии, выполняя роль общероссийского центра политического розыска.

6 августа 1880 г. после упразднения III Отделения был создан Департамент полиции. Он тоже входил в состав Министерства внутренних дел. В его ведении находились охранные отделения, полицейские учреждения, сыскные отделения, адресные столы и пожарные команды. Круг обязанностей Департамента полиции был следующим: 1) предупреждение и пресечение преступлений и охранение общественной безопасности и порядка; 2) ведение дел о государственных преступлениях; 3) организация и наблюдение за деятельностью полицейских учреждений; 4) охрана государственных границ и пограничных сообщений; выдача паспортов русским подданным, видов на жительство в России иностранцам, высылка иностранцев из России; наблюдение за всеми видами культурно-просветительской деятельности и утверждение уставов различных обществ. Эти обязанности были впоследствии детализированы ведомственными инструкциями и распределены по структурам этого органа.

Предшественником П.А. Столыпина на посту министра внутренних дел был П.Н. Дурново, который занял этот пост на следующий день после увольнения А.Г. Булыгина, 23 октября 1905 г. П.Н. Дурново был назначен «временно-управляющим МВД с оставлением в занимаемой должности» товарища министра. С.Ю. Витте, формируя свой «кабинет», уже понимал, что ошибся: с помощью Манифеста 17 октября 1905 г. «перескочить» через революцию не удалось. «Этим думали успокоить страну, больно переживавшую поражение на Дальнем Востоке. Как известно, результат получился обратный. Либеральные реформы только подзадорили революционные элементы и толкнули их на активные действия», – справедливо заметил В.В. Шульгин[341]. Стало ясно, что революции надо противопоставить силу. В беседе с князем С.Д. Урусовым 26 октября 1905 г. С.Ю. Витте «очертил положение дел в стране, упомянул об ожидаемых сопротивлениях созыву Думы со стороны крайних партий, недовольных манифестом, который далеко не соответствовал их радикальным программам; указал на ряд показателей, грозящих возобновлением беспорядков, и высказал решительное мнение относительно предстоящей необходимости поневоле принять ряд принудительных, а затем и карательных мер в отношении противников нового строя, желающих сорвать Думу и заменить мирное развитие государственной жизни крутым переворотом». А это предполагало опытного, энергичного и, главное, способного взять на себя ответственность за непопулярные в обществе репрессии министра внутренних дел. Таковым, по мнению С.Ю. Витте, был П.Н. Дурново, человек «твердый, решительный и знающий организацию русской секретной полиции», давно ему известный и ценимый за ум, опытность, работоспособность и в эти дни быстро и умело взявший в руки министерство. При этом, отстаивая кандидатуру П.Н. Дурново перед общественными деятелями, С.Ю. Витте подчеркивал и гуманность П.Н. Дурново-директора Департамента полиции, и разумно-либеральные идеи Дурново-сенатора, и корректность Дурново-товарища министров Сипягина, Плеве, Мирского и Булыгина, и взаимную ненависть Дурново и Плеве, и критическое отношение Дурново к Д.Ф. Трепову, и то, что он видел «единственный выход из создавшегося положения вещей… в широких либеральных преобразованиях и в уничтожении исключительных положений». Возможно, было еще одно обстоятельство, побуждавшее С.Ю. Витте с такой энергией проводить П.Н. Дурново в министры. «Говорили, что Дурново заставил Витте дать ему министерский портфель, угрожая в противном случае предать огласке имевшиеся в его руках письма Витте, которые будто бы могли окончательно скомпрометировать Сергея Юльевича в глазах государя». Видимо, и в этом случае дым был не без огня. Сам С.Ю. Витте писал, что инициатива исходила от П.Н. Дурново: «еще до 17 октября» и «немедленно после 17 октября» он, посещая С.Ю. Витте, «намекал, что единственно, кто мог бы удовлетворить требованиям для поста Министра внутренних дел, это он»[342].

Против был царь. Смущала подмоченная репутация. Даже в конце ноября 1905 г., когда стало ясно, «что самый надежный человек (способный на энергию) среди правительства – Дурново», царю не хотелось «его назначать окончательно, потому что он грязненький (надолго запомнилась история выслеживания португальского посланника у его любовницы правительственными агентами, когда он был директором Департамента полиции)»[343]. Как предполагал С.Ю. Витте, настораживал царя и либерализм П.Н. Дурново, выказанный им в Комитете министров при обсуждении вопросов по указу 12 декабря 1904 г. и в бытность товарищем у А.Г. Булыгина, когда он «либеральничал и соперничал с Д.Ф. Треповым». Только после троекратного ходатайства С.Ю. Витте удалось получить согласие Николая II, да и то условное: «Хорошо, но только не надолго»; и не министром, а лишь управляющим министерством[344]. Революция оказывалась сильнее всех противников П.Н. Дурново.

Первое время, до непосредственного ознакомления с общим положением страны, «Дурново не отдавал себе отчета о степени опасности, угрожавшей государству», чем и объясняется, по мнению В.И. Гурко, его отрицательная реакция на предложение А.В. Герасимова произвести массовые аресты в столице. Когда же командиры воинских частей гарнизона столицы, кроме Г.А. Мина, заявили на собранном им совещании, что не ручаются за свои части «в случае их привлечения к подавлению народных волнений», а городовые и околоточные одной из частей Санкт-Петербурга отказались исполнять свои обязанности, он осознал масштаб угрозы. «Тем не менее, – продолжал В.И. Гурко, – Дурново не растерялся и без излишней торопливости и нервности продолжал идти по избранному пути. Сильная власть главного руководителя как-то сразу почувствовалась ее исполнителями, как столичными, так и провинциальными, и каким-то магнетическим током передалась им»[345]. Вот одно из многих подтверждений: «Во главе Министерства внутренних дел, – вспоминал А.П. Мартынов, – стал Петр Николаевич Дурново, маленький сухонький старичок с ясным умом, сильной волей и решимостью вернуть растерявшуюся власть на место. Несколько ясных и твердых распоряжений – и сонное царство ожило. Все заработало, машина пошла в ход. Начались аресты, запрятали вожаков, и все стало, хотя и понемножку, приходить в норму. Наше управление тоже проснулось от спячки, и мы, как никогда, погрузились в производство громадного числа новых дознаний»[346].

П.Н. Дурново развернул формирование полицейских команд; увеличил оклады полицейским, отличившимся в борьбе с революционными изданиями (обнаружение, конфискация); околоточным надзирателям ввел ежемесячные надбавки в 10–15 руб.; отличившихся при переводе в провинцию повышал в чинах. Были увеличены силы и средства полиции в ряде городов; в Москве, кроме конного жандармского дивизиона, была образована конно-полицейская стража; отличившиеся полицейские получили награды «на общую сумму 5 000 000 руб.»[347]. Скоро он приобрел и доверие Николая II. Более других неготовым к борьбе с революцией оказалось судебное ведомство. С мест потоком шли жалобы военных и полицейских на то, что их усилия в борьбе с революцией не находят поддержки судебной власти. «Главный военный суд почти сплошь состоял из лиц, уже не способных к работе; в числе председателей окружных судов были тоже устарелые лица и один даже полуслепой»[348]. В результате министром юстиции вместо С.С. Манухина, был назначен М.Г. Акимов.

Борьба с революцией была развернута на основе Закона 14 августа 1881 г., который позволял министру внутренних дел и генерал-губернаторам вводить состояние «усиленной охраны», что существенно расширяло пределы власти административных и полицейских органов, а правительству – состояние «чрезвычайной охраны», что позволяло прибегать к «исключительным мерам». Генерал-губернаторы могли предавать преступников военному суду, а в губерниях, где первых не было, предание военному суду могло быть по соглашению министров внутренних дел и юстиции. По инициативе С.Ю. Витте и отдельных министров правовая база борьбы с революцией была существенно расширена. Так, по предложению П.Н. Дурново Совет министров принял дополнения Правил об охране государственного порядка и общественной безопасности и Правил о полицейском надзоре, что позволило существенно усилить репрессии со стороны полиции и местной власти. Министерство внутренних дел разработало специальное разъяснение местным властям и после одобрения его Советом министров циркулярно разослало в губернии и уезды – местные власти должны были оказывать «решительное противодействие нарушителям законного порядка»: наказывать государственных служащих, виновных в бездействии и небрежении своими обязанностями. Министерство внутренних дел предписало военным губернаторам, губернаторам и градоначальникам следить за благонадежностью служащих, доносить в Департамент общих дел о тех из них, кто поддерживает противоправительственное движение, увольнять их[349].

В октябре-ноябре 1905 г. власть была растерянна, правительство не прибегало к арестам, опасаясь ухудшить ситуацию. Осторожничал и П.Н. Дурново. «С первого своего свидания с Дурново, – вспоминал А.В. Герасимов, – я настаивал на необходимости больших арестов и в первую очередь ареста Совета рабочих депутатов. Дурново ездил к Витте и возвращался с ответом, что предлагаемые мною меры совершенно немыслимы. Единственное, на что они давали согласие, – это на конфискацию отдельных, наиболее возмутительных изданий или на арест отдельных лиц… Решение каждого вопроса, каждый арест или конфискация, давались тогда с трудом»[350]. 26 ноября 1905 г. по личному распоряжению П.Н. Дурново за подстрекательство и руководство почтово-телеграфной забастовкой был арестован председатель Петербургского Совета рабочих депутатов Г.С. Хрусталев-Носарь. Арест Г.С. Хруста-лева вызвал открытый призыв готовиться к вооруженному восстанию. 2 декабря 1905 г. был опубликован «Финансовый манифест», рассчитанный на то, чтобы посеять панику среди обывателей, вложивших свои деньги в сберегательные кассы. Среди современников бытовали подозрения, что правительство спровоцировало вооруженное восстание в Москве, чтобы запугать среднего обывателя. Об этом писал П.Н. Ми-люков, ссылаясь на письмо в «Matin» петербургского корреспондента Пьера Леру, взявшего интервью у Ф.В. Дубасова[351]. Г.М. Катков связывал это с П.Н. Дурново: о нем-де «говорили, что в 1905 г. он спровоцировал рабочее восстание, чтобы подавить его силой оружия»[352].

2 декабря 1905 г. в Москве восстал гренадерский ростовский полк, солдаты которого, обратившись с воззванием ко всем частям Московского гарнизона, выдвинули требование созыва Учредительного собрания, освобождения политических заключенных, передачи всего земельного фонда в руки крестьян. Однако командованию московского гарнизона удалось изолировать ненадежные воинские части в казармах и тем самым подавить восстание в самом его начале. 4 декабря 1905 г. московский Совет рабочих депутатов принял решение начать с 7 декабря всеобщую стачку в Москве. В тот же день произошли первые столкновения рабочих с полицией и войсками. Московский генерал-губернатор Ф.В. Дубасов ввел в городе чрезвычайное положение. Власти пытались репрессиями восстановить порядок в городе. Однако, несмотря на разгоны казаками стихийных митингов и демонстраций, ситуация в Москве обострялась. 8 декабря власти арестовали членов Московского комитета РСДРП, а вечером того же дня разогнали рабочий митинг в саду «Аквариум». 10 декабря войска взяли штурмом реальное училище И.И. Фидлера, где располагался штаб боевых дружин. В тот же день вооруженные столкновения дружинников с войсками произошли на Пятницкой улице, у типографии И.Д. Сытина. Эти события послужили началом вооруженного восстания в Москве. В течение 10–17 декабря 1905 г. в городе шли упорные бои. Главным опорным пунктом восставших стала Пресня, где им под руководством З.Я. Литвина-Седого, М.И. Соколова, В.В. Мазурина удалось продержаться около 10 дней. Главной базой восставших стали Прохоровская (ныне Трехгорная) мануфактура и мебельная фабрика Н.П. Шмидта.

Восстание было разгромлено с помощью прибывших из Санкт-Петербурга и Польши гвардейских Семеновского и Ладожского полков. 19 декабря пал последний оплот восставших – Прохоровская мануфактура. Командир Семеновского полка Г.А. Мин лично судил захваченных дружинников в конторе мануфактуры. 14 человек были расстреляны на месте. Участник восстания машинист эсер А.В. Ухтомский вывел поезд с дружинниками-железнодорожниками из Москвы по Казанской дороге, однако вскоре был схвачен и расстрелян. По неполным данным, в ходе восстания погибло 1059 человек. В конце ноября – начале декабря 1906 г. в Московской судебной палате состоялся суд над 68 участниками восстания, которые были приговорены к различным срокам тюремного заключения и каторги. За свои действия в Москве Г.А. Мин заслужил особую похвалу императора Николая II и был произведен в генерал-майоры с зачислением в свиту императора, а в апреле 1906 г. получил денежную премию «с присовокуплением царского поцелуя». В.И. Ленин назвал Г.А. Мина «дикой собакой». 13 августа 1906 г. Г.А. Мин был убит на глазах у жены и дочери четырьмя выстрелами в спину на перроне станции Новый Петергоф эсеркой З.В. Коноплянниковой. Он был похоронен в Введенском соборе лейб-гвардии Семеновского полка, который после революции снесли. З.В. Коноплянникова была повешена по приговору суда 29 августа 1906 г. Она была первой женщиной, повешенной в России в ХХ в.[353]

Между тем жертвами революционного террора с февраля 1905 г. по май 1906 г. стали: городовые (346 человек – 27 % от общего числа жертв), стражники (257 – 20,2 %), околоточные надзиратели (125 – 9,8 %), гражданские чины (85 – 6,7 %), приставы и их помощники (79 – 6,2 %), урядники (57 – 4,5 %), жандармские нижние чины (55 – 4,3 %), фабриканты и старшие служащие на фабриках (54 – 4,2 %), представители сельской власти (52 – 4,08 %), землевладельцы (51 – 4 %), банкиры и крупные торговцы (29 – 2,27 %), полицмейстеры, уездные начальники и исправники (21 – 1,65 %), агенты охраны (18 – 1,4 %), духовные лица (12 – 0,95 %), жандармские офицеры (8 – 0,63 %), генерал-губернаторы, губернаторы и градоначальники (8 – 0,63 %), строевые офицеры (7 – 0,55 %), вице-губернаторы и советники губернских правлений (5 – 0,4 %), генералы (строевые) – 4 (0,31 %), – всего 1 273 человека[354].

Сам П.Н. Дурново был объектом постоянной охоты террористов, «революционеры травили его как дикого зверя». С точки зрения П.Н. Дурново, терроризм – «это очень ядовитая идея, очень страшная, которая создала силу из бессилия»[355]. Что он мог противопоставить этой напасти? Арсенал средств был невелик. В декабре 1905 г. были проведены аресты главнейших революционных деятелей, при обысках в их помещениях было изъято большое количество оружия и взрывных устройств[356]. Циркуляром от 24 декабря 1905 г. П.Н. Дурново, ссылаясь на ст. 17 Положения об охране и пункт 1 указа от 29 ноября 1905 г., обязал губернаторов и градоначальников все дела о лицах, изобличенных в убийстве и покушении на убийство должностных лиц, «передавать на рассмотрение военного суда для суждения виновных по законам военного времени с применением наказания по ст. 279 Устава о наказаниях». Однако аппарат МВД оказался неготовым эффективно бороться с террористами. Его агенты – в центре и на местах – не имели нужного опыта, были терроризированы антиправительственной прессой, скованы физическим страхом. Борьбу правительства с террористами тут же окрестили «правительственным террором» и организовали вокруг него свистопляску. Резкое его осуждение раздавалось иногда и с амвона.

Личный состав Министерства юстиции почти поголовно страдал «судебным формализмом», был настроен либерально, а в части – и революционно. Приходилось подсказывать местным властям, как если не преодолеть сопротивление прокуратуры, то хотя бы его минимизировать: «Ввиду разномыслия с прокурорским надзором, следует по меньшей мере иметь настояние, чтобы никто из арестованных не был освобожден и чтобы виновные подвергались самому строгому наказанию по статьям, примененным прокуратурою»[357]. Среди коллег по кабинету П.Н. Дурново не находил должного понимания и поддержки. Так, на заседаниях Совета министров 20 и 23 декабря 1905 г. и 10 и 13 января 1906 г. обсуждался вопрос «Об уголовной репрессии по делам об убийстве чинов войск и полиции и других должностных лиц, падающих жертвами честного соблюдения принятой ими присяги на верность службы». Поскольку в действительности однородные преступления могли, в зависимости от начальствующих, «влечь смертную казнь или же не влечь ее», решили, по предложению министра юстиции М.Г. Акимова, поставить решение в зависимость от закона, а не усмотрения. Однако только часть министров высказалась за «применение смертной казни ко всем лицам, посягнувшим на жизнь должностных лиц по политическим целям»; другая часть была против такого закона. Пришлось идти на уступки: во-первых, закон должен был «действовать лишь в пределах крайней необходимости и относиться только к опаснейшим видам преступлений»; во-вторых, суду предоставлялось ходатайствовать о замене смертной казни бессрочной каторгой. П.Н. Дурново предложил дополнить Положение об усиленной охране постановлением о наказании за изготовление и хранение взрывных снарядов и веществ с целью употребления их для преступлений против жизни должностных или других лиц или для уничтожения сооружений. Мотивы его были серьезными: участились случаи употребления разрывных снарядов, выросли хищения взрывчатки из складов, нарастало производство снарядов вследствие простоты их изготовления. Министр настаивал на предании «виновных во всех таковых случаях военному суду и смертной казни». Однако и в этом случае некоторые из членов кабинета настаивали на том, чтобы «выделить из всех прочих категорий метание разрывных снарядов, которое не может быть подведено под понятие покушения на убийство должностных лиц».

Крестьянские волнения, захлестнувшие весной 1905 г. почти всю Европейскую Россию и почти затихшие летом, в октябре–ноябре разгорелись с новой силой. Правительство вынуждено было пойти на чрезвычайные меры: губернии объявлялись на положении усиленной охраны (29 октября – Черниговская и часть Саратовской и Тамбовской; 30-го – вся Тамбовская; 4 ноября – Курская и Пензенская); на места командировались генерал-адъютанты с особыми полномочиями (Ф.В. Дубасов – в Черниговскую, Курскую, Орловскую и Полтавскую; А.П. Струков – в Тамбовскую и Воронежскую; В.В. Сахаров – в Саратовскую и Пензенскую). Губернаторам было предоставлено право удовлетворять просьбы помещиков об учреждении на их средства полицейских должностей и команд для охраны имений. Анализируя причины крестьянских волнений, П.Н. Дурново приходил к выводу, что основная среди них – революционная агитация. По инструкции начальникам карательных экспедиций, разработанной по инициативе П.Н. Дурново главным военным прокурором В.П. Павловым, немедленному расстрелу «при несомненной доказанности виновности» подлежали следующие категории: подстрекатели «отдельных лиц или целых групп населения на изменение в России образа правления»; подговаривавшие «других к вооруженному восстанию против правительства»; имевшие в своем распоряжении «средства для взрыва или склад оружия»; готовившие ниспровержение существующего государственного строя или подстрекавшие к этому других; подговорщики и подстрекатели к истреблению, повреждению, вымогательству и вооруженному нападению на недвижимое имущество частных лиц и виновные в перечисленных преступлениях; нападавшие «на законных должностных лиц с целью принудить их под угрозой смерти отказаться от своих прав и обязанностей»[358]. Для подавления крестьянских волнений широко использовались войска.

С начала 1906 г. у С.Ю. Витте стало крепнуть желание отделаться от П.Н. Дурново. Революция заметно шла на убыль, нужда в нем притуплялась, да он оказывался и помехой: чрезмерные репрессии стали, по мнению С.Ю. Витте, причиной крайне неблагоприятных для правительства результатов выборов в Государственную Думу; раздражало вошедшее в обиход прессы словосочетание «кабинет Витте – Дурново»; представлялось немыслимым предстать перед Думой, имея в составе своего кабинета столь одиозную фигуру. Более того: утверждение его в должности министра и другие царские милости по адресу П.Н. Дурново заставляли опасаться, не заменит ли он Витте в кресле председателя Совета министров[359]. Справедливо полагая, что Николай II не согласится по его, С.Ю. Витте, желанию заменить П.Н. Дурново другим кандидатом, С.Ю. Витте подал прошение об увольнении, мотивируя его преимущественно расхождением с П.Н. Дурново[360]. По-видимому, и Николай II не собирался с ним расставаться. С.Ю. Витте рассказывал, что за два дня до указа об увольнении П.Н. Дурново его жена заезжала к жене С.Ю. Витте и «говорила о том, что государь просил ее мужа остаться и что вот теперь она едет на Аптекарский остров осматривать дачу министра внутренних дел, так как они намерены в самом непродолжительном времени туда переехать»[361]. Однако «новый кабинет не пожелал нести за действия его ответственность перед новою Думою»[362] и 21 апреля в Совете министров П.Н. Дурново «сообщил, что он во время последнего своего всеподданнейшего доклада (20 апреля) спросил государя о своей дальнейшей судьбе, причем его величество изволил указать, что считает нужным, хотя и с сожалением, расстаться с ним; тогда он подал прошение об отставке»[363]. Прошение это, написанное им собственноручно, «было очень кратко. Указывая, что при назначении ему была поставлена одна лишь задача: так ли иначе ли, водворить порядок – он эту задачу исполнил, а потому – просит об увольнении». Уволен П.Н. Дурново с подарком 200 тыс. руб., любезным рескриптом, пожалованием в статс-секретари с оставлением сенатором и членом Государственного Совета; при этом за ним сохранялись содержание по должности министра (18 тыс. руб.) и аренда (3 тыс. руб.).

27 апреля 1906 г. П.Н. Дурново был в Зимнем дворце[364]. Затем уехал за границу. 19 августа Т.А. Леонтьева убила Ш. Мюллера, приняв его за П.Н. Дурново. 21 августа П.Н. Дурново выехал из Берлина нордэкспрессом домой. Директор Департамента полиции приказал жандармскому подполковнику Мясоедову в Вержболове «учредить самую тщательную охрану». Переезд П.Н. Дурново из казенной квартиры на частную (Моховая, 27) вызвал переполох среди других квартиронанимателей: боясь теракта, они заявили, что вынуждены будут приискивать себе другие квартиры[365]. Видимо, в связи с терактом Леонтьевой П.Н. Дурново стал весьма подозрительным. Для него была организована охрана: двойная смена городовых в подъезде квартиры и 6 агентов охранной полиции; при выходе из квартиры за ним следовал опытный пожилой агент охранного отделения Дмитриев; женская прислуга в квартире менялась каждые 2–3 дня; были столь же строгие предосторожности и в отношении пищи; сам П.Н. Дурново внимательно просматривал «газеты прогрессивного направления»[366].

Впервые П.Н. Дурново и П.А. Столыпин встретились в августе 1904 г. П.Н. Дурново после убийства В.К. Плеве исполнял обязанности министра внутренних дел. П.А. Столыпин, бывший тогда Саратовским губернатором, просил у В.К. Плеве отпуск (с 1 июля), но так и не получил ответа (В.К. Плеве не успел), 31 июля П.А. Столыпин приехал в Санкт-Петербург. П.Н. Дурново из-за торжеств по случаю рождения наследника принял П.А. Столыпина только 2-го августа. «Дурново встретил меня крайне неприятно; высказал, что перед холерою, казалось бы, я должен быть в Саратове и прочее. Уходя после длинной деловой беседы, я ему высказал, насколько неприятно меня поразила манера его встречи. Он засмеялся и сказал – не обращайте внимания». «Все хорошо и прекрасно, – заметил по-французски П.А. Столыпин, – но я к подобному не привык»[367]. Заподозрив П.А. Столыпина в манкировании службой (в Саратовской губернии назревала холера, а губернатор отправился в отпуск), П.Н. Дурново к концу беседы был, по-видимому, вполне удовлетворен состоянием дел в губернии и деловыми качествами П.А. Столыпина. В 1905 г., в условиях охвативших страну крестьянских волнений, министр внутренних дел оценил Саратовского губернатора: 4 января 1906 г. по докладу П.Н. Дурново император телеграммой объявил П.А. Столыпину «сердечную благодарность» за подавление «беспорядков в пределах Новоузенского уезда Самарской губернии», отметив при этом «примерную распорядительность», «личную инициативу» и «верную службу»[368]. Ходили слухи, что П.А. Столыпин из губернаторов попал в министры по рекомендации П.Н. Дурново. Тем не менее добрые отношения между ними не сложились.

После отставки всего кабинета С.Ю. Витте 24 апреля 1906 г. именным высочайшим указом председателем Совета Министров был назначен И.Л. Горемыкин. Из министров, входивших в состав предыдущего кабинета, в него вошли лишь те, которых имел право назначить только сам царь: военный министр А.Ф. Редигер, морской министр А.A. Бирилев и министр императорского двора В.Б. Фредерикс. Все остальные министры были заменены. В новый состав правительства вошли: П.А. Столыпин, И.Г. Щегловитов, В.Н. Коковцов, Н.К. Шауфгаузен-Шенберг-эк-Шауфус, A.C. Стишинский, П.М. фон Кауфман, А.П. Из-вольский, П.Х. Шванебах и A.A. Ширинский-Шихматов. Д.А. Философов сменил должность государственного контролера, которую он занимал в правительстве С.Ю. Витте, на пост министра торговли и промышленности. Правительство И.Л. Горемыкина просуществовало недолго, всего два с половиной месяца, до 8 июля 1906 г. «Странное сборище чиновников представлял из себя этот кабинет, – замечал министр иностранных дел А.П. Извольский, – они не были связаны ни общими интересами, ни общей программой, если исключить их антипатию к новому порядку вещей, особенно к принципу ответственного (перед Думой) правительства»[369].

Мало кто из сотрудников И.Л. Горемыкина сомневался в его профессиональной непригодности к ведению дел в новых исторических условиях. В.Н. Коковцов считал, что «едва ли даже способен он просто выполнить свой долг перед государем в такую минуту, для которой он не обладает ни одним из самых необходимых условий»[370]. А.П. Извольскому фигура И.Л. Горемыкина «казалась незначительной» и в качестве предположения, почему именно он был выбран Николаем на этот пост, он обращает внимание на особую любовь к этому чиновнику императрицы. Ей нравилось «упрямство, с которым он обнаруживал свои ультрамонархические чувства». П.А. Столыпин в беседе с В.Н. Коковцовым говорил, что «ему указывают со всех сторон, что личность Горемыкина …встречает везде самое недвусмысленное осуждение. Ему никто не верит, ибо все знают его величайший индифферентизм и даже цинизм, его угодливость всякому заявлению государя»[371]. Единственным человеком, который симпатизировал работе И.Л. Горемыкина в бытность его председателем Совета министров в первый раз, был А.Ф. Редигер. В своих мемуарах он писал, что И.Л. Горемыкин «был очень спокоен, ровен и вежлив, при нем заседания Совета министров приобрели совсем иной характер, чем при Витте: они стали спокойным собеседованием членов Совета, причем Горемыкин, однако, сохранил за собой решение вопросов, но это решение он высказывал таким отечески спокойным и вежливым тоном, что этим устранялась всякая обида, столь же спокойно и вежливо он прерывал длинные речи, и заседания от этого стали короче»[372].

Фигура 66-летнего И.Л. Горемыкина, выбранного Николаем II на роль главы нового состава правительства в крайне ответственный момент – накануне созыва Государственной думы, вызывала недоумение и в среде бюрократии, и в общественных кругах. Создавались негативные предпосылки к тому, чтобы попытаться достигнуть соглашения хотя бы с умеренной либеральной оппозицией. Ситуацию усугубляли и другие, весьма знаковые шаги «исторической власти» – от поспешного утверждения 23 апреля 1906 г., за четыре дня до открытия Думы, Основных законов Российской империи до отказа от внесения на рассмотрение депутатов важнейших законопроектов, позволяющих провести преобразования в духе Манифеста 17 октября 1905 г. Единственный направленный в Думу законопроект – о кредите на строительство котельной при оранжерее и прачечной в Юрьевском университете – воспринимался как явное издевательство и вызов народному представительству. Подтверждались опасения В.Н. Коковцова, откровенно высказанные Николаю II, о последствиях назначения премьером малоподходящего в нынешних условиях И.Л. Горемыкина: «Личность Ивана Логгиновича, его величайшее безразличие ко всему, отсутствие всякой гибкости и прямое нежелание сблизиться с представителями новых элементов в нашей государственной жизни, все это не только не поможет сближению с ними, но послужит скорее лозунгом для усиления оппозиционного настроения». Царя же, напротив, устраивало, чтобы будущий глава правительства, ничем не напоминая С.Ю. Витте, был полностью управляем и лично предан: «Для меня главное то, что Горемыкин не пойдет за моей спиной ни на какие соглашения и уступки во вред моей власти, и я могу ему вполне доверять, что не будет приготовлено каких-либо сюрпризов, и я не буду поставлен перед совершившимся фактом, как было с избирательным законом, да и не с ним одним»[373].

И.Л. Горемыкин вызывал у всего спектра оппозиционных деятелей устойчивое раздражение. «Роль "пустого" места, по-видимому, предназначается господину Горемыкину, – предрекал лидер кадетов П.Н. Милюков за несколько дней до созыва Думы в газете "Речь". – Судьба этого политического деятеля очень оригинальна. Ему как-то удалось, при полной политической бесцветности, создать себе некоторую репутацию – по контрасту… И вот опять господину Горемыкину придется, кажется, занять чуждое место, не благодаря собственным достоинствам, а благодаря чужим недостаткам». Считавшихся же более либеральными министрами П.А. Столыпина и И.Г. Щегловитова он объявлял «корректными исполнителями некорректных поручений»[374]. Даже внешний облик И.Л. Горемыкина, по соседству с которым особенно эффектно выделялся П.А. Столыпин, оказывался символичен, порождал ассоциации с отживающей свой век самодержавной «бюрократией». Кадет В.А. Оболенский вспоминал о присутствовавших в Таврическом дворце министрах: «Впереди, с краю, маленький сутулый старичок Горемыкин с невыразительным лицом и с длинными белыми бакенбардами – совершенный Фирс из „Вишневого сада“, рядом с ним – красивый и изящный Столыпин»[375]. «Невысокий, сгорбленный, с длинными, старомодными седыми баками, как носили дворецкие в барских домах, Горемыкин всем своим обликом олицетворял уходившую в прошлое сановную бюрократию. Говорить речи он, конечно, не умел, пожалуй, обиделся бы, если бы кто-нибудь заподозрил в нем претензию на красноречие»[376].

Почему Николай II на пост министра внутренних дел выбрал именно П.А. Столыпина? Уже в начале 1905 г. инициативный губернатор стал пользоваться большой популярностью в Санкт-Петербурге. Он был одним из претендентов на вакантную должность управляющего Крестьянским поземельным банком. Из переписки П.А. Столыпина с В.Н. Коковцовым и с женой О.Б. Столыпиной мы знаем, что уже в марте 1905 г. саратовский губернатор был приглашен в Санкт-Петербург, где он вел переговоры с министром финансов о его предполагаемом назначении на должность управляющего Крестьянским поземельным банком. Встреча с В.Н. Коковцовым состоялась 4 марта 1905 г. «Вот существо его и моей речей: "Я остановился на вас, – сказал он, – так как слышал о вашей деятельности и энергии, доложил государю, назвав 2 имени, и государь сказал, что выбор вас будет самый лучший, так как у вас твердо определенные взгляды и богатая энергия"»[377]. Но П.А. Столыпин от этой должности отказался, мотивируя это тем, что, уходя из Министерства внутренних дел, он тем самым «сжигает корабли», иными словами, ставит крест на служебной карьере и не сможет вновь затем вернуться в систему государственного управления. К тому же, как человек долга, он не мог оставить Саратовскую губернию в период революции.

Впервые кандидатура П.А. Столыпина на пост министра внутренних дел была предложена князем А.Д. Оболенским в октябре 1905 г. на совещании, которое проводил председатель Совета министров граф С.Ю. Витте. Об этом вспомнил 15 сентября 1911 г. на заседании ЦК Союза 17 октября его лидер А.И. Гучков. Заседание было посвящено памяти П.А. Столыпина. А.И. Гучков сообщил, что после долгих переговоров С.Ю. Витте взял телеграфный бланк и написал П.А. Столыпину вызов в столицу, но затем на второй день министром внутренних дел был назначен П.Н. Дурново[378]. С.Ю. Витте в своих воспоминаниях эту ситуацию воспроизводит иначе. Он писал, что к предложению А.Д. Оболенского о назначении П.А. Столыпина министром внутренних дел «некоторые участники совещания отнеслись „сочувственно“; двое заявили, что Столыпина не знают; один заявил, что, насколько ему известно, Столыпин в своих действиях и мнениях неопределенен и изменчив. Граф же Витте на это предложение никак не реагировал, никакой депеши Столыпину не давал»[379]. На совещании присутствовали Д.Н. Шипов, А.И. Гучков, Е.Н. Трубецкой, князь С.Д. Урусов и М.А. Стахович. Сам же П.А. Столыпин писал по этому поводу жене 29 октября 1905 г.: «Не верь газетной утке, что мне предложили пост Министра внутренних дел. Слава богу, ничего не предлагали, и я думаю о том, как бы с честью уйти, потушив с божьей помощью пожар»[380].

Как писал в своих воспоминаниях В.И. Гурко, назначенный Николаем II на должность председателя Совета министров И.Л. Горемыкин сумел быстро сформировать новый кабинет министров. Затруднения у него возникли лишь при подборе кандидата на должность министра внутренних дел. Он должен был предложить императору или П.А. Столыпина, или смоленского губернатора Н.А. Звегинцева. В.И. Гурко сообщил И.Л. Горемыкину, что Н.А. Звегинцев пользуется весьма плохой репутацией: будучи уездным предводителем дворянства в Воронежской губернии, растратил суммы губернской дворянской опеки, «а ныне на должности смоленского губернатора слывет за взяточника»[381]. Конечно, назначение П.А. Столыпина на высшую государственную должность породило множество толков и слухов. Многие считали, что восхождением к власти он обязан своему родственнику по линии жены Д.Б. Нейдгардту. Определенную роль сыграли и обер-прокурор Святейшего Синода князь А.Д. Оболенский, и управляющий кабинетом его величества князь Н.Д. Оболенский, которого в узком дружеском круге П.А. Столыпина называли «Котя». Определенное участие в выдвижении П.А. Столыпина проявил товарищ министра внутренних дел Д.Ф. Трепова.

Назначение П.А. Столыпина на должность министра внутренних дел состоялось после отставки С.Ю. Витте и П.Н. Дурново. П.А. Столыпин просто был вызван в Санкт-Петербург телеграммой председателя Совета министров И.Л. Горемыкина в конце апреля 1906 г. и за день до намеченного на 27 апреля созыва Государственной думы приглашен в Царское Село. Предложение Николая II занять пост министра внутренних дел в новом составе правительства не предполагало возможности отказа. Выслушав опасения П.А. Столыпина, что его опыта работы в провинции может оказаться недостаточно в столь тревожное время и поэтому он просит хотя бы временно назначить его сначала товарищем министра, государь кратко резюмировал: «Тогда я вам приказываю». П.А. Столыпину не оставалось ничего иного, как верноподданнически поцеловать руку самодержцу[382].

При назначении П.А. Столыпина на должность министра внутренних дел Николай II заявил И.Л. Горемыкину, что у П.А. Столыпина «твердо определенные взгляды и большая энергия»[383]. В.Н. Коковцов в воспоминаниях писал о том, какое впечатление произвел П.А. Столыпин на царя в первые дни на посту министра внутренних дел: «Он (П.А. Столыпин) все больше и больше нравился ему ясностью его ума и ему кажется, что он обладает большим мужеством и чрезвычайно ценным другим качеством – полной откровенностью в выражении своего мнения»[384]. Брат П.А. Столыпина – Александр считал, что назначил Николай II П.А. Столыпина министром внутренних дел «по своему личному почину». Вместе с тем попытки П.А. Столыпина установить взаимодействие с либерально настроенной земской интеллигенцией и гласными городских дум так или иначе способствовали формированию представлений о нем как о либерале. В связи с этим на П.А. Столыпина в Санкт-Петербурге возлагали надежды на то, что ему удастся установить приемлемые для верховной власти отношения с Государственной Думой. Как сообщал жене П.А. Столыпин, император предписывал ему «поставить в какую-нибудь возможность работу совместную с народным представительством»[385]. Судя по всему, П.А. Столыпин был наиболее приемлемой кандидатурой для умиротворения страны и проведения либеральных реформ.

Полного доверия к П.А. Столыпину, подозревавшемуся в чрезмерной «левизне», не было даже у председателя правительства. С.Е. Крыжановский вспоминал, что И.Л. Горемыкин, поручив ему уже в первые дни после открытия Думы подготовку изменений избирательного закона, потребовал не рассказывать об этом, в частности, П.А. Столыпину: «В чем была причина – не знаю, могу только догадываться, что ею служило сомнение в политической позиции Петра Аркадьевича, имевшее основание в некоторых его действиях в период выборов в качестве Саратовского губернатора, получивших к тому времени огласку»[386]. К примеру, когда после объявления Манифеста 17 октября 1905 г. по России начались черносотенные погромы, П.А. Столыпин, возвратившись из отпуска, для прекращения продолжающегося уже два дня погрома сразу отдал приказ войскам открыть огонь: три погромщика были убиты и восемнадцать ранены. Во время выборов в Думу он отказался выполнить указание министра внутренних дел П.Н. Дурново оказывать давление на избранных от Саратовской губернии крестьян-депутатов, с тем чтобы в Санкт-Петербурге они останавливались в особом «общежитии», устроенном при поддержке МВД полковником М.М. Ерогиным, и сразу попадали под опеку полиции. П.А. Столыпину показался недостойным такой способ «охранения» от левых политических влияний крестьянских избранников (на которых, как известно, власть собиралась сделать ставку, уповая на традиционный монархизм и консервативность крестьянской массы), при этом получило огласку секретное письмо П.Н. Дурново.

Начало вхождения в состав высших эшелонов власти было самым трудным для П.А. Столыпина, поскольку он еще не освоился как со своими новыми обязанностями, так и со своим положением. П.А. Столыпин отмечал, что государственная работа дается ему нелегко и подавляет своим разнообразием, «бездна вопросов, идей, какими необходимо овладевать, чтобы справиться с нею»[387]. 26 апреля 1906 г. он писал жене: «Вчера судьба моя решилась. Я – Министр внутренних дел в стране окровавленной, потрясенной, представляющей из себя шестую часть шара, и это в одну из самых трудных исторических минут, повторяющихся раз в тысячу лет. Человеческих сил тут мало, нужна глубокая вера в бога». И далее он продолжал: «Я надеюсь пробыть министром 3–4 месяца. Выдержать продолжающийся шок, поставить в какую-нибудь возможность работу с народными представителями и этим оказать услугу родине». П.А. Столыпин отчетливо осознавал, что он должен противостоять сплоченной и организованной думской оппозиции. «Вся Дума страшно настроена, обозлена основными законами, изданными помимо Думы, до сформирования Думы, до сформирования кабинета, и будут крупные скандалы»[388].

Ему необходимо было решить ряд важнейших проблем. Прежде всего, он должен был в кратчайшие сроки установить отношения не только с окружением императора и правительством, но и найти сотрудников для своего министерства. «С удивительной быстротой, – отмечал В.И. Гурко, – разобрался Столыпин в петербургской придворной и бюрократической сложной обстановке и сумел быстро завязать связи с теми кругами и лицами, которые были наиболее влиятельны, в чем ему помогло его обширное родство, причем делал он это не ради укрепления своего личного положения, а в целях усиленного осуществления своих политических предположений»[389]. О том, что П.А. Столыпин смог быстро разобраться в сложнейшей иерархии отношений и в хитросплетениях при императорском дворе, свидетельствует и то, что путь от министра до Председателя Совета министров был пройден им в кратчайшие сроки. Росту авторитета П.А. Столыпина способствовало несколько факторов. Отметим все возрастающее доверие к новому министру внутренних дел со стороны царя, которому весьма импонировали его решительные действия, направленные на умиротворение страны. Помимо Николая II, П.А. Столыпина поддерживала вдовствующая императрица Мария Федоровна.

На первых порах, особенно в период деятельности I и II Государственных дум, Николаю II импонировала активность П.А. Столыпина. Так, он принял деятельное участие в подготовке правительственной декларации для I Государственной Думы. Солидаризуясь с А.П. Извольским, он считал, что с декларацией должен выступать не император, а председатель Совета министров И.Л. Горемыкин. Эта идея была поддержана и В.Н. Коковцовым, который в личной беседе с царем доказывал, что «такой шаг не только не предусмотрен в законе, но и не желателен по существу потому, что он создал бы нежелательный прецедент непосредственного конфликта монарха с народным представительством». Вскоре П.А. Столыпин убедился в том, что заседания Совета министров носят формальный характер. Причины этого крылись в том, что И.Л. Горемыкин рассматривал «это учреждение как бесполезное новшество». Поэтому на фоне внешне аморфного Председателя Совета министров И.Л. Горемыкина П.А. Столыпин выглядел более предпочтительно.

Первое правительство И.Л. Горемыкина было переходным, оно просуществовало всего два с половиной месяца. Образ сановного старца, не вполне адекватного острой политической ситуации, органически не принимавшего все новое в государственной жизни России, будет неизменно встречаться в воспоминаниях. Так, согласно мемуарам министра внутренних дел В.И. Гурко, И.Л. Горемыкин не скрывал своего неприятия «зловредной» Думы и как будто бы игнорировал новые веяния времени, насущную потребность в реформировании социальных, правовых структур[390].

По мнению В.И. Гурко, «выдающейся чертой характера Горемыкина и его умственного настроения, чертой, с годами все больше в нем развивавшейся, было ничем не возмутимое спокойствие, очень близко граничившее с равнодушием. Именно этой чертой, надо полагать, объяснялась и некоторая его склонность к учению Толстого о непротивлении злу… He трогайте, не делайте ничего – само все устроится, все "образуется" – вот к чему сводилось его основное жизненное правило и чему научил его служебный жизненный опыт. Любимым, постоянно им повторяемым выражением было "все пустяки", что обозначало – не надо горячиться, не надо волноваться, следует спокойно ожидать, чтобы события и время сами лишили вопрос дня его остроты. Тогда само все устроится – зрелый плод от одного прикосновения свалится вам в руки либо сгниет и тем самым просто исчезнет»[391].

Далее В.И. Гурко продолжал: «К такому образу действия, а вернее, к такому бездействию побуждало Горемыкина и другое его свойство – присущая ему в высокой степени лень. Это не была лень мысли, ум его постоянно работал и тонко разбирался в окружающей обстановке, а лень всякого "дела"; впрочем, это даже не была лень в точном смысле слова, а очень близкое к этому свойству – опасение всякого беспокойства, опасение чем-либо нарушить свой покой. Глубокий эгоист и при этом сибарит, очень ценивший комфорт во всех его видах, Горемыкин как-то инстинктивно избегал всего, что могло бы повлиять на спокойное, размеренное, вперед тщательно рассчитанное и приуготовленное течение его жизни. Свои личные дела Горемыкин вел превосходно. Будучи безусловно честным человеком, он, однако, составил себе к концу жизни прекрасное состояние исключительно бережливостью и хозяйственностью и умением использовать все свои обширные связи и знакомства, не прибегая при этом к предосудительным средствам. Вообще, людьми Горемыкин умел пользоваться превосходно, умел подбирать полезных для себя сотрудников и использовать знания и способности каждого в полной мере, умел, как говорится, чужими руками жар загребать. Широкого размаха у него не было и в помине, щедростью он отнюдь не отличался, и даже благодарности за оказанные ему услуги не испытывал, а за исключением близких ему лиц, то есть собственно семьи в самом тесном смысле слова, едва ли кого-либо любил. Политику свою он строил преимущественно на собственных, а не на государственных интересах, а при столкновении этих двух интересов отдавал предпочтение собственным. Основывал же он свою даже государственную политику на глубоко продуманных, всесторонне и тонко рассчитанных, но маленьких средствах»[392].

И.Л. Горемыкин не скрывал своего неприятия «зловредной» Думы и как будто бы игнорировал новые веяния времени, насущную потребность в реформировании социальных, правовых структур[393]. В его поведении В.И. Гурко усматривал полнейшее равнодушие к происходящему. Когда министры убеждали И.Л. Горемыкина в необходимости скорейшего роспуска I Думы, «белорыбица» меланхолично поглощал простоквашу, будто бы и не замечая своих товарищей по кабинету[394]. Министр иностранных дел А.П. Извольский описывал скучающего И.Л. Горемыкина в кресле председателя Совета министров, лениво «отмахивавшегося» от всех нововведений в области государственного управления. Он с усмешкой говорил о наивности своих коллег, ставивших вопрос о политическом кризисе, требовавших принятия экстренных мер[395]. Думу же он просто не замечал. По словам А.П. Извольского, И.Л. Горемыкин «публично заявил, что даже не сделает им [депутатам] чести рассуждать с ними, но будет поступать так, как будто их не существует»[396]. Министр финансов В.Н. Коковцов вспоминал человека с выражением полного безразличия на лице, брезгливо относившегося к законодательным учреждениям[397] и в то же время сохранявшего загадочное молчание, когда отношения между правительством и депутатами становились все более напряженными[398].

В период премьерства И.Л. Горемыкина объединенное правительство существовало лишь номинально. Примечательно, что А.П. Извольский дал весьма низкую оценку Совету министров, в который он сам и входил: «Кабинет Горемыкина – сходбище ничтожных людей, которые ожидают событий, но не в состоянии ни их предвидеть, ни их направлять»[399]. Впрочем, и «белорыбица» довольно критично относился к своим коллегам по правительству. В частности, он жаловался императору на разномыслие среди министров, которые выносили на суд царя даже второстепенные вопросы[400]. Заседания высшей правительственной коллегии поначалу отличались вопиющей беспорядочностью. Они даже проходили не за столом. Министры были «разбросаны» по комнате. Это придавало собраниям характер салонной беседы, на которые руководители ведомств регулярно опаздывали. И.Л. Горемыкин же «председательствовал… вяло, но одновременно с таким видом, что, дескать, болтайте, а я поступлю по-своему»[401]. Согласно воспоминаниям всезнающего журналиста газеты «Речь» Л.М. Клячко, «в заседаниях Совета министров он никогда не спорил, никогда не возражал, не вносил никаких предложений. Он сидел в застывшей позе. Если он иногда вставлял несколько слов, то это отмечалось как исключительное явление. Единственно, за чем он следил, это за тем, чтобы не нарушились прерогативы монархии»[402]. И.Л. Горемыкина чаще всего вспоминали в состоянии полудремы. Впрочем, он спал и в Думе, не обращая внимания на экзальтацию депутатов[403]. Меж тем этот немолодой, флегматичный и вечно дремавший человек оказал существенное влияние на формирование состава Совета министров. Так, он добился отставки министра иностранных дел В.Н. Ламздорфа, предложил кандидатуру Н.К. Шауфуса на пост министра путей сообщений. Именно по его настоянию министром внутренних дел стал П.А. Столыпин[404]. У И.Л. Горемыкина было и собственное представление об учреждении, которым он руководил. В частных разговорах он прямо утверждал, что все правительство – в одном царе и его воля не подлежит обсуждению[405].

Политический дебют П.А. Столыпина в Думе состоялся 8 июня 1906 г., в связи с депутатским запросом князя С.Д. Урусова. П.А. Столыпин пришел в первый раз выступить в Думе, хотя формально не обязан был отвечать на запрос о событиях, случившихся до созыва народного представительства и до начала своей работы в правительстве. Депутатский запрос С.Д. Урусова, в недавнем прошлом товарища министра внутренних дел, затрагивал факты незаконной деятельности сотрудников Департамента полиции и конкретных жандармских офицеров, которые, в частности, организовали типографию, где печатались, а затем распространялись агитационные «погромные воззвания». Обращаясь к депутатам оппозиционной почти в полном составе Думы, глава МВД заявлял с необычной для высокопоставленного чиновника прямотой о желании лично разобраться с фактами произвола и беззакония во вверенном ведомстве, включая Департамент полиции: «Недомолвок не допускаю и полуправды не признаю». Откровенно рассказав о выявленных злоупотреблениях и санкциях, последовавших в ряде случаев, П.А. Столыпин четко обозначил свою принципиальную позицию: «Для Министра внутренних дел, однако, несомненно, что отдельные чины корпуса жандармов позволяли себе, действуя вполне самостоятельно, вмешиваться в политическую агитацию и в политическую борьбу, что было своевременно остановлено. Эти действия неправильны, и министерство обязывается принимать самые энергичные меры к тому, чтобы они не повторялись, и я могу ручаться, что повторения их не будет»[406].

П.А. Столыпин всерьез надеялся, что, обличив пороки прошлой деятельности Министерства внутренних дел и списав их на издержки смутного времени, сможет все-таки запрограммировать некие «правила игры», позволяющие работать с Думой. Уверенный в своей правоте, он пытался донести до депутатов, что видит свой долг в обеспечении порядка, спокойствия и защите жизни граждан от любого насилия, несмотря даже на несовершенство существующих законов: «Нельзя сказать часовому: у тебя старое кремневое ружье; употребляя его, ты можешь ранить себя и посторонних; брось ружье. На это честный часовой ответит: покуда я на посту, покуда мне не дали нового ружья, я буду стараться умело действовать старым». Обращало на себя внимание и то, что министр П.А. Столыпин, выступая перед Думой – одной из составляющих законодательной ветви власти, – вел себя подчеркнуто «конституционно»: «Согласно понятию здравого правосознания, мне надлежит справедливо и твердо охранять порядок в России (шум, свистки)… Это моя роль, а захватывать законодательную власть я не вправе, изменять законы я не могу. Законы изменять и действовать в этом направлении будете вы (шум, крики: отставка!)»[407].

«Я должен сказать, что по приказанию государя я, вступив в управление Министерством внутренних дел, получил всю полноту власти и на мне лежит вся тяжесть ответственности. Если бы были призраки, которые бы мешали мне, то эти призраки были бы разрушены, но этих призраков я не знаю», – отвечал не просто с чувством собственного достоинства, но и с демонстративной самоуверенностью министр внутренних дел П.А. Столыпин. Это утверждение, впрочем, на фоне сенсационных заявлений С.Д. Урусова не произвело на депутатов и публику сильного впечатления, способного убедить в беспочвенности предположений о «двоевластии» и «теневых влияниях». Хотя в целом газеты были достаточно лояльны при описании первого появления в Думе П.А. Столыпина и даже позволяли проскальзывать дозированным симпатиям. «Господин Столыпин слушал речь Урусова с глубоким смущением, – отмечал репортер "Биржевых Ведомостей". – Его последняя реплика, которую он произнес с дрожащим от волнения голосом, свидетельствовала, что он сознал всю неотразимость поставленного Урусовым вопроса. Нужно отдать ему справедливость. Он произвел на собравшихся впечатление честного и корректного человека. Вместо ссылок на свое бессилие, он гордо взял ответственность на себя… И тон его речи, и искренность последних заявлений не оставляли сомнений, что этот человек, безусловно способный во имя порядка "закономерно" двинуть пулеметы, органически чужд этой трусливой и в то же время зверской политике Варфоломеевых дней и ночей… Чувствуется, что министр внутренне проникнут сознанием правоты народного представительства и не относится к нему с обычным для наших сановников легкомысленным презрением… Из всеми сегодня признанной порядочности господина Столыпина необходимо сделать вывод: министерство должно будет уйти или… разогнать Думу»[408].

Впрочем, выступление С.Д. Урусова сразу было объявлено в печати, не избалованной еще громкими политическими разоблачениями «бюрократического строя», «исторической речью». С.Д. Урусова признали «героем дня», «чистым, незапятнанным и выдающимся по своему уму и таланту государственным деятелем» – еще до его разоблачения «темных сил» и называли вероятным будущим «конституционным Министром внутренних дел»[409]. Урусову с безапелляционной уверенностью пророчили выдающуюся перспективу: «Ему, несомненно, предстоит еще сыграть крупную роль в политической жизни России»[410]. Вплоть до поста премьер-министра – главы парламентского «ответственного министерства».

В.И. Гурко дал весьма нелестную характеристику и П.А. Столыпину того периода: «Как это ни странно, но Столыпин, избранный из среды губернской администрации и имевший довольно продолжительный административный опыт, был гораздо ближе к политическому деятелю, нежели к администратору. У него, прежде всего, совершенно отсутствовало умение разбираться между людьми и, следовательно, подбора сотрудников. Сотрудники, выбранные им из среды саратовских сослуживцев, отличались и умственною ограниченностью (например, взятый им в товарищи, впоследствии заменивший его на посту Министра внутренних дел А.А. Макаров), и двуличным подхалимством (как назначенный им управляющим его канцелярией И.И. Кнолль), и просто бездарностью (как переведенный им из Саратова чиновник особых поручений Голованов и посаженный им в директора Департамента полиции Белецкий – Самарский вице-губернатор). Не более счастлив был он и в выборе лиц из среды петербургской бюрократии – как, например, А.И. Лыкошин – ничтожная козявка, лишенная самостоятельности мысли и воли, ровно как П.Г. Курлов – умный, ловкий, но совершенно беспринципный пройдоха, незаметно для самого Столыпина не только его обошедший, но сумевший его развенчать в представлении Николая II»[411].

По мнению И.Л. Горемыкина, в Российской империи Совет министров не мог играть роль парламентского кабинета. Он представлял собой не политическую власть, а только высшее государственное управление, «непосредственный орган действия верховной власти и исполнитель ее предначертаний». По этой причине правительство нельзя было рассматривать отдельно от царя. Борьбу, которую развернула Дума против кабинета, И.Л. Горемыкин объяснял тактикой депутатов, не решавшихся непосредственно критиковать Николая II.

Совету министров ничего не оставалось, как принять этот вызов, так как в его задачу входило представлять императора в Думе и Государственном совете. В связи с этим правительству не стоило озадачиваться программой будущей совместной деятельности с законодательными палатами: «Она (Дума) будет заниматься одной борьбой с правительством и захватом у нее власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этой невероятной чепухой, – управлять страной во время революционного угара какой-то пародией на западноевропейский парламентаризм»[412]. При этом, по мнению И.Л. Горемыкина, объединенное правительство было насущной необходимостью, по крайней мере, для решения двух задач: во-первых, Совет министров смог бы представлять императора в Думе только в том случае, если бы деятельность высшей бюрократии в России в полной мере координировалась кабинетом; во-вторых, консолидация усилий министерств и ведомств должна была способствовать минимизации «бюрократического хаоса» при принятии решений государственного значения. «В настоящем своем виде вся наша правительственная организация представляется сложным, пестрым и иногда неуклюжим наслоением учреждений и властей, наследием протекшего со времени реформ Александра I столетия, в течение которого эти учреждения создавались, переделывались и нагромождались одно на другое без достаточного согласования, под влиянием разнородных потребностей государственного управления. Пока не существовало созданных ныне представительных законодательных учреждений, правительство могло действовать с таким несовершенным аппаратом, но ныне он становится решительно непригодным». Для того чтобы государственная власть могла бы успешно бороться с революцией, она должна быть консолидирована, – подытоживал свою мысль И.Л. Горемыкин[413].

Записку с программой действий будущего кабинета он подал 19 апреля 1906 г., за несколько дней до своего назначения председателем Совета министров. В самом ее начале будущий глава правительства констатировал невозможность вернуться к дореформенным временам и неминуемость представительных органов власти. В силу этого правительству следовало считаться с Думой, при этом имея в виду, что процесс складывания новой политической системы обречен быть мучительным и долгим[414]. От депутатов Думы первого созыва И.Л. Горемыкин многого не ожидал, предсказывая, что народные избранники очень скоро обнаружат свою «деловую неспособность»: они будут «тонуть» в бесплодных прениях, порой позволяя себе дерзкие выходки против представителей власти или даже провоцируя беспорядки среди населения. Однако и в этом случае правительство должно было исключить для себя самое простое решение этого вопроса – роспуск Думы, чреватый серьезными потрясениями для государства. «К этой мере придется прибегнуть лишь в том случае, если Дума узурпирует не принадлежащую ей власть и обратится в Учредительное собрание. Таких действий, конечно, допускать нельзя ни под каким предлогом». Но едва ли подобная ситуация была бы возможна, – предсказывал премьер. От кадетов, занявших лидирующие позиции в Думе, он ожидал предельно осторожную тактику: не штурма государственной власти, а тайного «подкопа» под действовавшее правительство. «При таком обороте дела надо дать Думе самой похоронить свой престиж в народном сознании и обнаружить свое бессилие. Такое положение может представить известную опасность, но эта опасность будет меньше той, которую представило бы распущение Думы с ореолом жертвы политической реакции». В любом случае, по мнению И.Л. Горемыкина, первая сессия законодательного учреждения не могла быть слишком долгой. Он предлагал распустить Думу на каникулы после шести недель работы и созвать ее вновь лишь к моменту рассмотрения государственной росписи[415]. Иными словами, он предлагал будущему правительству тактику выжидания: либо Дума сама подорвет собственный престиж и ее роспуск не будет столь опасен для государства, либо она займет радикальную позицию и власти придется принимать решительные меры.

Как раз к решительным действиям и вынужден был прибегать премьер. К началу июля 1906 г. большинство членов правительства пришло к убеждению, что с роспуском Думы следовало поторопиться. Некоторые из них (А.А. Ширинский-Шихматов, П.X. Шванебах и товарищ министра В.И. Гурко) одним июльским утром отправились к И.Л. Горемыкину убедить его в необходимости давно назревшего решения. Доводы министров не достигали цели: И.Л. Горемыкин завтракал и со скучающим видом смотрел на незваных гостей. «Ничто не действовало, – вспоминал В.И. Гурко. – Горемыкин был невозмутим… Равнодушие и мертвенность Горемыкина меня бесили, и мне страстно захотелось его, так или иначе, растормошить». «"Иван Логгинович, – обратился я к Горемыкину, – вы видите, что там?" – сказал я, с нарочитой живостью указывая на окно. "А где, что? – всполошился Горемыкин, очевидно, предполагая, что с улицы грозит какая-то опасность". "Да там, напротив". "Что же напротив?". "Да Инженерный замок". "Ну, так что же?" – спросил несколько успокоившийся Горемыкин. "А то, что если бы то, что совершилось в этом замке 11 марта 1801 г., было отложено на 12 марта, то оно вовсе бы не совершилось, ибо в это время у петербургской заставы был уже выписанный императором Павлом Аракчеев, и он сумел бы разрушить планы заговорщиков. Точно то же и с Государственной Думой. Сегодня, допустим, ее можно разогнать. Возможно ли это будет через неделю – неизвестно". "Вы правы", – сказал еще не успевший впасть в свое невозмутимое спокойствие Горемыкин»[416].

События пошли в ускоренном темпе. 7 июля 1906 г. заседание Совета министров было назначено на восемь вечера. Сам И.Л. Горемыкин был вызван в Царское Село к пяти часам. Его возвращения ждали до девяти. Он пришел веселым, в приподнятом настроении. Оказывается, вопрос о роспуске Думы был по его настоянию решен, а сам И.Л. Горемыкин отставлен от столь тяготившей его должности. В 9.30 приехал и П.А. Столыпин[417], новый председатель Совета министров. Он рассказал коллегам, какое давление он выдержал со стороны барона В.Б. Фредерикса, уверенного, что роспуск Думы обозначал и конец династии[418]. В правительстве роспуск нижней палаты вызывал у многих большие опасения. Единодушия не было. На заседании кабинета А.П. Извольский, П.М. Кауфман, В.Н. Коковцов выступили против роспуска Думы, ибо он неминуемо обозначил бы собою явный разрыв правительства с населением, без поддержки которого немыслима между тем никакая созидательная работа, а следовательно, невозможно и действительное успокоение страны»[419]. Министры решительно высказывались даже в пользу обновления состава правительства: приглашения в состав кабинета чиновников, более приемлемых для думского большинства.

Утром 8 июля, после бесконечного заседания кабинета, министры выходили на улицу в страшном возбуждении. Особенно волновался В.Н. Коковцов: «О бирже я не говорю, на бирже будет полный крах. Но что будет в России, что будет в Санкт-Петербурге». На уверения окружающих, что ничего не будет, презрительно пожимал плечами. В.Н. Коковцова успокаивал морской министр А.А. Бирилев: «Что за вздор. А вот пусть попробуют, приведу из Кронштадта несколько флотских экипажей и всех на штыках разнесем». С.Е. Крыжановский впоследствии подмечал, что по насмешке судьбы именно экипажи взбунтовались на следующий день[420]. В ту ночь в самом центре столицы шло активное передвижение войск, что смутило некоторых депутатов[421]. Эти опасения были не напрасны. В отличие от многих своих коллег, И.Л. Горемыкин был настроен весьма решительно. Бесшумно расхаживая в мягких тапочках по коврам своего кабинета на Фонтанке, он повторял: «Нужна только твердость». Когда же один генерал предостерег против роспуска Думы, премьер возразил: «Народ не тронется, и если революционная чернь пойдет на Петергоф, то уж, конечно, назад не вернется»[422]. Поздно вечером 8 июля после трудного дня – аудиенции у Николая II и совещаний с министрами – И.Л. Горемыкин вернулся домой и приказал ни в коем случае не будить его ни под каким предлогом. Может быть, он что-то знал или нечто предчувствовал, а может быть, его действительно одолевал сон, но именно в эту ночь ему пришел пакет от императора с предписанием приостановить действия, направленные на роспуск Думы. Но И.Л. Горемыкин спал, а в это время Манифест о роспуске печатался, войска в Санкт-Петербурге концентрировались и вешались замки на двери Таврического дворца. За утренним чаем, перед тем как раскрыть пакет из Петергофа, он прочитал «Правительственный вестник». И лишь убедившись, что Манифест о роспуске Думы уже опубликован, распечатал конверт, дабы убедиться, что опасения его были не напрасны[423].

Уже после своей отставки 19 июля 1906 г. И.Л. Горемыкин подал новую записку императору, в которой обобщал свой опыт на посту председателя Совета министров. Он признавал, что в итоге реализовался тот вариант, который им считался маловероятным: Дума заняла антигосударственную позицию и поэтому была разогнана. Возвращение к прежнему режиму управления было уже невозможным, и перед правительством стояла задача выработать глубоко обдуманную линию поведения по отношению к Думе нового созыва. Его политика не могла быть «реакционной», так как она способствовала бы большей дестабилизации внутриполитической ситуации в стране[424]. Однако «во всяком случае, в расчет надо принимать наихудшие условия и с такой точки зрения следует допускать, что новый состав Думы может быть хуже распущенного ныне – в том смысле, что революционные элементы будут в нем многочисленнее нынешнего». Правительство будет вынуждено вновь распустить представительное собрание и уже всерьез задуматься о реформе избирательного законодательства, чтобы предотвратить разрастание кризисных явлений в сфере государственного управления[425].

И.Л. Горемыкин считал, что основная проблема крылась даже не в содержании будущего закона о выборах, а в процедуре его принятия. «Сущность дела в том, что, каков бы ни был новый избирательный закон, если он будет издан без обсуждения и согласия народных представителей, он не будет принят страной в том смысле, что страна не подчинится ему нравственно и сознательно, а в этом вся сила такого закона». Провести же эту инициативу через уже существовавшие законодательные учреждения И.Л. Горемыкину не представлялось возможным. Он предлагал созвать Земский Собор с единственной целью реформировать избирательное законодательство. «Созыв такого собора, если он будет сделан соответствующим народному сознанию способом, опасности не представляет. Напротив, если он произойдет в должном единении воли царской с желаниями народными, он высоко поднимет обаяние власти царской и надолго обеспечит внутренний мир России»[426].

Для того чтобы законотворческий процесс стал более эффективным и предсказуемым, И.Л. Горемыкин предлагал реформировать и Государственный совет. По его мнению, верхняя палата должна была выполнять особую, стабилизирующую функцию в механизме взаимодействия представительной и исполнительной властей: во-первых, она не должна была позволять Думе напрямую противостоять верховной власти; во-вторых, ей следовало уравновешивать интересы народные, представленные в нижней палате, государственными интересами. Иными словами, Государственному совету суждено было предлагать альтернативное видение злободневных проблем – исходя из «высших потребностей государственного бытия». Однако, по словам Горемыкина, верхняя палата пока не справлялась со своими обязанностями. «Причина этому лежит, как бы это ни казалось странным, в составе членов Совета по назначению». Реформированный Государственный совет автоматически пополнился всеми членами этого учреждения, назначенными и до 1906 г., людьми иной эпохи, не подходившими для работы в законодательном органе власти. В итоге Государственный совет стал непредсказуемым и не соответствовал предначертанной ему роли. Подобная ситуация бывшему председателю Совета министров представлялась нетерпимой. «Невозможно допустить такое положение, чтобы верховная власть назначала в Государственный Совет половину его членов для того, чтобы не только не встретить в ней той опоры, которую она признает нужной, а для того, чтобы при участии этих членов образовалось в Совете оппозиционное большинство». Впредь правительство должно относиться к подбору членов верхней палаты с величайшей осмотрительностью. Председатель же Государственного совета должен находиться в тесном контакте с представителями высшей бюрократии[427].

В записках И.Л. Горемыкина была заключена своего рода правовая концепция, в которой отзывалось заметно модифицированное славянофильское учение. В соответствии со взглядами бывшего премьера, был бюрократический аппарат, возглавляемый самодержцем, который в своей политике реализовывал государственные задачи, стоявшие перед Россией. Были и народные представители, защищавшие общественные интересы и выполнявшие роль приглашенных экспертов для принятия политических решений. Эти две столь непохожие силы должны были по возможности мирно сосуществовать. Бывший глава правительства отказывал Совету министров в самостоятельной политической роли и в то же время требовал, чтобы это учреждение стало полноценным объединенным кабинетом. По его мнению, Совету министров следовало стать послушным механизмом в руках императора и одновременно именно он и должен был отвечать за все политические решения перед Думой. В Царском Селе об И.Л. Горемыкине не забыли, и в начале 1914 г. ему было суждено вновь возглавить правительство. Сам И.Л. Горемыкин так объяснял В.Н. Коковцову свое назначение: «Я напоминаю старую енотовую шубу, которая давно уложена в сундук и засыпана камфарою, и совершенно недоумеваю, зачем я понадобился; впрочем, эту шубу так же неожиданно уложат снова в сундук, как вынули из него»[428].