П.А. Столыпин в первую очередь поспешил убрать из правительства таких реакционных деятелей, как главноуправляющий землеустройством и земледелием А.С. Стишинский и обер-прокурор Святейшего Синода А.А. Ширинский-Шихматов. Переговоры с общественными деятелями, проводившиеся П.А. Столыпиным и А.П. Извольским и имевшие целью включить в состав правительства представителей общественности, к положительным результатам не привели. В итоге на первых порах П.А. Столыпин был вынужден работать с тем же составом правительства, что и И.Л. Горемыкин. Он включил в него лишь нового обер-прокурора Святейшего Синода П.П. Извольского (брата министра иностранных дел А.П. Извольского), который ранее был товарищем министра народного просвещения И.И. Толстого и полностью разделял его либеральные взгляды, а также либерального по своим убеждениям главноуправляющего землеустройством и земледелием князя Б.А. Васильчикова. В результате в правительстве П.А. Столыпина сохранили свои посты И.Г. Щегловитов, В.Н. Коковцов, Н.К. Шафгаузен-Шенберг-эк-Шауфус, П.М. фон-Кауфман, А.Ф. Редигер, A.A. Бирилев, А.П. Извольский, Д.А. Философов, П.Х. Шванебах и В.Б. Фредерикс. В качестве новых членов в Совет министров вошли Б.А. Васильчиков и П.П. Из-вольский.

За время работы правительства П.А. Столыпина в 1906–1911 гг. в нем произошел ряд изменений. Главноуправляющий землеустройством и земледелием Б.А. Васильчиков был в мае 1908 г. заменен на A.B. Кривошеина, министр путей сообщения Н.К. Шафгаузен-Шенберг-эк-Шауфус уступил свой пост C.B. Рухлову, место интриговавшего против П.А. Столыпина П.Х. Шванебаха занял П.А. Харитонов. Постоянные перестановки шли в Министерстве народного просвещения. В январе 1908 г. П.М. фон Кауфман был заменен А.Н. Шварцем, а в сентябре 1910 г. его пост занял JI.A. Кассо. Столь же часто менялся глава Морского ведомства. В январе 1907 г. A.A. Бирилева сменил И.М. Диков, затем в январе 1909 г. его место занял С.А. Воеводский, а в марте 1911 г. морским министром стал И.К. Григорович. В марте 1909 г. свой пост покинул военный министр А.Ф. Редигер. Его место занял В.А. Сухомлинов. В сентябре 1910 г. министр иностранных дел А.П. Извольский был заменен С.Д. Сазоновым. Постоянно менялись главы Министерства торговли и промышленности. Во время пребывания на своем посту П.А. Столыпина здесь было четыре министра: Д.А. Философов, И.П. Шипов, В.И. Тимирязев и С.И. Тимашев. Так же часто менялись и обер-прокуроры Святейшего Синода. Их было трое: П.П. Извольский, С.М. Лукьянов и В.К. Саблер.

Правительство П.А. Столыпина было неоднородно по политическим взглядам: в конце июля 1906 г. из 13 министров один был крайне правый (государственный контролер П.Х. Шванебах), 5 – умеренно правые (двора – барон В.Б. Фредерикс, морской – А.А. Бирилев, военный – А.Ф. Редигер, путей сообщения – Н.К. Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус, юстиции – И.Г. Щегловитов) и 7 – умеренные либералы (внутренних дел – П.А. Столыпин, финансов – В.Н. Коковцов, просвещения – П.М. фон Кауфман, иностранных дел – А.П. Извольский, торговли и промышленности – Д.А. Философов, главноуправляющий землеустройством и земледелием князь Б.А. Васильчиков и обер-прокурор Синода П.П. Извольский). Перемены в составе правительства за время премьерства П.А. Столыпина не затронули лишь четыре министерства: внутренних дел, двора, финансов и юстиции. Все они, кроме последней (замена в мае 1911 г. С.М. Лукьянова В.К. Саблером на посту обер-прокурора Синода), производились по инициативе П.А. Столыпина или с его согласия.

Сам П.А. Столыпин был о себе такого мнения: «Я не переоцениваю себя и хорошо осознаю, что трачу лишь капитал, собранный предками и нам завещанный: безграничную любовь и преданность царю и безграничную веру в Россию… Это – сокровище неисчерпаемое, которое нерасточимо, но о котором легко забывают. Каждого, кто к нему прикоснется и в нем черпает, ждет удача. Вот почему мне всегда как-то совестно слушать похвалы. Но по той же причине я хорошо сознаю, что источник сочувствия ко мне некоторых русских людей не во мне самом, а в общности наших русских чувств»[491].

К премьеру П.А. Столыпину со стороны своих сослуживцев отношение было разным. Например, С.И. Тимашев отзывался о нем скорее положительно: «Особенность его характера составляло соединение двух обыкновенно взаимоисключающих качеств – чарующей мягкости в отношении к людям (кроме тех, кто становился ему поперек пути) с необычной твердой, железной волей и редкой неустрашимостью. Этот человек действительно не боялся ничего, не боялся ни за свое положение, ни даже за свою жизнь. Он делал то, что находил полезным, совершенно не считаясь с тем, как отнесутся к его действиям люди, имевшие большое влияние в высших сферах. В случае давления свыше у него была простая дилемма: или переубедить, или оставить свой пост, но никогда никаких компромиссов. Быть может, в своей настойчивости он шел даже несколько далеко. Прежде чем принять решение, он охотно советовался и выслушивал чужие мнения. Но раз решение было принято, он не отступал от него, хотя бы явились новые аргументы или возникли не предусмотренные ранее обстоятельства. Гибкость, не в талейрановском смысле, а как некоторая приспособляемость к обстоятельствам, умение уступить в мелочах, чтобы спасти целое и главное, является качеством, к сожалению, необходимым на всяких государственных постах для успешного проведения крупных дел. Этим качеством Петр Аркадьевич не обладал, что едва ли следует поставить ему в упрек, так как отмеченный "недостаток" был следствием цельности и благородства его натуры. И сколько контрастов можно было подметить в его настроениях и действиях в зависимости от обстановки данной минуты! Нежный отец и любящий семьянин, он мог в свободное время целые часы проводить с малолетним сыном, жестоко пострадавшим при взрыве 1906 г., катался с ним на лодке, рассказывал сказки. Приветливым и внимательным был он в отношениях со своими сотрудниками, как на деловых совещаниях, так и в частных беседах, и в то же время беспощадным к политическим противникам, которых он без колебаний выбрасывал за борт, не стесняясь их связями и положением. А сколько неустрашимости выказывал он, выступая в большие парламентские дни перед бурным собранием и покоряя его своим красноречием, нередко полным вдохновения, или выходя один, без охраны, навстречу бушующей толпе, которая быстро успокаивалась, подчиняясь его воле. Кабинет П.А. Столыпина был действительно объединенным правительством, чего нам так недоставало как до, так и после него. Не согласные с ним министры уходили в отставку, а если они задерживались и начинали подпольную интригу, то в один прекрасный день находили у себя на столе указ об увольнении, как было с Государственным контролером Шванебахом»[492].

Далее он продолжал: «Для проведения в Совете министров задуманной меры нужно было вперед заручиться поддержкой Петра Аркадьевича, и тогда успех был обеспечен. Я лично не раз испробовал этот прием. При самом моем назначении Столыпин особенно подчеркивал государственное значение экономических вопросов, которые после наступившего успокоения выдвигались на первую очередь, и просил во всех сомнительных случаях обращаться непосредственно к нему. Я широко использовал это разрешение и, как только чувствовались междуведомственные трения по интересовавшим меня вопросам, просил Петра Аркадьевича о личном приеме. Здесь уместно отметить одну подробность в технике его работы. Вопреки нашим русским нравам, Петр Аркадьевич очень ценил время, не только свое, но и чужое – он никогда не заставлял ждать. Явившись к нему в назначенный час, можно было с уверенностью рассчитывать на скорый прием и, если предыдущий посетитель задерживался на лишние 15–20 минут, то Петр Аркадьевич всегда сконфуженно извинялся, объясняя причину задержки. Щадя и его время, я старался изложить сущность дела, явившегося поводом к моему посещению, возможно сжато, приводя с достаточною объективностью встречаемые мною возражения. Петр Аркадьевич слушал всегда с полным вниманием, иногда просил дополнительных объяснений и затем принимал определенное решение. Если оно было для меня благоприятно, то я мог быть уверен, что Петр Аркадьевич проведет его в Совете министров. Это давало уверенность и спокойствие в работе»[493].

Похожим образом о П.А. Столыпине отзывался В.И. Гурко: «Кроме врожденной интуиции – этого высшего качества истинно государственных деятелей – Столыпин обладал и другим свойством – способностью вселять в своих слушателей и вообще в лиц, с которыми он имел дело, уверенность в искренности высказываемых им суждений. Какими-то невидимыми флюидами он привлекал к себе людей и внушал к себе доверие и даже привязанность. В сущности, Столыпин был рожден для лидера крупной политической партии, и, родись он в стране с упрочившимся парламентским строем, он, несомненно, таковым и был бы». Но при этом он добавлял: «Оратором он был пылким, но речи его составлялись другими лицами… Вообще, ни характером, ни складом мышления мы со Столыпиным не сходились. У Столыпина премировали во всех его предположениях теоретические соображения, и здесь он был, несомненно, мастером. Верхним чутьем он инстинктивно постигал ту политическую линию, которой надо придерживаться для овладения популярностью, причем спешу сказать, что популярности этой он искал не для себя лично, а для всего представляемого и возглавляемого им государственного строя. Кроме того, в начале своей государственной деятельности он выказывал большую личную скромность, вполне сознавая, что он недостаточно подготовлен по многим основным вопросам государственного бытия. Со временем это радикально изменилось»[494]. «По мере успокоения страны, по мере упрочения и своего личного положения, – писал в мемуарах В.И. Гурко, – менялся и Столыпин. Власть ударила ему в голову, а окружавшие его льстецы сделали остальное. Он, столь скромный по приезде из Саратова, столь ясно отдававший себе отчет, что он не подготовлен ко многим вопросам широкого государственного управления, столь охотно выслушивавший возражения, возомнил о себе как о выдающейся исторической личности. Какие-то подхалимы из Министерства внутренних дел принялись ему говорить, что он, Петр Столыпин, второй Великий Петр-преобразователь, и он если не присоединялся сам к этой оценке его личности, то и не возмущался этим. К возражениям своим словам, своим решениям он стал относиться с нетерпимостью и высокомерием. Разошелся он, наконец, и с октябристской партией, найдя ее недостаточно послушной»[495].

А.П. Извольский относился к П.А. Столыпину особенно хорошо. Он горько скорбел о том, что столыпинская реформа, имевшая целью воспитать уважение к праву собственности, потерпела крушение и вместо нее наступил «социальный и экономический хаос». Даже столыпинские военно-полевые суды представлялись А.П. Извольскому вынужденным компромиссом, чуть ли не либеральной мерой, имевшей целью спасти жертв военно-полевой юстиции от расстрелов без суда. По видимому, он всерьез полагал, что быть повешенным по приговору военно-полевого суда несравненно приятнее, чем быть расстрелянным без соблюдения всех формальностей столыпинской военно-полевой юстиции, вплоть до благословения священника, напутствующего вешаемого на тот свет! А.П. Извольский уверял, что столыпинская реформа имела «исключительный успех» и русское крестьянство встретило ее восторженно. Беда была только в том, что наступила революция, и все труды П.А. Столыпина пропали даром[496].

П.Х. Шванебах был о П.А. Столыпине совершенно иного мнения: «В беседе со мною Столыпин произвел на меня впечатление странное. Он, конечно, принадлежал к породе политических мистиков, верующих в наитие. Требуя доверия себе, он, по-видимому, не понимал, что доверие может основываться только на политически проанализированном плане. "Я верю в свою звезду и в безошибочность своих инструкций. Уверуйте и вы или отходите в сторону". Вместе с тем успехи Столыпина на думской трибуне, видимо, мирили его с самою Думою. У него все более стало проявляться какое-то морбидное влечение к Думе, словно похоть беременной женщины. Нервная ненависть, легко переходящая у эксцентричных женщин во влюбленность, все более овладевала им и в отношениях к корифеям кадетской партии. Передавая в Совете о своих телефонных беседах и о свиданиях с Челноковым, Гессеном и Головиным, в бедном Столыпине проявлялось какое-то кокетство удовольствия, ни дать ни взять, дамочка, повествующая о своих флиртах»[497].

После этого П.Х. Шванебах язвительно добавлял: «Что Столыпин не разбирается в "русской революции", было очевидно с момента роспуска I Думы и призыва его на пост премьера. На всякие заявления о неразрывной связи кадетов с террористами и предательстве кадетской тактики он всегда отвечал, что это обстоятельство он учитывает, что II Дума будет хуже I, что ее придется распустить и т. д. Но при всем этом в Столыпине явственно было желание, если не искать прямого сближения с кадетством, то, по крайней мере, по возможности подлаживаться под его требования. Он верил… в возможность упрочения в России демократического конституционного строя… Эта тенденция сказалась еще в июле 1906 г., когда Столыпин готов уже был принять в министерство "общественных деятелей", которые, под личиной октябризма или мирнообновленства, превратили бы его министерство в кадетское. Что из такого министерства он был бы сам выперт через 6 недель, это я ему говорил в тот день, когда он отправлялся к государю доложить о министерской комбинации. Разрешившийся ночью кронштадтский бунт заставил бросить эту мысль. Но Столыпин не унялся в своих стремлениях задобрить кадетов… Под непосредственным давлением государя, который потребовал организации военно-полевых судов и быстрой репрессии террористических злодеяний, Столыпин подобрал вожжи и на время, по крайней мере, предстал пред лицом России в облике сильного и последовательного борца за порядок. К нему стали сыпаться телеграммы и приветствия. Но характерны были его ответы: всегда в смысле обещания реформ и неукоснительного хранения либерального курса»[498].

По воспоминаниям же В.Н. Коковцова наоборот: «Личное поведение Столыпина… и то удивительное самообладание… имело бесспорно большое влияние на резкую перемену в отношении к нему не только двора, широких кругов петербургского общества, но и всего состава Совета министров и, в особенности, его ближайшего окружения по Министерству внутренних дел… отношение к новому председателю… изменилось; он… приобрел большой моральный авторитет и для всех стало ясно», что «в его груди бьется неоспоримо благородное сердце, готовность, если нужно, жертвовать собою для общего блага и большая воля в достижении того, что он считал нужным и полезным для государства. Столыпин… стал всеми признанным хозяином положения, который не постесняется сказать свое слово перед кем угодно и возьмет на себя за него полную ответственность»[499].

По мнению С.Е. Крыжановского, главное отличие П.А. Столыпина от предшественников состояло в его нетрадиционности. Это не был, как его предшественники, обычный министр-бюрократ. Он предстал перед обществом как «новый героический образ вождя». И эти черты, подчеркивал он, «действительно были ему присущи», чему способствовали «высокий рост, несомненное и всем очевидное мужество, умение держаться на людях, красно говорить, пустить крылатое слово, все это в связи с ореолом победителя революции довершало впечатление и влекло к нему сердца». Но это отнюдь не означало, что он на самом деле был выдающимся человеком. Например, его противник «Дурново… был выше Столыпина по уму, и по заслугам перед Россией, которую он спас в 1905 г. от участи, постигшей ее в 1917-м». На самом деле П.А. Столыпин был не вождем, а человеком, изображавшим из себя вождя. «Драматический темперамент Петра Аркадьевича, – отмечал С.Е. Крыжановский, – захватывал восторженные души, чем, быть может, и объясняется обилие женских поклонниц его ораторских талантов. Слушать его ходили в Думу, как в театр, а актер он был превосходный». Он «был баловень судьбы… все это досталось ему само собою и притом во время и в условиях, наиболее для него благоприятных». Достиг он «власти без труда и борьбы, силою одной лишь удачи и родственных связей». Даже его физические недостатки шли ему на пользу. В результате когда-то перенесенного воспаления легких у него было короткое дыхание, приводившее к вынужденным остановкам во время выступления. И этот «спазм, прерывавший речь, производил впечатление бурного прилива чувств и сдерживаемой силы»[500].

В свою очередь, искривленная во время операции рука «рождала слухи о романической дуэли». А взрыв дачи на Аптекарском острове привлек к нему самые широкие симпатии. Если же отвлечься от всего этого, писал С.Е. Крыжановский, следует признать, что подлинная суть дела состояла в том, что «к власти Столыпин пришел в то самое время, когда революция, охватившая окраины, а отчасти и центр России, была уже подавлена энергией П.Н. Дурново». Под конец своей деятельности П.А. Столыпин в «физическом отношении был уже почти развалиной» и «сам не сомневался в близости конца». «И в политике своей, – констатировал С.Е. Крыжановский, – Столыпин во многом зашел в тупик и последнее время стал явно выдыхаться», так как, прежде всего, эта политика «не была так определенна и цельна, как принято думать, а тем более говорить. Она проходила много колебаний и принципиальных и практических и, в конце концов, разменялась на компромиссах… В Петербург Столыпин приехал без всякой программы, в настроении, приближавшемся к октябризму». Но главное все же заключалось в другом: «В области идей Столыпин не был творцом, да не имел надобности им быть. Вся первоначальная законодательная программа была получена им в готовом виде в наследство от прошлого. Не приди он к власти, то же самое сделал бы П.Н. Дурново или иной, кто стал бы во главе. Совокупность устроительных мер, которые Столыпин провел осенью 1906 г., в порядке 87 ст. Основных государственных законов, представляла собою не что иное, как политическую программу князя П.Д. Святополк-Мирского, изложенную во всеподданнейшем докладе от 24 ноября 1904 г., которую у него вырвал из рук граф С.Ю. Витте». Знаменитый «закон Столыпина (Указ 9 ноября 1906 г.) был получен им в готовом виде из рук В.И. Гурки». «Многое другое» – законопроекты о старообрядческих общинах, обществах и союзах – он «нашел на своем письменном столе в день вступления в управление Министерством внутренних дел»[501].

С.Е. Крыжановский ставил в вину П.А. Столыпину то, что он поддавался влияниям и делал в связи с этим ложные шаги. В частности, продуктом такого влияния были законы о Финляндии и Холмщине – «первый по существу, второй – по форме и способам проведения были не только излишними, но и прямо вредными мерами. Впрочем, и тут был не самостоятелен, а действовал под давлением обстоятельств». В первом случае на него надавила «группа влиятельных финноведов», а западное земство было проведено по настоянию националистов. Конечная итоговая оценка П.А. Столыпина была дана С.Е. Крыжановским в следующих словах: «Он первый внес молодость в верхи управления, которые до тех пор были, казалось, уделом отживших свой век стариков. И в этом была его большая и бесспорная государственная заслуга… Он показал воочию, что "самодержавная конституционность" вполне совместима с экономической и идейной эволюцией и что нет надобности разрушать старое, чтобы творить новое… В лице его сошел в могилу последний крупный борец за русское великодержавие. Со смертью его сила государственной власти России пошла на убыль, а с нею покатилась под гору и сама Россия»[502].

Нелицеприятную критику П.А. Столыпина высказал в разговоре с юристом-международником бароном М.А. Таубе отставной руководитель заграничной агентурой Департамента полиции П.И. Рачковский. Произошла эта беседа приблизительно за год с небольшим до убийства премьера, летом 1910 г. Речь в нем шла о встрече П.И. Рачковского со П.А. Столыпиным. «Я, – говорил П.И. Рачковский, – должен был категорически заявить главе нашего правительства, что работа крайних революционных кругов за границей внушает мне самые серьезные опасения насчет дальнейшего развития противоправительственной агитации и преступлений в России. Конкретные наши указания из Парижа о лицах и путях террористической работы в империи как-то расплываются в Департаменте полиции в ряде неясных, не приводящих к цели репрессий и скорее только раздражают общественное мнение, чем пресекают зло, идущее из-за границы. И вот я сказал Петру Аркадьевичу, что, имея в настоящее время в руках все нити этой преступной деятельности, скрывающейся во Франции и Швейцарии, я чувствую себя в силах радикально пресечь все зло, ликвидировав так или иначе десятка два главарей этой крайней – "большевицкой" – террористической группы: без всякого шума, один за другим начнут они неожиданно умирать в результате какой-нибудь болезни, станут жертвой автомобильной катастрофы или ночного столкновения с каким-нибудь уличным гангстером. И если эти люди исчезнут, то я гарантирую нашему отечеству долгие годы спокойствия, относительного, конечно, и без ежедневных убийств сотен верных слуг государя и отечества. Итак, я прошу вас дать мне устное разрешение на ряд таких необходимых экзекуций; без него я не могу взять это на свою личную ответственность. И вы знаете, Михаил Александрович, что мне ответил наш благородный "конституционный" председатель Совета министров? – Он сказал мне (дословно): "Вы забываете, Петр Иванович, что мы не в Афганистане и не в Персии. Я не могу дать вам такого разрешения". Тогда, – возразил я, – мы не в силах будем остановить тот террористический поток, который прольется на Россию и в случае – не дай бог – какой-нибудь новой войны неизбежно приведет к общей революции и к концу императорской России»[503].

Отношения П.А. Столыпина и С.Ю. Витте всегда были непростые, поскольку последний крайне ревностно следил за энергичной деятельностью своего преемника. Оставшись практически не удел, честолюбивый граф первое время благожелательно относился к П.А. Столыпину, пытаясь даже взять на себя роль «бюрократического руководителя молодого Столыпина»[504]. «Тогда я искренно считал Столыпина честным политическим деятелем, – писал С.Ю. Витте впоследствии, – то есть человеком с убеждениями, не могущем действовать иначе как по убеждению; иначе говоря, я его не считал политическим угодником, действующим из-за карьеры и из-за положения, и приписывал многие его странные действия неопытности и государственной необразованности»[505].

Но в начале 1909 г. их отношения ухудшились. Поводом к всплеску неприязни послужила «пасквильная статья» о жене С.Ю. Витте («сплошная бесконечная ложь» – по его мнению). Личная жизнь бывшего премьер-министра по тем временам была бурной и скандальной просто до неприличия, он был женат два раза. Первой его женой стала Н.А. Спиридонова (урожденная Иваненко). Она была замужем, но не была счастлива в браке. С.Ю. Витте познакомился с ней еще в Одессе и, полюбив, добился того, чтобы она развелась с мужем. В 1878 г. они обвенчались, но осенью 1890 г. его супруга скоропостижно скончалась. Уже через год безутешный вдовец познакомился в театре с дамой, которая произвела на него неизгладимое впечатление. Даму звали Матильда Ивановна Лисаневич (урожденная Нурок), и у нее был и муж, и ребенок. Но, как известно, преград министр не признавал, поэтому начал добиваться ее расположения и уговаривать расторгнуть брак. Законному мужу эта история, понятное дело, не нравилась, и, чтобы добиться от несговорчивого мужа развода, С.Ю. Витте заплатил Лисаневичу 20 тыс. руб. отступного и для верности пригрозил административными мерами. В 1892 г. С.Ю. Витте женился на любимой женщине и удочерил ее ребенка (своих детей у него не было). Брак благословил сам Александр III. Царь добродушно сказал: «По мне, женитесь хоть на козе. Лишь бы дело шло. Пусть Победоносцев поможет с разводом». И Матильду Ивановну развели в три дня. Однако семья С.Ю. Витте никогда не была принята в высшем обществе. Ведь это неслыханный случай: один из первых людей государства женится на разведенной еврейке, да еще после скандальной истории. Зато Матильда Ивановна сама устраивала шикарные приемы, поражая великосветский Санкт-Петербург своим расточительством. Даже после отставки мужа она не уменьшила обороты, хотя денег заметно убавилось. Тогда С.Ю. Витте обратился к царю за материальной помощью в 200 тыс. руб. (по тем временам гигантские деньги). Николай II безропотно дал требуемую сумму.

Поэтому статью, которую С.Ю. Витте прислал главе правительства с просьбой принять меры против газет, ее напечатавших, П.А. Столыпин отклонил, заметив, что «по прочтении присланной вами мне статьи, я приказал обсудить в Комитете по делам печати, какие возможно принять меры против газет, напечатавших инкриминируемую статью. Из прилагаемой справки вы изволите усмотреть, что обвинение может быть возбуждено лишь в порядке частного обвинения. Очень жалею, что не могу оказать вам содействие в этом деле, и прошу вас принять уверение в искреннем моем уважении и преданности» (на письме есть пометка графа С.Ю. Витте: «Я послал ее премьеру и это его ответ. Одновременно газеты ежедневно штрафуются иногда без всякого повода. Попробуй газета сказать что-либо о двоюродной племяннице господина Столыпина, сейчас получила бы возмездие»)[506].

Другое типичное письмо С.Ю. Витте пришло из Брюсселя: он был разгневан мнением, печатно высказанным бывшим главноуправляющим земледелием и землеустройством, государственным контролером, членом Государственного совета П.X. Шванебахом, в котором, по мнению С.Ю. Витте, содержались выпады против него лично. На это П.А. Столыпин ответил следующее: «Считаю долгом сообщить вам, что руководимое мною министерство никакого похода против вас не принимало, что я лично считал бы совершенно недостойным правительства – осуждение бывшего его главы в разговоре с корреспондентами и что, как только я узнал (до получения вашего письма) об интервью Шванебаха, я просил его поместить в газетах заметку о том, что он говорил как частное лицо. Повторяю, что я считал бы безумием заниматься критикою времени вашего управления, времени, пожалуй, самого тяжелого в истории России»[507].

Антипатия укрепилась вследствие еще одного обстоятельства: в Одессе, где С.Ю. Витте провел молодые годы, а потом играл видную общественную роль, существовала улица, названная его именем. Городские власти решили переименовать улицу С.Ю. Витте в улицу императора Петра I, что до крайности потрясло бывшего премьера, который увидел в действиях администрации происки своих врагов. С.Ю. Витте незамедлительно обратился к П.А. Столыпину за помощью, съездил в Одессу проверить невредимость табличек со своим именем, заручился поддержкой влиятельных бюрократов. Однако Николай II согласился на постановление Одесской городской думы. Пикантность ситуации состояла в том, что одну из улиц Одессы (та, что пересекала бывшую улицу С.Ю. Витте) назвали именем П.А. Столыпина. С.Ю. Витте не осмелился критиковать царя, а весь свой гнев обрушил на П.А. Столыпина[508].

После этого С.Ю. Витте не стал стесняться в выражениях в отношении П.А. Столыпина и уже после его смерти написал следующее: «Он был человек мало книжно-образованный, без всякого государственного опыта и человек средних умственных качеств и среднего таланта, я это знал и ничего другого и не ожидал, но я никак не ожидал, чтобы он был человек настолько неискренний, лживый, беспринципный; вследствие чего он свои личные удобства и свое личное благополучие и в особенности благополучие своего семейства и своих многочисленных родственников поставил целью своего премьерства… сила Столыпина заключалась в одном его несомненном достоинстве – в его темпераменте. По темпераменту Столыпин был государственный человек, и если бы у него был соответствующий ум, соответствующее образование и опыт, то он был бы вполне государственным человеком. Но в том то и была беда, что при большом темпераменте Столыпин обладал крайне поверхностным умом и почти полным отсутствием государственной культуры и образования. По образованию и уму, ввиду неуравновешенности этих качеств, Столыпин представлял собой тип штык-юнкера»[509].

С.Ю. Витте возлагал на П.А. Столыпина ответственность за всенеурядицы государства: военно-полевые суды; перлюстрацию писем; уличал премьера в корысти и карьеризме; обвинял в покровительстве черносотенцам, которые досаждали главе правительства не меньше, чем революционеры. К тому же проведенные П.А. Столыпиным преобразования в какой-то мере были разработаны еще при С.Ю. Витте, поэтому он был обижен на своего коллегу-реформатора. Так, в частности, аграрные реформы П.А. Столыпина С.Ю. Витте считал плагиатом, так как они в целом совпадали с виттевским проектом аграрной реформы, в которой предполагалось обеспечить землей в первую очередь «маломощных» крестьян, чтобы поднять, таким образом, общую платежеспособность деревни. Переход из общего владения к индивидуальному предполагалось совершать без всякого принуждения. Этими трудами, по мнению С.Ю. Витте, и воспользовался П.А. Столыпин, но проводил их неграмотно, практически насильственными методами. «В основе этого проекта положен принцип индивидуального пользования, – считал С.Ю. Витте, – вообще, проект этот, в сущности, заимствован из трудов Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности, но исковеркан постольку, поскольку можно было его исковеркать после того, как он подвергся хирургическим операциям в полицейских руках. Индивидуальная собственность была введена так, как высказывалось и сельскохозяйственное совещание, но вводится она уже не по добровольному согласию крестьян, а принудительным порядком». С.Ю. Вит-те по этому поводу писал следующее: «Крестьянские преобразования ныне приводятся в исполнение, в будущем грозящие крупными революционными осложнениями», в результате чего получился хаос и «нарождение из крестьян десятков миллионов пролетариев». Далее С.Ю. Витте добавлял: «Можно сказать, что Столыпин был образцом политического разврата, ибо он на протяжении пяти лет из либерального премьера обратился в реакционера… и произвольно, с нарушением всяких законов правил Россией»[510].

Но главный акцент в своей критике граф С.Ю. Витте делал на деятельности П.А. Столыпина как главы правительства. Он критиковал П.А. Столыпина за проведение важнейших реформ по 87 ст. Основных законов при роспуске законодательных палат: «Одним словом, на основании этой статьи, бессовестно коверкая настоящий и совершенно ясный смысл ее, он начал перекраивать Россию». Главное зло С.Ю. Вит-те усматривал во введении военно-полевых судов, когда «открывался полный произвол администрации в применении смертной казни». Также С.Ю. Витте очень болезненно воспринимал изменение положения о выборах в Государственную думу: «Явился и галантный, обмазанный с головы до ног русским либерализмом, оратор школы русских губернских и земских собраний, который и совершил государственный переворот 3 июня 1907 г.»[511]. Также С.Ю. Витте считал, что «супруга Столыпина делала с ним все, что хотела; в соответствии с этим приобрели громаднейшее значение во всем управлении Российской империи, через влияние на него, многочисленные родственники, свояки его супруги». С.Ю. Витте упорно доказывал, что назначения на высокие государственные должности происходили вследствие покровительства семьи Столыпина кому-либо, как, например, назначение министром иностранных дел С.Д. Сазонова, который был женат на сестре жены П.А. Столыпина. Дело дошло до того, что в апреле 1911 г. в гостях у И.И. Толстого С.Ю. Витте, обозвав П.А. Столыпина «дураком и наглецом», который черт знает куда ведет страну, сказал, что «избавить Россию» от П.А. Столыпина «может только случай: какое-нибудь автомобильное несчастье или случайная болезнь»[512].

С П.Н. Дурново П.А. Столыпин были первоначально союзниками, но постепенно они разошлись. После ссылки в принудительный отпуск в марте 1911 г. П.Н. Дурново характеризовался современниками как «непримиримый враг» П.А. Столыпина, готовый на организацию убийства последнего[513]. «Столыпин страшнее революционеров, – говорил П.Н. Дурново. – Он разрушает государственность России. Мне легче видеть Министром внутренних дел любого социал-демократа, чем Столыпина. Он вносит туман и смуту. Он подрывает самые корни российского строя»[514]. В беседе с другом юности бароном Ф.Ф. Врангелем летом 1907 г. П.Н. Дурново так отозвался о П.А. Столыпине и его политике: «По моему мнению, П.А. Столыпин, человек безусловно достойный и мужественный, грешит тем, что слишком много придает весу общественному мнению». Роспуск II Думы и изменение избирательного закона П.Н. Дурново одобрял, однако с оговорками. Он находил этот шаг правительства «слабым, а потому не соответствующим» своим взглядам: «Поводов было достаточно распустить их, а теперь сделали это с обходцем: не назначили прямо крайнего срока ответа на требование министерства, вдруг как бы испугались возможности благоразумного решения Думы, скоропалительно закрыли пресловутый парламент, с которым нянчились, как с серьезным законодательным собранием, тогда как его несостоятельность, вернее сказать – непристойность, была давно очевидна… Власть, себя уважающая и желающая, чтобы ее уважали, должна во всем и всегда действовать прямо, открыто, твердо и честно. Все эти оглядыванья направо и налево, выплясывание то на одной, то на другой ноге, суть признаки слабости и потому вредны». Избирательный закон, продолжал он, «надо было изменить, в этом, конечно, ни один здравомыслящий человек не сомневается, но я и здесь не вижу каких-либо определенных, для всех понятных, руководящих начал. Так себе, взяли да на глаз прикинули: прибавим-ка тут столько-то голосов, там скинем столько-то, авось ладно выйдет! Да и срок новых выборов слишком близок». П.Н. Дурново был не против временных положений и полевых судов: «Время несомненно ненормальное, и потому для защиты мирных граждан требуются и особые меры, как это было и бывает и в самых правомерных государствах. Но военные суды – это не произвол. Они в областях, охваченных смутою, ведают совершенно определенного рода преступлениями и к этим исключительным правонарушениям применяют сокращенные формы правосудия и более строгие меры наказания, чем суды обыкновенные. Но нельзя применять эти определенные формы произвольно, в одной губернии так, в смежной иначе, смотря по личным взглядам местного сатрапа. Это не сила власти, а дикий произвол». П.Н. Дурново не разделял надежд на правительство П.А. Столыпина: «Я думаю, что нам еще предстоят большие испытания и что, может быть, тогда потребность в мощной руке и выведет сильного человека из мрака неизвестности. Но это так только, мечты для собственного утешения, не основанные на фактах, а только на личном желании»[515].

Выступая 19 мая 1914 г. в Государственном совете против волостного земства, П.Н. Дурново говорил: «Новый закон передает все дело местного управления и хозяйства в руки крестьян, – тех самых крестьян, которые только 8 лет тому назад грабили и жгли землевладельцев и которые до настоящего времени хранят в себе земельные вожделения за счет помещиков. Подавляющее большинство неразвитых и несостоятельных людей в новых волостных учреждениях будет стремиться перенести бремя расходов на более состоятельное меньшинство. Отсюда прежде всего последует потрясение едва-едва приходящих в порядок расшатанных грабежами и поджогами 1905–1906 гг. экономических отношений. Поэтому я нахожу, что рискованно создавать самоуправляющиеся единицы, смешивая в них большое число людей неимущих с весьма малым числом имущих, совершенно различных по воспитанию, образу жизни и обычаям, и, наконец, самое главное, когда все помыслы неимущих направлены к отобранию земли у имущих. Вообще, образование местных самоуправляющихся организаций может обещать успех только при условии существования на местах имущественно-обеспеченного большинства… Новые формы землевладения, следует надеяться, помогут образованию класса мелких, но состоятельных собственников, которые и будут служить фундаментом, на котором наши потомки построят всесословную волость… Дело это затеяно несвоевременно. Я отнюдь не закрываю глаз на несовершенства и неурядицу существующего положения, но, к сожалению, далеко запоздавшие условия и отношения нашей жизни не дозволяют резко их изменять и необходимая в таких вопросах политическая осторожность требует от нас жертвы, для одних большей, для других меньшей. Жертва эта есть отклонение перехода к постатейному рассмотрению»[516].

При этом может показаться, что П.Н. Дурново разделял надежды П.А. Столыпина на крестьян-собственников. Думается, не все так однозначно. Конечно, разложение крестьянства и формирование класса крестьян-собственников было для П.Н. Дурново очевидным и объективным фактом. Он и допускал (видимо, в неблизком будущем) возможность введения всесословной волости, когда этот класс состоятельных крестьян образуется. Однако от взгляда П.Н. Дурново (и многих других близко стоящих к крестьянству) не укрылось активное участие в аграрных волнениях как раз состоятельных крестьян – факт настораживающий! Поэтому, по мнению П.Н. Дурново и его единомышленников, «быстрый и малообоснованный переход земельной собственности из рук среднего и крупного землевладения в руки крестьян нежелателен». С государственной точки зрения, полагали они, важно, «чтобы, по возможности, средние и крупные землевладения оставались непоколебимо в руках тех лиц, которые теперь ими обладают»: «В самых помещичьих губерниях земские начальники – присланные из Петербурга, молодые чиновники, которые никаким имущественным цензом не обладают. Во многих уездах России нельзя найти выборного уездного предводителя». Отсюда следовала негативная оценка деятельности Крестьянского банка по покупке и продаже земли за свой счет. Чтобы владельцы меньше продавали, банк следовало, настаивал П.Н. Дурново, лишить права самостоятельной покупки, ибо она создавала «соблазн для слабых землевладельцев»[517].

Не очень хорошо о П.А. Столыпине отзывался А.Ф. Редитер: «Столыпин тогда, на первых порах, производил на меня самое лучшее впечатление: молодой, энергичный, с верой в будущность России, он решительно взялся за реформы. До созыва II Думы Совет министров, действуя по ст. 87 Основных законов, получал обширнейшую законодательную власть, которой Столыпин пользовался широко для проведения новых законов, подчас весьма крупных. Эта полнота власти, к сожалению, оказала дурное влияние на Совет и в особенности – на Столыпина, так как породила у них преувеличенное представление о их значении и положила начало той мании величия, которая, в конце концов, овладела Столыпиным. Занятая мною позиция министра, редко бывающего в Совете и вовсе не желающего давать кому-либо вторгаться в дела армии, невольно привела, в конце концов, к тому, что я фактически стал вне Совета министров, а со Столыпиным, уже с осени этого года, начались столкновения из-за его желания самовластно распоряжаться и в армии»[518].

По мнению И.И. Колышко, «эпоха Столыпина в царствование Николая II была не менее выпуклой, чем эпоха Витте и Плеве. Со Столыпиным у Николая II был роман, близко схожий, хотя и не столь длительный и глубокий, как с князем Мещерским. Но роман со Столыпиным был лишен главной своей прелести – таинственности. Столыпин правил Россией открыто, почти вульгарно, на манер Витте и Плеве. Вежливо, но твердо он отстранил от этого дела царя. Будучи иного калибра и нравственных качеств, чем его предшественник, обаятельный, талантливый и волевой, юный диктатор совершил, однако ж, ту же ошибку, что и его предшественники. Своей волей и своей личностью он заслонил от России волю и личность царя. Этого царь не прощал никому, – не простил даже беззаветно преданному ему Трепову… В медовые месяцы нового романа, как и во все медовые месяцы, объект царской влюбленности, Столыпин, мог обернуть царя вокруг пальца, – судьбы России зависели тогда исключительно от него. И в эти месяцы Николай II, не сторонник политической полигамии, забыл о князе Мещерском. Но этот последний не забыл о царе. Как только стало ясно, что Столыпин не отменит самодержавия, старый шептун вновь обвил царя искушением веры в себя… И царь под аккомпанемент "волевых импульсов" Столыпина, обретя то, что было потеряно при Витте, решил управлять Россией, повинуясь "вере в себя". Убийство Столыпина было в этом смысле для него провиденциальным. И потому, когда госпожа Столыпина при посещении царем умиравшего мужа произнесла: – Мой муж, как Сусанин, умирает за ваше величество, – царь только пожал плечами. Заместителем волевого диктатора стал В.Н. Коковцов»[519].

Таким образом, П.А. Столыпин оставил у современников и своего окружения довольно противоречивые впечатления. Вполне возможно, что это свойство каждого крупного политического деятеля. К тому же П.А. Столыпин проиграл, так как не смог довести до конца свои реформы, а значит, многие старались переложить вину на него, что, впрочем, отчасти справедливо, ведь именно он возглавлял правительство, проводившее преобразования. Часть его критиков считала, что его реформы вообще были не нужны и даже опасны при сложившейся на тот момент в России революционной ситуации, которую они еще больше усугубили. Значительная часть воспоминаний о деятельности П.А. Столыпина была написана уже в эмиграции, куда соратники реформатора бежали после 1917 г. Революция для них была катастрофой, в результате которой они потеряли все. Новый мир, который они строили, оказался настолько ужасным, что они первыми покинули его.