Марьяна опустила голову, подумала о том, что за такие дела следовало расправиться с Баженой и о том, что столичным магам, похоже, не было особого дела до бесчинств лютой чародейки в провинции.

Она чихнула, почувствовала, как кружится голова, а изо рта идет белесый пар. На окне горела только масляная лампа, от нее шел слабый свет, Динка сидела, вытянув ноги, и задумчиво смотрела на Ерофея, который снова принял человеческий облик.

– Марьяна устала, – Динка с укором взглянула на Дарью, закутанную в шаль, как в белый кокон.

Та кивнула, склонилась к Марье, зачем-то снова схватила ее за руку, оставляя на ладони чувство ледяного холода:

– Девочка, помоги! Среди твоих спутников есть монах, изгоняющий нечистых. Пусть он упокоит наши тела, и мы наконец-то уйдем в небытие, перестанем коротать дни и ночи среди клятой Нави, смотреть на опостылевшие звезды, – ее глаза, не молодые, не старые, мудрые глаза, смотрели на Марьяну с мольбой, – знаешь, как тяжело застыть посреди вечности и убивать по приказу хозяйки заблудших скитальцев, что ей не угодили?

– Вы про Афанасия? – Марьяна кивнула, чувствуя, как тело одолевает слабость. – Хорошо, я передам ему вашу просьбу.

Рядом и одновременно далеко, нарушив ночную тишину, послышалось шипение затем негромкое шуршание, казалось, за окном что-то двигалось, ползло по большой проселочной дороге в сторону домов.

Ерофей и Дарья переглянулись, и почти одновременно сказали:

– Тебе пора.

Все разом засуетились, пытаясь поскорее выпроводить их из странной избушки, застывшей на века в сумеречном мире.

– Мы выведем вас через черный ход, – торопливо говорила Дарья, поправляя шаль. Динка вскочила на ноги ойкнула и начала озираться, тихо спросила:

– Неужели ОН идет сюда?

– Да, – с торжественно мрачным видом ответил Ерофей, – и ему не стоит знать, что мы привечаем здесь девчонку, с которой должны расправится, – затем схватил Марьяну за раненную ладонь и потащил за собой по коридору, приговаривая: «Быстрее, девочка».

У нее заплетались ноги, коридор то и дело тонул в темноте, глаза слипались и жутко хотелось рухнуть вниз, отключиться, уснуть.

Ерофей почти пинком отворил дверь в другую комнату, где среди деревянной кухонной утвари и запылившихся мешков виднелась темная арка, похожая на распахнутый рот огромного монстра:

– Сюда-сюда, – шептал он, – не спи, девочка, не забудь передать нашу просьбу монаху, и будь аккуратней с этой своей спутницей, – он отвел взгляд и наконец-то отпустил ее руку.

Запястье тут же заныло, Марьяна покачнулась, чувствуя себя тряпичной куклой, которую передают из одних рук в другие.

Сзади налетела Динка, больно толкнула ее в спину, прошептала:

– Ну что ты медлишь! – Схватила Марьяну за локоть, и они зашли в темный коридор с отсыревшими стенами.

Впереди маячил выход: полоска лунного света и темное ночное небо.

С неба падали яркие точки звезд с белыми хвостами, вспомнились слова Анисьи про стылую навь, и к горлу подступила тошнота.

– Динка, постой, я не могу так быстро.

Но упертая сестра тянула вперед, словно забыв, что рядом с ней еще живая девчонка, у которой сумеречный мир забрал почти все силы.

Спустя несколько минут ноги ступили на сухую лесную траву, Динка за руку тянула к бане, ворчливо приговаривая «Ну же, еще немного».

У Марьяны подкосились ноги, неловкое движение – и она рухнула на колени, а потом упала вперед, больно ударившись щекой, почувствовала носом покрытую инеем траву.

– Вот и хорошо, – подытожила сестра, ее слова эхом разносились на ветру, – от ведьминого змея мы сбежали.

После этого в воздухе повисла страшная томительная тишина.

– Динка? Динка! – Марьяна шептала имя, пытаясь подняться, но вместо Динки услышала над ухом знакомый недовольный голос Луки:

– Вот ты где прячешься, пойдем, ведьма.

Он схватил ее за локоть и, тяжело дыша, потащил к реке. Марьяна тяжело вздохнуло. В груди закипала злость на демона, на монаха, на весь отравленный чарами мир:

– Я не поплыву по чертовой холодной воде снова.

– Не надо плыть, – Лука усмехнулся, – просто перейдем порог.

В лицо подул ветер, пришлось зажмуриться, звуки и цвета в тот же миг стали ярче, спину обдало холодом привычного мира людей . Марьяна вспомнила, что оставила куртку и кроссовки в бане, от досады прикусила губу.

Рядом горел костер, и копошился Афанасий. Она с обидой взглянула на Луку:

– Т-ты, п-предатель, снова оставил меня, да? Знаешь, к-как было страшно!

– Знаю, – демон помог сесть на лежавшее у костра дерево, снял с себя куртку и накинул ей на плечи.

– Лука искал тебя в нави и здесь в виде собаки и птицы, – ворчливо подытожил Афанасий, затем виноватым голосом добавил, – мы не рассчитали силы, этих тварей оказалось слишком много, кое как управились, демон наш вообще себя не жалел, раскидывал нечистых направо и налево лишь бы поскорее примчаться в баню и спасти тебя. А я, – монах потер руки и отвел глаза, – уже боялся, что с тобой расправились мертвецы. Прости грешного, Марьяночка. – он протянул к ней ладонь, на которой виднелись глубокие красные порезы.

Лука сел рядом и начал растирать марьянины руки:

– Так теплее?

– Теплее.. – Она выдохнула, прошептав, – спасибо. Вспомнила, что, когда заходила в навь, увидела среди теней на стенах бани, темный мохнатый силуэт огромного пса. Лука пришел за ней и хотел спасти, наверное, не стоило так быстро сбегать в сумеречный мир.

– Вот, – Афанасий поднес к рту Марьяны флягу, – Пей.

Пришлось сделать пару глотков, пряная жидкость обожгла горло, вызвала приступ кашля, но по телу прошло тепло, а кончики пальцев на ладонях перестали зябнуть.

– Спасибо, а где Демьян? – Она оглядела темные стволы и еле тлевший костер.

– Я здесь, – козлик показался между деревьями, – прятался от немертвых.

– Прятался? – Лука сузил глаза и тут же метнулся к нему, схватил Демьяна за холку. -Прекрати врать, я заметил, нави на тебя даже не нападали, проходили мимо будто никого не видели. Приняли за своего? А может ты с ними из одной команды, а, серебряное копытце?

Марьяна на миг испугалась, увидев лицо демона, бледное с горящими глазами. От того как он мельком взглянул на ее израненые руки, легким движение подняв вверх за холку беспомощного Демьяна, который пытался уцепиться копытами за воздух, екнуло сердце.

– Отпусти, – сказала она, – посмотрела демону в глаза, – отпусти его вниз, прекрати издеваться.

Лука расправил спину, пожал плечами и ослабил хватку. Козел тяжело вздохнул, распластавшись на траве.

Лука тут же достал из рюкзака веревку и принялся методично обматывать козлиные ноги.

– Хорошо, но я привяжу этого мутного типа к стволу, пусть посидит ночь, а там подумаем, что с ним делать.

– Лука…

– У ведьмы наверняка есть шпион, и ведьма хочет нас убить, – демон поднял свои странные глаза на Марьяну, и она поняла, что не может говорить. Слова будто закончились, застряли, потерялись по дороге к ее рту, пришлось отвернуться, чтобы только не видеть его лицо.

– Как хочешь, Лука, – Марьяна попыталась подняться и схватила рукой древесный ствол, тут же поморщившись от боли

Вспомнилось, как Дарья говорила про приказ лютой Бажены козла не трогать, а демона связать и напоить сонным зельем. Пальцы на руках рефлекторно сжались в кулаки. Не дождется.

И Дарья с мужем больше не будут служить мерзкой сумасшедшей колдунье.

– Святой отец, – она медленно подошла к монаху сквозь колючую траву, – у меня к вам просьба. Упокойте навей, которые на нас напали, подарите им свободу, чтобы несчастные не томились в сумеречном мире

В темноте лицо священника казалось гротескным, словно высеченным из камня.

Афанасий нахмурился, взял Марьяну за руку, будто перед ним прихожанка на исповеди, перекрестился.

– Конечно, милая, я и сам об этом думал, надо достать колья да вколоть в сердце тем, кого мы не добили. А ты отдыхай, вижу, что устала, отдыхай, – он покосился на удивительно молчаливого Демьяна и тут же отвел взгляд, нагнулся к рюкзаку, пробормотал: «Святые длани» и начал вытаскивать оттуда заостренные деревянные палки.

Марьяна взглянула на небо, обычное человеческое небо с бледным диском луны, зловеще сияющим среди тумана облаков да блеклыми серыми звездами.

Она интуитивно повторила за Афанасием:

– Длани, – и поняла, что по щеке катится слеза.

Казалось, что деревья, листья, ковер из травы вытягивают из неё последние силы, а, может, все дело в бессонной ночи и саднящих ранах.

Лес жил своей жизнью, непонятной людям, скрывал кровожадных тварей и ночниц, служил порогом между миром смертных и бесконечным сумраком нави.

Лес был сам по себе – безмолвный хозяин этих мест, похожий на осьминога с щупальцами в виде колючих веток.

Она почувствовала на своем плече чью-то руку –теплую, а не ледяную, как у Динки или призрачного Ерофея. Рядом раздался голос Луки:

– Засучи рукава, мне надо обработать раны.

Раздался щелчок, затем шипение, Лука склонился над ней и провел ватным диском по ладони, которую тут же засаднило.

– Ай, что ты делаешь?! – Марьяна попыталась высвободить руку, но безуспешно, хватка у демона была мертвой.

Он с удивлением на нее взглянул:

– Не знал, что ты так боишься боли. Это всего лишь перекись.

– Перекись? – Марьяна заметила, как пристально тот смотрит на избороздившие ее ладонь, запястье и до сих пор кровоточившие порезы, как его странные демонические глаза приобретают красный оттенок и становятся похожими на яркую луну, озарявшую навь. Казалось, навь живет внутри Луки вместе с падающими звездами и бесконечно одиноким синим небом.

Странная навь, загадочная навь, убийственная навь.

– Ты хочешь моей крови? – Собственный голос звучал почти спокойно. Марьяна испытывала странную радость, наблюдая за тем, как он завороженно разгадывает ее руку. Она быстро скользнула взглядом по сгорбленной фигуре монаха, который был полностью сосредоточен на деревянных кольях и продолжила:

– Да, хочешь. Я не против, я позволю пить свою кровь, но при условии. Научи меня магии, Лука, и не только той, что позволит выжить в лесу. Любой магии: светлой, темной, не важно. Сделай из меня колдунью, способную одолеть Бажену. Хорошо?

Неожиданно для себя Марьяна улыбнулась. Ей больше не хотелось плакать. Вся злость и обида на лютую ведьму, лес и красный двор вылились в эти слова.

Оставались только холодное спокойствие и тоска по Динке, да теплота рук монстра из сумеречного мира.

Зрачки Луки расширились от удивления или от жажды – не важно.

Марьяне нравилось ощущать свою власть над ним, нравилось наблюдать, как демон бережно растирает причинявшую боль шипящую жидкость.

Она больше не будет скрываться от ведьминой доли – теперь это нее ее удел, теперь это козырь в рукаве, что поможет расправиться с врагами.

Лука неожиданно улыбнулся и сжал ее руку в своих ладонях:

– Будь по-твоему. Я научу тебя всему, что знаю, хоть и сам не лучший учитель, – а затем, понизив голос, добавил, – вместе мы уничтожим любую ведьму.

Марьяна отвела взгляд и внезапно поняла, что от этих слов становится легче,

в глубине души вместо бледной хмурой лесной луны зажигаются колдовские звезды нави. Она усмехнулась:

– Пусть долбанная Бажена пожалеет, что с нами связалась.

Рядом раздался шорох. Афанасий закинул за плечи рюкзак, одернул куртку и теперь прожигал Луку взглядом:

– Пойдем со мной, демон. Будешь помогать.

Тот лишь качнул головой:

– Я не оставлю свою ведьму пока не рассветет, и нечисть не уползет обратно в навь, – затем миролюбиво добавил, – ты же знаешь, святоша, ночью здесь опасно.

Афанасий лишь вздохнул и отрешенно махнул рукой:

– Не буду я ждать рассвета, лучше изгнать навей сейчас, а то потом и за сутки не управимся. – Он развернулся и расправил плечи, неуловимо став похожим на того деловитого приходского священника, которого Марьяна видела еще совсем недавно в пригородном храме.

Она вспомнила нечто важное, подошла к Афанасию, дернула его за рукав:

– Святой отец, в нави я слышала, как по деревне ползает большой змей.

– Слышала, но не видела? – Нахмурился тот.

Мне рассказали об этом призраки навей, которых околдовала Бажена,

Афанасий побледнел, перекрестился и пробормотав: «Зашибись, только змея нам не хватало» быстро скрылся среди деревьев. Марьяне стало за него страшно, она взглянула на Луку, но тот лишь качнул головой:

– Не бойся, этот святоша сильнее, чем кажется. Наш боевой маг уничтожит любых навей и ускользнет от любой змеи.

– Думаешь? Тогда я пойду спать. – Она запоздало вспомнила, что никто не разложил палатку. Пришлось просить об этом Луку и смотреть, как демон быстро и ловко ставит колышки, натягивает на них пыльную ткань, а рядом, обиженно отвернувшись и положив под себя копыта, лежит Демьян. – их бедный, проклятый черной магией пленник.

– Какая странная ночь, – Марьяна зевнула, облокотилась о ствол дерева и поняла, что проваливается в липкую темноту сна

– Скржж, – от мерзкого звука разболелась голова, а к горлу подступила тошнота

Афанасий окинул брезгливым взглядом распростёртый на стылой земле окровавленный труп, тот самый, который ещё совсем недавно стоял на ногах и нападал на них с демоном, ведомый чарами пытался своей звериной силой разорвать врагов на части.

– Неисповедимы пути господни, – пробормотал он себе под нос и надавил на осиновый кол, посмотрел, как тот пронзил плоть мертвеца и монстр превратился в кучку пепла.

– Аминь, – он вытер пот со лба и оглядел поляну, где ещё недавно лежали поверженные нави, а сейчас развевался на ветру пепел, оставшийся от их пронзенных кольями тел.

«Ты и сам как живой мертвец, да, святой отец?» – Прошептал знакомый мерзкий голос, и Афанасий вздрогнул, взглянул на свою бледную ладонь, с трудом согнул и разогнул пальцы, увидев, как на запястье появилось блестящее серое пятно из каменного монолита.

Он превращался, а время всё шло. Ещё немного и от него останется лишь глыба, безмолвная статуя посреди полумертвых осин.

«Тогда я встречу братьев», – подумал Афанасий.

Посреди тумана и серого пепла появились тёмные призрачные силуэты: деревенский мужик и женщина, закутанная в шаль как в кокон. Они указали блеклыми руками в сторону прогнивших домов, и Афанасий пошел следом за ними.

Монах находил в избах спрятанных среди пыльных деревянных досок погребов и в чёрных от пыли сундуках тела навей. Те лежали подобно тряпичным куклам, бездушные и неподвижные, словно ждали приказа, злой воли, способной сделать их кровожадными монстрами.

Несомненно, этих несчастных околдовала Бажена,

– Что б её, – Афанасий выругался, на миг позабыв о святости и дланях.

Никогда раньше ему не приходилось так долго убивать и изгонять, шептать пересохшими губами молитву снова и снова.

Наконец он вышел из очередной избы и взглянул на тёмное небо, увидел бледную светлую полоску на горизонте.

Он должен зайти навь, он должен попытаться найти братьев, провести ритуал поиска, пока сам не стал изваянием.

– Матфей, – тихо шептали пересохшие губы, – Михаил, Пётр, Андрей.

Монах, повторяя имена братьев, воткнул окровавленный кол в землю, представил порог и оказался в сумеречном мире.

Звезды падали серебряными искрами, луна сияла, но Афанасий не замечал, он продолжал повторять

– Матфей! Матфей! – И идти, не разбирая дороги.

Сколько раз ему доводилось бродить так по сумеречному миру. Сколько раз… Но этот лес особенный. Быть может, сейчас при помощи нечистой магии он их отыщет.

– Матфей…

Ветер дул в лицо, пока Афанасий раскрывал колдовскую книгу, туман застил глаза и превратился в голос:

– Брат Афанасий..

Дымка сгустилась, очертив знакомое лицо, ясные светлые глаза, аккуратную бороду, рясу, окутавшую худощавую фигуру.

Матфей протянул к нему руку:

– Я здесь, брат.

И Афанасий отшатнулся, сердце бешено застучало, даже в горле пересохло. Он рефлекторно сделал шаг назад, прошептал:

– Вот мы и встретились спустя столько лет!

На красивом иконописном лице Матфея танцевали блики от падающих звёзд.

Он протянул к Афанасию белую руку:

– Мы всегда были рядом, только ты не видел. Ты ведь боишься нас. И себя боишься.

Ветер унес его слова, превратил в бледную дымку.

Афанасий понял, что пятится. Он так хотел встретить братьев, а теперь мечтал бросится на утёк. Почему?

Каменеющие руки дрожали, а в груди волной поднялось давно забытое чувство.

Могильный страх.

Туман становился всё гуще, менял очертания, превращался в силуэты деревенских домов, заставлял вспомнить то, что отец Афанасий всегда мечтал забыть. Он со стоном сёл на землю, приложил руки к вискам и прошептал:

– Нет, не надо, пожалуйста!

Но в памяти всплывало былое, сначала неясно, как предрассветная дымка над рекой, затем чётче.

Память рисовала аккуратные деревенские домики, мягкую траву и ласковое солнце, капище, которое они с братьями сожгли совсем недавно, обратив в веру крестьян, и отражение Афанасия в прозрачной чистой воде местной реки.

Он поднялся на ноги, потянулся, взглянул на запряженную лошадкой тележку, что неторопливо проезжала мимо.

В этой деревне братство святых апостолов приняли мирно, словно ждали, и вера в единого Бога нашла место в сердцах селян.

И все же некоторые деревенские бабы плакали навзрыд, глядя как Матфей и Андрей топят пучеглазую статую Перуна в глубокой реке.

Местные спрашивали, откуда братья родом, да кто их послал, уважительно кланялись, услышав, что апостолов благословил сам новгородский князь.

Одна древняя старушка рассказывала: в трехстах верстах от поселения на большом холме стоит проклятое место, терем, где жил раньше великий колдун Велес, а после него ещё одна могучая ведьма, слава о которой разнеслась по всей Руси.

Та самая Рогнеда, что набрала себе учеников, да подчинила своей тёмной воле уже несколько княжеств, заставила великих князей платить дань и чтить ее как великую колдунью.

Матфей хмурился, Андрей говорил, что не стоит бояться мест, оскверненных магией, молодые братья Иоанн и Филипп лишь отмахивались от деревенских суеверий.

Призрак жуткой ведьмы преследовал их во время странствий по городам и селам, где все говорили о Рогнеде, возомнившей себя царицей, о Рогнеде, покорившей простых людей от мала до велика, везде, где ступали ее ноги в дорогих сапогах из тонкой кожи.

Новгородский князь обещал братьям по возвращению в его терем выделить в охрану дружину воинов, и братья спешили, благо до великого Новгорода оставалось не так много – не больше двухсот верст.

– Что ты все глядишь на реку? – Афанасий вздрогнул, голос Матфея вывел его из забытья.

Он обернулся и увидел, как тот склонился над студеной водой, засучив рукава рясы.

– Дай угадаю, о чем думаешь. Небось о ведьме Рогнеде? Говорят, колдунья идет по пятам за нами и скоро настигнет.

Повисла тишина, защебетала птица, вдали заржала лошадь, и Афанасий шумно вздохнул, стараясь отогнать дурные мысли.

– Многое говорят, но мы успеем доехать до Новгорода, чуток осталось, и никто нас не настигнет. Деревенские дали молодых коней, дорога будет быстрой.

Матфей кисло улыбнулся и кинул в реку камень, глядя, как по водной глади прошли круги.

– Мы бежим, как побитые собаки, а хотели освятить русскую землю, дать людям веру и построить церкви, как в Иерусалиме. Красивые мечты, да?

– Бог не запрещал нам мечтать, – пожал плечами Афанасий, – и все мы знаем, что путь к вере тернист.– Он замолчал. В голову закралась противная мысль: «А не успокаиваю ли я себя? Дескать, все будет хорошо, а сам вздрагиваю от каждого шороха, боюсь услышать топот вороных коней учеников той властной ведьмы, боюсь, приедет она за нами да накажет. Ведь мы – апостолы, радеем за веру, у колдунов запечатываем магию, заставляем их жить как простые богоугодные люди. Наверняка чародейка захочет с нами расквитаться».

Он сорвал желтую травинку и смял иссохший стебель пальцами. Мысли о колдовстве плавно перешли к странной деревенской бабе, которая жила на окраине села и про которую среди местных ходили слухи. Поговаривали, что она по ночам ворожит, что может предсказать девкам жениха и назвать имена будущих детей, да все слова ее сбываются.

Братья ходили к ней в избу прошлым вечером, говорили о вере, готовили к тому, что скоро запечатают чары и не позволять колдовать вопреки воле божией. Ведь селянка действительно оказалась ведьмой, так показали амулеты, что носил с собой Петр.

– Матфей, хочешь, зайдем еще раз к деревенской ведьме Аглае? – Афанасий подумал, разговор со странной девой улучшит настроение брата, как и любое другое дело, но тот лишь нахмурился в ответ:

– Иди один. Будь моя воля, поехали б в Новгород сегодня, но мы должны провести ритуал, запечатать чары местной чародейки, да и ненастье надвигается. Передай, мы наведаемся к ней скоро, как только братья освятят воду в избах и освободим от колдовского бремени.

Афанасий положил руку на его плечо, стараясь подбодрить:

– Бог поможет, успеем дойти до князя, не догонит нас Рогнеда, можешь, даже не бояться.

Матфей развернулся, взглянул на него сверху вниз, сдвинул густые брови, качнул головой:

– Трусость грех. Помни об этом.

Вдали загремел гром, к речке незаметно подбиралась огромная серая туча – значит быть дождю. Афанасий поправил пояс рясы, взглянул на небо, любуясь красотой природы – дивная картина, повсюду яркие краски, синяя река, деревья отливают зеленью, дорога покрыта багрянцем, и только темнота туч с белыми прожилками портила пейзаж.

Он развернулся спиной к реке, пожелал Матфею доброго вечера и обещал вскоре вернуться в избу, где приютили братьев селяне.

Дорога до окраины деревни не заняла много времени: повсюду стояли аккуратные домишки, загоны для скота, сквозь деревянные заборы виднелись огороды селян, батва от репы и свеклы – мирная спокойная жизнь, по которой тосковал Афанасий, порядком уставший от постоянных странствий.

Князь велел им крестить каждого, обратить в веру, да избавить мир от ведьм. И братья делали все, что могли для русского люда, не забывая о заповедях.

Они не были жестоки, не убивали чародеев, как святое войско псковского князя, павшее несколько лет назад рядом с владениями Велеса на проклятых землях, где сейчас пустовала мертвая деревня.

Говорили, что за одну ночь в той деревне погибли все крестьяне: попали под гнев Велеса и поплатились за это жизнью.

Афанасий остановился рядом с плохонькой избой, взглянул на покосившуюся крышу и недовольно качнул головой. Он сам не знал, что заставило его прийти к деве-чародейке снова: жалость ли, святой долг или собственная странная тоска, изглодавшая сердце.

Рядом с посеревшими стенами росла дикая трава – ни ухоженного огорода, ни овечек в стойле, ни даже большого пса, которому должно встречать незваных гостей лаем.

Все здесь говорило о тоске и одиночестве.

Монах постучался в дверь, которая лишь скрипнула в ответ и отварилась сама, будто его здесь ждали.

Из хаты раздался тонкий голос

– Это ты, служитель единого бога? Ну заходи-заходи.

И он зашел, чувствуя себя на редкость неловко при виде девичей фигуры в видавшем виды сарафане да рубахе. Чародейка сидела у окна, накинув на плечи залатанный платок, и отречено смотрела вдаль своими странными черными глазами, похожими на глубокую темную трясину. Ее левая рука была привязана толстой облитой святой водой веревкой к большому черному сундуку, закрытому на замок.

Так велел сделать Матфей, чтобы колдунья дождалась ритуала и не сбежала.

При виде того, как дева разминает затекшее запястье с красными следами от веревки, Афанасию стало немного стыдно.

– Зачем пожаловал? – Она все также смотрела в окно, не удостоив его взглядом.

– Навестить тебя, Аглая, рассказать о боге.

Девица рассмеялась, смех ее казался слишком громким в тишине хаты:

– О боге? Ой, глупец! Думаешь все о святых дланях, а пора бы спасать свою жизнь! Я же говорила вам – бегите, несчастные, Рогнеда настигнет вас ночью и расквитается!

Афанасий отодвинул стул и сел рядом с ведьмой:

– Ты нашептываешь нам, чтобы избежать ритуала. Как можно верить чародейке, которую скоро лишат чар? – Он взглядом покосился на сундук, к которому была привязана Аглая.

Та лишь пожала плечами, фыркнула:

– Глупый-глупый пророк, мой дар – видеть будущее, благословение и проклятие. Думаешь, радостно мне знать вашу судьбу? – Она пожала плечами, – но я привыкла и смирилась, знаю, придется жить с этим даром долгие годы. Так велел мне господин мой.

– Господин? – С любопытством повторил Афанасий. – Ты подчиняешься более могущественному магу?

Аглая повернулась к нему, и в ее глазах засиял огонек безумия, а на лице расцвела улыбка:

– Да, Велесу. Господин мой попал в беду, господин сам вынужден служить, и придет за мной этой ночью вместе с Рогнедой. Наконец-то, – она прикрыла веки.

Афанасий вздохнул, перекрестился, раньше ему казалось, что чародейка в своем уме, но, похоже, разум покинул Аглаю.

– Ты же знаешь, Велеса больше нет. Помню, жил такой колдун неподалёку, но Рогнеда его уничтожила.

– Помнишь? – Усмехнулась Аглая. – Да что ты помнишь! Велес – господин мой, был велик как солнце и луна, он учил нас безродных дев прекрасной магии, баловал, покупал дорогие платья, терем его походил на рай на земле, а не тот сотканный из басен, о котором говорят твои братья.

А какие там были залы! А каменные статуи, а великолепные картины и посуда из тончайшего серебра, которую слуги его ставили на стол, когда мы собирались трапезничать! Велес…– Она вздохнула, приложив руку к сердцу, – поистине велик!

– И что с ним стало? – Внезапно Афанасию сделалось любопытно услышать сказку нечистой девы, что лишилась разума.

– Скоро узнаешь, – скупо ответила Аглая, а затем неожиданно схватила его за ладонь, сжала своими холодными пальцами, на лбу девы появилась испарина, ресницы затрепетали:

– Вижу, что тебя ждет. Не волнуйся, ты останешься, твой час не пробил. Выйдут реки из берегов, и солнце станет мрачным, как власяница, и луна – как кровь. А ты будешь бродить по свету ни живой, ни мертвый, потому что трусость – великий грех, помни, пророк единого бога. – Она склонилась над рукой Афанасия так близко, что кожу щекотало от ее дыхания.

Афанасий резким движением освободил ладонь и судорожно вздохнул.

Не нравились ему эти страшные бесовские речи. Не стоило ему сюда приходить.

– Ты пытаешься склонить меня к дьяволу? Прекрати говорить такие речи, ведьма!

Вдали прогремел гром, за окном поднялся ветер, закружилась зеленая листва.

Афанасий подумал, что братьев больно долго нет, и в тот же миг почувствовал неладное.

Заголосили крестьяне, заражали лошади, залаяли собаки и закапал с черного неба дождь.

Аглая приложила руку к груди, тихо сказала:

– Идет… Господин мой идет ко мне, а вместе с ним погибель твоих братьев. Знаешь, слуга бога, как тяжело было остаться одной, когда замок Велеса пал, когда поработила его клятая Рогнеда! Когда велел господин бежать, да прятаться от двоедушной сестры моей!

Как скиталась я, все ждала и думала, что придет он за мной и снова засияет наш замок!

Ведьма поднялась и протянула руки вперед:

– И он пришел без терема, без власти, но пришел. И я готова служить ему снова! – Губы Аглаи растянулись в грустной улыбке, в тот же миг Афанасию стало страшно.

Что-то странное творилось в деревне, беда словно дышала в спину. Он быстро встал, выбежал на улицу навстречу холодному дождю, ветру, который разметал края рясы.

Избы казались пустыми, не смотря на черневшее небо: ни света ламп, ни свечей, лишь деревенский мальчишка куда-то торопился и в спешке закрывал калитку.

Увидев монаха, он всхлипнул:

– Ведьма Рогнеда пришла с учениками да войском, велела всем собраться у капища!

Афанасий вцепился в плечи ребенка:

– А братья, что с ними?

Тот лишь мотнул головой:

– Отец говорит, пленили твоих братьев.

В тот же миг земля ушла из-под ног. Афанасий схватился руками за голову, огляделся, проводил взглядом мальчишку, который уже бежал проч.

Братьев пленили… Все казалось дурным сном, быть может, чародейка Аглая опоила его колдовским травами, и теперь он бредит?

Монах ущипнул себя за палец, почувствовал боль. В голове пульсировала одна мысль: «Братьев пленили».

Дождь промочил до нитки рясу, холод сковал плечи, ноги вязли в рыхлой земле. Афанасий, покачиваясь, зашел за калитку, потом открыл незапертую дверь избы.

Нет, в таком виде не стоит являться на капище. Лучше затаиться, притвориться крестьянином, скрыться во тьме, проследить за Рогнедой и ее войском.

От вечернего холода зябли пальцы, в хате было пусто, только половицы скрипели, встречая его, как ночного вора.

Афанасий вспомнил, как еще утром они с братьями делили трапезу, ели мягкий хлеб с медом, пили сладкий сбитень, как мечтали о том, что построят церковь единого бога и переведут на родной язык библию.

Руки отчаянно дрожали, когда он открывал сундук, доставал плотные штаны с рубахой, принадлежавшие хозяину хаты.

Воровство – грех, но сейчас не было другого пути. Пришлось прикинуться крестьянином, рясу оставить на деревянном стуле и быстро выйти из дома.

Дождь почти кончился, но тяжелые свинцовые тучи все еще висели на небе, закрывали луну, казалось, они давили на плечи, мешали ясно мыслить.

Он добежал до капища, увидел толпу крестьян, которые стояли там, где раньше громоздились деревянные фигуры языческих богов и сами походили на их пучеглазые статуи.

Афанасий достал из кармана припасенную тряпицу и повязал ее на лицо, притворился больным, чтоб никто не смог опознать одного из братьев-апостолов, а затем попытался пройти вперед сквозь толпу, расталкивая испуганных деревенских.

Ноги плохо слушались, а руки дрожали. «Трусость-грех», – вспомнил он недавние слова Матфея, поднял взгляд и обомлел.

В центре капища стояли связанные братья. Все двенадцать, понурые и молчаливые, будто смирившиеся со своей участью.

– Петр, Андрей, Иоанн, – их имена звучали на языке холодными каплями дождя, который начался снова.

Из тени появилась женская фигура, и Афанасий застыл, перекрестился. Он видел в этом облике, похожем на древнюю статую только три цвета: золотой, зеленый и красный: длинные локоны, богатое монисто и яркие, словно покрытые кровью, губы.

– Ну и что мне с вами делать? – Негромко, словно играючи, произнесла дева. – Вы заставили моих учеников ехать в такую даль, – она зевнула и презрительно добавила, – братья апостолы.

Только сейчас Афанасий заметил, что рядом с девой притаились войны с копьями в темных одеждах, готовые проткнуть любого непокорного.

– Отпусти нас с миром, – раздался голос Матфея, – прими веру в единого бога.

Дева задумчиво качнула головой. Афанасий подумал, что перед ним та самая Рогнеда, покорившая Велеса, и выглядит чародейка совсем не так, как рисовала ему фантазия: слишком молода, красива и спесива.

– Единый бог, говоришь? А вы будете мне служить?

– Мы служим лишь всевышнему, – громким отчаянным голосом ответил Андрей.

Повисла тишина, слышался лишь возбужденный шепот крестьян и звук капель дождя, ударявшихся о землю.

– Вот как, – ведьма заглянула ему в глаза, – и колдовство вы не приемлите, и толку от вас нет. Упертые глупцы: уничтожили статуи идолов на капище, пришли со своей верой к несчастным крестьянам. Стало быть, придется карать, – она усмехнулась.

Афанасий увидел, как луна освещает ее красивое лицо и прошептал:

– Нет, пожалуйста! Святые длани, пощадите братьев!

– Можете напоследок помолиться своему богу, – продолжала ведьма.

– Убьешь нас? – С горечью спросил Матфей.

Рогнеда лишь пожала плечами:

– У меня есть идея получше. Крестьяне жаловались на то, что апостолы лишили их статуй богов, придется вам стать заменой, – она улыбнулась и взглянула как раз на то место, где стоял Афанасий.

Он почувствовал, как на лбу возникла испарина, как по спине текут холодные капли пота.

В толпе раздался возбужденный шепот. Кто-то орал: «добре!». Кто-то качал головой. А ведьма перевела взгляд на связанных братьев, распростерла руки в стороны и начала ворожить.

– Нет! – Шептал Афанасий. – Нет! Нет!

Что ему делать, как поступит? Ведь должен он вступиться, выйти вперед к братьям, упасть на колени перед колдуньей или стоять с гордо поднятой головой и разделить их участь, а, может, попытаться напасть на Рогнеду, пока его никто не видит, лишить ее чар? Глупый и отчаянный поступок.

– Глупо… Все это глупо, – по щекам текли слезы, и все же Афанасий не посмел двинуться с места, так и стоял как безмолвный каменный истукан, смотрел на золотистые колдовские нити исходившие из ладоней ведьмы и окутавшие братьев крепче любых путов.

– Нет! – Он закрыл глаза, тряхнул головой и сжал ладони в молитвенном жесте. –Господи, пощади их…. Господи!

Дождь капал на плечи, омывал лицо и смывал слезы. Женщина, стоявшая рядом, радостно охнула, будто наблюдала за игрой городских скоморохов, вдали прогремел гром, и сверкнула молния.

«Неужели господь услышал?» – С надеждой подумал Афанасий и открыл глаза.

Он увидел на капище двенадцать каменных статуй, как две капли воды похожих на братьев – безмолвных монолитов, застывших под чарами ведьмы.

Страх, что окутал сердце, разрастался, заполнял разум, заставлял шептать слова молитвы.

– Посмотрите, какие красивые, – с улыбкой подытожила Рогнеда и обернулась к своим ученикам, – апостолы из камня никому не помешают.

Воины склонились в поклоне. Глядя на это, Афанасий схватился за голову, еще раз прошептал:

– Нет.. Невозможно!

Издали раздался голос ведьмы:

– Странно, деревенские говорили, апостолов тринадцать, а перед нами всего двенадцать красивых статуй. Один потерялся? – Она взглянула на толпу. – Никто не видел последнего?

Крестьяне перешептывались, оглядывались, пытаясь найти его в ночной темноте.

Найти, чтобы отдать на расправу Рогнеде. Подумать только! А ведь совсем недавно большинство из них уверовало в единого бога и его заповеди!

– Длани, – повторял Афанасий, – длани…

– Неужели сбежал? – Не унималась ведьма.

В темноте раздался детский голос:

– Да вот же он! Я видел его недавно, он стащил из матушкиного сундука одежду, а теперь прячется в толпе.

Афанасий поднял взгляд и увидел мальчишку, того самого, который встретился ему по дороге из дома Аглаи, смиренно подумал: «Как же далеки люди от бога».

Толпа расступалась, деревенские в испуге отходили от него, будто перед ними стоял прокаженный, и вскоре Афанасий оказался один на один перед Рогнедой.

Убитый горем, одетый как простой крестьянин, а не апостол, что призван нести людям веру, жалкий, испуганный.

– Спрятался? – Она шла к нему. – Как интересно. Ваш бог любит трусов?

Слова молитвы вылетели из головы. Рогнеда приближалась, величественная, как царица, почтившая своим вниманием простого мужика.

Афанасий сделал шаг назад, затем другой.

В тот же миг кто-то толкнул его в плечо, и рядом раздался знакомый голос:

– Рогнеда, прошу тебя, прими меня в ученицы.

Он повернул голову и увидел Аглаю, накинувшую на плечи темный платок, похожую на Морану, сошедшую с картин городских художников.

– Ты? – Рогнеда рассмеялась. – Неожиданно. И почему я должна принять тебя, беглянка-Аглая?

– Потому что у тебя в услужении мой господин, раз господин на твоей стороне, значит и я тоже. Просто позволь быть с ним, ты ведь знаешь, что для меня он как солнце.

Аглая схватила ведьму за руку, абсолютно не боясь, и Афанасий позавидовал ее отчаянной смелости.

На миг воцарилось молчание, слышен был лишь шум ветра, а потом снова зазвучал голос Рогнеды:

– Хорошо, будь по твоему, провидица мне нужна. Иди к своему господину.

И Аглая тотчас же ринулась к стоявшему в тени бородатому мужику, обняла его, уткнулась в плечо.

Афанасий огляделся и понял, что все взгляды прикованы к этим двоим. В голове звенело церковным набатом: «Сейчас… Сейчас!»

Бешено стучало сердце, Афанасий ринулся прочь, не разбирая пути, к низким деревенским домам, к большой дороге, что вела в лес.

За спиной раздались ведьмин смех и голоса крестьян.

– Куда же ты, апостол?

В руку ударила золотая вспышка, и разум помутнел от боли.

Мимо мелькали калитки и окна изб, раздавался лай собак, кудахтанье кур, моросил дождь, охлаждая и без того промокшую одежду, перед глазами возникла изба Алгаи, а за ней большая дорога, лес.

Афанасий опомнился только на лесной поляне, плутая между высоких кустов, поднял вверх руку, в которую попали ведьмины чары.

Кончики пальцев посерели и стали каменными. Только кончики пальцев…Он был все еще жив. Радость от этой мысли затмила все другие чувства: вину, тоску и боль потери.

– Жив… – Афанасий рухнул на траву и провалился в беспамятство.

Так началось его странствие.

Утром он очнулся от пения птиц и ярких солнечных лучей, снова посмотрел на околдованную руку, увидел, что в камень превратились все пальцы и двигать ими невозможно, будто тело больше ему не принадлежат.

– О, длани! – Он, не глядя на дорогу, пошел вперед, пообещал себе, что однажды найдет братьев, избавит их от чар, вернет им человеческий облик. В голове звучали слова ведьмы: «Ваш бог любит трусов?»

Трусов…Он трус, несчастный беглец, отступник.

Афанасий вышел из леса и побрел прочь, стараясь не давать волю отчаянию.

На следующий день в камень превратилась вся ладонь, пришлось обмотать ее оторванным куском рубахи, чтобы никто не заметил недуга.

До ближайшей деревни подвезли незнакомые крестьяне на запряженной лошадьми телеге.

Афанасий представился бродячим травником, сказал, что дом его сгорел, и с тех пор он решил странствовать, да лечить больных своими снадобьями.

Через неделю окаменела вся рука вплоть до плеча.

Он много думал о смерти, о братьях и собственной трусости, корил себя, проливал ночью слезы, прозябая на лавке в хате, где его приютили добрые селяне.

Решение пришло сразу: поехать в Псков, где князь уже построил церкви, встретить судьбу в святом месте за молитвами.

По дороге Афанасий размышлял о боге, о том, что не справился с посланными испытаниями и стал грешником.

Он хотел воссоздать писание от Матфея, но левая рука не привыкла выводить буквы и пришлось просто смиренно ждать, когда неторопливые лошади попутчиков довезут его до святыни.

В сердце поселилась черная тоска. Сердце первым превратилось в камень, и черные думы отравляли душу.

«Трус, предатель, отступник», – как только Афанасий себя не называл, когда шел по городским улицам к святой церкви, когда просил приюта у местных монахов.

Он не молил о чуде, но чудо свершилось. На утро после службы рука снова стала живой из плоти и крови. Святая церковь избавила от чар.

Афанасий удивленно сжимал и разжимал пальцы и думал о том, что будет смиренно служить здесь, пока окаянная ведьма не дойдет до Пскова и не уничтожит все святыни.

Время шло, Рогнеда явилась к князю, тот встретил ее как царицу щедрыми дарами.

Хитрый князь сумел ублажить чародейку, и та не тронула псковские церкви, оставила лишь в городе своих наместников да соглядатаев.

День шел за днем, год за годом. Афанасий встречал рассветы под звон церковных колоколов, словно забрав у братьев их жизни и воплотив в одной своей.

Чары ведьмы странным образом изменили его суть, тело перестало стариться

Ни человек, ни камень – монах, облаченный в темную рясу, словно застывший во времени, навечно потерявший покой.

По ночам Афанасия мучали кошмары – каменные статуи братьев, что тянули к нему руки из серого монолита, смех ведьмы, да слова Матфея, сказанные им тем роковым утром:

«Трусость грех. Помни об этом».

Он помнил. Трусость – величайший из грехов, змей, что затуманивает разум, заставляет сердце учащенно биться, а бренное тело творить такие мерзости, о которых потом стыдно вспомнить.

Рогнеда разделила власть между чароплетами на магические дворы, во главе которых поставила своих наместников, само существование колдунов и ведьм велела скрывать от обычных людей, дабы не будоражить разум простых смертных.

Князья сменялись, города ширились, Афанасий странствовал по миру, видел, что в других державах происходит то же самое – дворы объединяются под владением верховного чароплета, колдуны создают свои законы, делят власть. Старая как мир история.

Он искал в чародейских книгах способ вернуть братьев, читал о метаморфозах человеческого тела в древнем фолианте ведических магов: «Тела, что из живых превратились в неживые теряют свою тонкую материю. Душа бродит в нави, пока колдовство не будет снято или же предмет, в который обратили человека, не разрушится от времени».

Афанасий и сам был на грани – стоило надолго покинуть святое место, как тело начинало каменеть. Он ходил в навь, использовал магию, пытался найти Матфея, Петра, Андрея и других апостолов, звал их под красной луной – но навь отвечала тишиной на просьбы монаха, и трусливая часть души его радовалась – нет братьев, нет вопросов к нечестивым поступкам Афанасия.

И время шло…

А сейчас оно остановилось. Матфей смотрел ему в глаза, Матфей улыбался, как святой, сошедший со страниц библии, его губы шептали:

– Не бойся. Господь простит все, и мы давно простили. Ты убежал от ведьмы и выжил в тот день, теперь живешь за нас и сможешь стать нашими мечом и силой.

Рядом с ним появились Андрей и Петр, Иоанн, Иаков, Филипп.

Афанасий стирал с щек слезы, шептал:

– Почему я вас не видел раньше?

– Потому что боялся, а сейчас в лесу, запертый как зверь в клетке, ты всей душой пожелал встретить старых друзей, перед тем как обратишься в камень. Матфей взял его ладонь, остальные братья улыбались, подбадривали, хлопали бледными руками по плечам – такие же, как столетия назад, облаченные в рясы с ясными светлыми глазами.

Его братья.

Они говорили, вспоминали былое, братья рассказывали, как бродили по нави, заглядывали так далеко, где не ступала нога человека, где даже демоны не появлялись, и царила бесконечная ледяная пустота.

– Мы поможем одолеть лесную ведьму, – с улыбкой сказал Матфей, – если Бажена не примет тебя как гостя.

– Мы поможем, – эхом отдавались голоса Андрея и Филиппа, – Береги себя. А теперь иди.. Иди, пока навь не забрала и твою душу.

Афанасий очнулся в лесу, лежа на ковре из листьев. Над ним нависала бледно-желтая луна, а по щекам катились слезы.

Под утро он забылся сном и спал крепко, как младенец. Снился ему ужин в Иерусалимской церкви, где подавали сладкое вино и мед, а на стенах в обеденном зале висели светлые иконы с ликами святых, так похожих на братьев.