В поисках местонахождения прародины славян долгое время важнейшим источником для исследователей, помимо свидетельств античных авторов, была «Повесть временных лет». Русский летописец первым нарисовал картину возникновения и расселения славян и его различных группировок на территории Восточной Европы. В своем желании ответить на вопрос, откуда пришли славяне на Русь, он предложил законченную концепцию происхождения и расселения славян, положив в основу библейский рассказ о Вавилонском столпотворении и разделении народов на 72 языка. Для него было очевидно, что истоки и первоначальная родина славян, как и многих других народов, находились далеко от Руси. Именно с этого события он начинает историю славян. Для летописца славяне такой же древний народ, как и другие упомянутые Библией народы. В его представлении славяне под именем норцев переселились из Месопотамии на Дунай в Паннонию, где теперь «угорская земля и болгарская». Здесь они пребывали длительное время, пока под давлением «волохов» не вынуждены были начать новое расселение, в результате которого часть их оказалась и в Восточной Европе. Летописец не только наметил ход славянского расселения, но и обрисовал основные этапы этногенеза славян. По летописцу, все славяне происходят из одного корня, и на начальном этапе представляли один народ с единым славянским языком.
Из своей второй, дунайской, родины славяне позже разошлись по земле и «прозвались именами своими, где кто сел на каком месте». Русская летопись положила начало концепции дунайской прародины славян, которую разделяли многие известные историки.
Делались попытки определять место славянской прародины или, во всяком случае, место их древнейшего пребывания на основании анализа первых известий о различных народах, которые содержатся в трудах античных авторов. Так, очень привлекательной оказалась идея о возможно славянском характере Геродотовых невров.
Наиболее солидные усилия в поисках славянской прародины были осуществлены лингвистами, использовавшими различные методы, включавшими анализ зооботанической лексики, топонимического материала, данных о языковых контактах и др.
Основываясь главным образом на материалах лингвистики, исследователи разработали два основных варианта нахождения прародины славян. Одни отдавали предпочтение восточной локализации прародины, другие — более западной.
В основе первой версии — более восточной (ее называли днепровской) локализации прародины славян лежал так называемый «буковый фактор». Утверждалось, что название дерева «бук» было заимствовано славянами у германцев. Из этого делался вывод, что славяне жили за пределами зоны произрастания этого дерева. Восточной границей зоны бука считали линию Кенигсберг (Калининград) — Кременчуг — Одесса.
Следовательно, и славянская прародина должна была находиться к востоку от этой линии.
Этот аргумент как решающий до сих пор широко используется сторонниками восточной локализации славянской области. Так, М. И. Артамонов в одной из своих работ, посвященных расселению восточных славян, ссылается на этот тезис как аксиому, не требующую доказательств.
Между тем известно и другое. Граница распространения бука, как и вообще характер растительности, зависит от особенностей климатических периодов. А поскольку в послеледниковое время сменилось несколько климатических периодов и они сильно отличались друг от друга, то менялись соответственно и растительные зоны. Установлено, что 2500 лет назад восточная граница бука проходила в районе Эльбы, а в неолите (V—III тыс. до н. э.) она располагалась еще западнее.
Следовательно, если и привлекать буковый аргумент в поисках славянской прародины, то нужно ориентироваться не на современную границу его распространения, а на ту, которая была во время формирования славянского этноса. Иными словами, нужно точно определить время возможного заимствования славянами этого названия.
Однако и сама идея о заимствовании в славянских языках термина «бук» из германского и среди специалистов принимается далеко не всеми. По мнению польского филолога Брюкнера, первым всеобщим названием бука было «grabb», «grabzb».
Если предположить, что и у славян какое-то время это дерево было известно под таким именем, то «буковый аргумент» как индикатор западной границы славянской прародины отпадает сам собой. Можно говорить лишь о характере славяно-германских языковых взаимодействий и объяснить, почему славяне отказались от своего прежнего названия этого дерева.
Второй лингвистический аргумент в пользу восточной локализации славянской прародины лингвистически обосновывался, в частности, Ф. П. Филиным. По его мнению, в общеславянском языке отсутствовали слова, которые характерны для жителей приморских областей. В языке ранних славян не было названий морских животных, рыб и растений. Не было, как он думал, и слова, специально обозначавшего море. Хотя его предположения о появлении в славянском термина «море» не представляются убедительными, общий вывод исследователя о месте славянской прародины достаточно категоричен: она, по его мнению, «по крайней мере, в последние столетия их истории», находилась в стороне от морей. Пояснение о времени, к которому относится его вывод, крайне существенно. Сам Ф. П. Филин вынужден был признать, что ничего позитивного на вопрос, где находилась прародина славян в первой половине I тыс. до н. э. и раньше, он предложить не может. К сожалению, некоторые исследователи, взявшие на вооружение тезис Филина о локализации славянской прародины вдали от морей, почему-то оставляют без внимания это пояснение.
Вопрос о морской терминологии, вероятно, нуждается в дальнейшей проработке. В свое время ошибочно отрицалось существование в общеславянском и терминологии, связанной с горным ландшафтом. Следует также учитывать возможность расхождения семантики слов в родственных языках, примеры чему имеются и в славянских языках. Древнеевропейские мигранты были преимущественно скотоводами. Приморский образ жизни, морской промысел, хотя, возможно, и имели для них какое-то значение, но, вероятнее всего, только для тех групп, которые оказались на побережье или вблизи от него. Не исключено, что у них сформировалась соответствующая терминология на базе субстратных языков, которая не получила всеобщего распространения, что вполне естественно для условий первобытного общества с его натуральным хозяйством и слабым развитием межплеменных связей. Можно также предположить, что, будучи в последующее время оттесненным от побережья, славяне могли многое утратить из древней морской терминологии, а позже воспринять ее вторично из других языков.
Противоречат выводу о восточной локализации славянской прародины и данные о языковых контактах, о чем уже частично говорилось.
Нельзя не учитывать того обстоятельства, что поиски прародины славян на территории Восточной Европы в значительной степени были инициированы как «патриотическими соображениями», так и глубоко укоренившейся в сознании многих исследователей априорной идеей о позднем приходе славян в Центральную Европу в период Великого переселения народов, хотя никаких прямых исторических свидетельств на этот счет не существует. Эта идея активно муссировалась немецкой историографией. Это заблуждение не миновало и крупных славистов.
Известно, что топонимика Германии вплоть до Эльбы насыщена славянскими гидронимами. Большинство германских историков утверждали, что славяне вышли к Эльбе в процессе своего расселения с востока после того, как оттуда ушли германские племена. Традиционная немецкая школа датировала этот приход очень поздним временем, чуть ли не VIII в. н. э.
Мнение о позднем приходе с востока славян в Центральную Европу разделял и выдающийся чешский славист Л. Нидерле. Однако он несколько «старит» это событие и относит его к первым векам нашей эры и, противореча самому себе, не исключает более ранней даты. Так, признавая важность букового фактора для определения места славянской прародины, Л. Нидерле тем не менее полагал, что уже до нашей эры неразделенные славяне (периода своего единства) могли на западе достигать Вислы, и в этом явно просматривается его непоследовательность, не исключает возможности расселения их в конце II тыс. до н. э. до самой Эльбы. Все зависит, как он думал, от того, удастся ли археологам доказать славянскую принадлежность «полей погребений» лужицко-силезского типа.
В поисках славянской прародины Л. Нидерле обращается к гидронимическому материалу, пытаясь выделить в Европе область со славянской гидронимической номенклатурой. При этом он справедливо замечает, что материалы эти не бесспорны и сложность в их использовании состоит, в частности, в том, что филологи по-разному интерпретируют одни и те же гидронимы. Уважение к авторитету крупных специалистов-лингвистов не позволило ему принять сторону кого-нибудь из них.
Приводимые Л. Нидерле наблюдения над гидронимикой нуждаются в серьезных коррективах с позиций современных представлений лингвистической науки. Недостатком гидронимического анализа у него следует признать отсутствие аргументированных данных о времени возникновения славянской гидронимики в Европе. Исходя из своей концепции о сравнительно позднем появлении славян в Центральной Европе, Нидерле считал славянскую топонимическую номенклатуру здесь более поздней, чем германскую, в чем он ошибался.
Очень уязвимым местом в этнологических построениях сторонников более восточной локализации славянской прародины является тезис о том, что славяне расселились между Вислой и Эльбой после ухода отсюда германских племен. Концепция об уходе целого большого народа из обширной и давно окультуренной территории в период, когда основу экономической жизни племен составляли развитые земледелие и скотоводство, представляется не просто нелогичной, но и порочной в своей основе. Это не значит, что история не знает больших миграций. Они ей хорошо известны, а в неолите и бронзовом веках Европы и Азии они составили одну из характерных черт эпохи. Но те миграции, о которых мы уже говорили, были вызваны развитием скотоводческой формы хозяйства и связанными с ней ростом поголовья скота и сильно возросшим народонаселением. Они проявляли себя или в постепенном расширении территории скотоводческих племен, или в миграциях под давлением извне со стороны других скотоводческих племен. Такие процессы особенно значительны в степной зоне, предрасполагавшей к подвижному образу жизни, чего нельзя сказать о средней Европе с ее лесами и древней традицией производящих хозяйств, ставших господствующими уже в конце неолита. Даже приток в этот регион нового населения, прослеживаемый по археологическим данным, не приводил к полному вытеснению старого, напоминая порой этнические и культурные инъекции, сопровождавшиеся смешением нового и старого населения.
Бездоказательным и противоречащим данным археологии является утверждение об уходе из этого региона германцев в процессе их борьбы с Римом. Принятый наукой тезис Великого переселения народов больше применим к периоду расселения индоевропейских народов, имевшего место задолго до германо-славянской борьбы с Римской империей и совершенно другие причины, заложенные в самой сущности развивающегося скотоводческого хозяйства. Понятие «Великое переселение народов» может быть с известными оговорками применимо к историческим судьбам отдельных племен или их союзов в железном веке, но не большого народа в целом и нуждается в фактологическом обосновании по отношению к конкретным событиям и племенам.
Что касается смены населения в Центральной Европе в результате имевших место в железном веке отдельных миграций, а главное, кто кого здесь сменил, то уместно будет привести некоторые данные по топонимике этого региона. На востоке Германии (в Саксонии, например) 60—70% топонимов связано со славянским языком и только 30—40% — с германским. В микротопонимии же (названия мелких объектов: ручьев, рощ, полей, лугов, оврагов, дорог, мостов, колодцев, частей населенных пунктов и т. д.) имеется абсолютное преобладание немецких названий — соответственно 7—8% и 93—94%.
Поскольку микротопонимы моложе собственно топонимов, то приведенное соотношение славянских и немецких топонимов и микротопонимов свидетельствует лишь об одном, что славянские топонимы в этом регионе предшествуют немецким. Более крупные объекты удержали более ранние славянские названия. Следовательно, утверждение немецкой историографии, повторенное и Л. Нидерле, что славяне заняли земли, лежащие к востоку от Эльбы, только после ухода оттуда немцев, опровергаются данными одной топонимики. Все представляется наоборот. Германцы пришли на земли, на которых прежде проживали славяне.
Думается, что не последнюю роль в этногенетических построениях немецких ученых сыграли пангерманские настроения, неприязнь ко всему славянскому. Еще более неприемлемой для ряда германских историков была мысль об автохтонности славян в центральноевропейском регионе. Поэтому относительно позднее освоение этой территории немцами рассматривалось ими как возвращение германского народа на свои «исконные» земли, временно захваченные славянами.
В связи с проблемой славянской прародины представляет интерес происхождение в славянском языке этнонима «немец» («немьць»). Традиционно и как установленный факт это название сопоставлялось со славянским словом «немь» (немой), которое, в свою очередь, аналогизировалось с понятием «чужестранец», который говорил на непонятном славянину языке, а точнее, не владеющего славянской речью, т. е. представлявшегося ему «немым». Эту же версию приводит в своей книге и Л. Нидерле. Не ясно, однако, почему «немыми» чужестранцами славянам представлялись только германцы и исключались из этой категории их северные, восточные и южные соседи — балты, кельты, фракийцы, иллирийцы, язык которых им был столь же чужд и непонятен, как и язык западного германского соседа.
Высказанное некоторыми исследователями мнение, что термин «немец» мог возникнуть по имени одного германского племени «неметы», обитавшего на Рейне и известного из римских источников, не получило признания только на том основании, что Рейн представлялся областью, слишком удаленной от предполагавшейся славянской прародины. Априори считалась недопустимой мысль о возможности контактирования славян с германцами столь далеко на западе.
Не касаясь этимологии этого названия одного из германских племен, не трудно заметить несомненную близость терминов «немет» и «немец». И если представляется очевидным расселение в прошлом славян на Эльбе, то не так уж и неприемлемым является предположение о возможных контактах славян с «немтами» где-то в междуречье Рейна и Эльбы. Именем этого германского племени славяне стали называть всех германцев. Если это так, то мы получаем еще один аргумент в поисках места славяногерманских контактов по крайней мере на рубеже нашей эры и для определения западной границы расселения славян в Европе. Отметим, что до XII в. до н. э. к востоку от Эльбы были распространены памятники лужицко-силезского типа, связь которых с древними германцами наукой отрицается (см.: Нидерле Л., 1956. С. 95).
Однако в северные области Европы германское проникновение во II тыс. до н. э. стало постоянным и хорошо прослеживается по археологическим данным (ясторфская культура). Возможно, имело место вторжение отдельных германских племен и в среднюю Германию. Во всяком случае, по мнению Нидерле, в начале нашей эры, когда известия о германцах дошли до Рима, «германцы уже занимали всю Германию, и этим объясняется, почему в римских и греческих источниках вся страна именуется Германией и в качестве ее обитателей называются только германцы, хотя a priori можно утверждать, что под наименованием германцев скрывались и значительные остатки более древних обитателей этих земель».
Нам представляется, что Л. Нидерле слишком преувеличивает степень знакомства греков и римлян с глубинными районами средней Европы. Но мысль о том, что под обобщающим именем германцев могли скрываться и более древние обитатели этой территории, каковыми были славяне, безусловно, заслуживает внимания. В связи с этим следует привести мнение Л. Нидерле, что понятие «Германия» возникло как понятие географическое и поэтому «неизвестно, всегда ли эпитет «германский» означал этническую принадлежность к германским племенам».
Отсюда можно также допустить, что в связи с имевшими место вторжениями на славянскую землю германских племен отдельные местности характеризовались этнической чересполосицей. Пересказывая сообщения античных авторов (Тацита, Страбона, Птолемея) о перемещениях различных германских, а также других племен, этническая принадлежность которых не ясна, в пределах средней и частично на востоке Европы, главным образом в южном направлении — к Дунаю и Черному морю (имели место передвижения и в западном направлении — 12), Л. Нидерле приходит к сомнительному выводу, вовсе не вытекающему из материала. «С полной уверенностью, — пишет он, — можно предполагать, что Восточная Германия во II и в III вв. быстро опустела и что в IV и V вв. в ней уже не было вышеупомянутых германских племен, за исключением незначительных их остатков».
Этим, по Нидерле, была открыта возможность для славянского вторжения в среднюю Европу.
Но этнического вакуума здесь не было. И проход германских племен вовсе не означал, что эта территория опустела. Местное население, не попавшее в поле зрения античных авторов, могло остаться на своих коренных землях. Кроме того, среди перечисленных «германских» племен могли быть и славяне.
Немало усилий для обоснования гипотезы восточной (днепровской) локализации прародины славян приложили археологи. Чаще всего, игнорируя выводы лингвистики, они пытались доказывать славянский характер археологических культур этого региона, начиная от трипольской энеолитической культуры (В. В. Хвойка) до зарубинецкой, киевской, Пеньковской и более северных культур: колочинской, банцеровской и даже дьяковской Верхнего Поволжья.
По нашему глубокому убеждению, без согласования проблемы этнической атрибутации носителей археологических культур, особенно начального периода, с данными лингвистики разговор об этносе часто носит гадательный характер и порой вообще лишен смысла. Даже ретроспективный метод не может дать ответа на вопрос о славянстве археологических культур начального периода славянского этногенеза.
По поводу некоторых культур мы уже высказывались. О других мы еще поговорим. Напомним только этническую ситуацию в Восточной Европе, как она вырисовывается по данным лингвистики.
Уже в бронзовом веке в Восточной Европе оформились три этнические области: севернее Западной Двины продолжали обитать уже оформившиеся к этому времени древние финно-угры; к югу от них до района современного Киева шла обширная зона с расселившимися в ней баллами, о чем убедительно показано в превосходных работах В. Н. Топорова и О. Н. Трубачева; южнее, включая степи, следует лингвистическая зона с древнеиранской топонимикой. В пределах этих зон славяне не могли сформироваться. Их пребывание здесь ничем не доказывается. Поэтому расположенные на этой территории археологические культуры, пока не будет доказан приход сюда какой-то из них из славянской прародины, не могут считаться славянскими.
Очевидно, что славянскую прародину нужно искать в других местах. При этом должна быть решительно исключена мысль о возможности нахождения ее восточнее рассмотренной территории, и всякие рассуждения о приходе славян в Европу из Азии или Закавказья, о чем можно было прочитать в некоторых старых работах, не имеют оснований.
Несмотря на неудачу в определении начальной территории формирования славян, мы тем не менее смогли значительно сузить поле наших поисков и, несомненно, облегчили решение основной задачи.
Нам остается рассмотреть другую группу источников, которые ведут нас в среднюю Европу, туда, где зафиксировали славян самые ранние известия о них труды античных авторов.
Теперь, после того как определен хронологический рубеж, с которого следует начинать историю праславян, мы можем наметить тот ареал, в пределах которого протекал процесс формирования славян, их прародину.
Задача установления славянской прародины есть одновременно и задача определения той археологической культуры, которую можно было бы связать с формирующимися или со сформировавшимися славянами.
Вероятнее всего, это была одна культура. В пользу такого предположения свидетельствует общее теоретическое положение о том, что первоначальная прародина этноса не должна быть слишком большой. В противном случае пространственный фактор в тех условиях не способствовал бы культурно-этничесской интеграции, а, наоборот, содействовал бы разьединению.
Но прежде чем обосновать связь формирующихся славян с носителями какой-то конкретной археологической культуры, необходимо еще раз коснуться проблемы наиболее вероятного типа этногенетического процесса, приведшего к образованию славян. Это облегчит поиск и самой культуры.
Формирование славян, балтов и германцев было обусловлено активным взаимодействием пришлых индоевропейцев с разными местными неолитическими племенами в центре и на востоке Европы, каждое из которых имело свою локализацию и свой, отличный от других, тип археологической культуры. Это была миксация, приведшая к сильной этнокультурной трансформации всех смешивавшихся этнических групп.
На место, где совершался процесс «рождения» славян, указывают различные, но прежде всего лингвистические и археологические источники. Мы уже говорили об ареале, в котором расселилась группа северных индоевропейцев (древнеевропейцев). В этом ареале и следует искать область славянской прародины. Этот ареал стал также местом формирования балтов и германцев. Если из него исключить те регионы, которые стали прародиной балтов и германцев, то проблема поисков славянской прародины значительно облегчается: оставшуюся часть территории расселения северной группы индоевропейцев логично было бы соотнести со славянской прародиной. Так, если этногенез балтов протекал в Среднем Поднепровье, где сложилась одноименная культура, а прародину германцев современная наука помещает на Ютландском полуострове и смежных областях на севере Германии, а также в южной части Скандинавии, то, исключив эти регионы, вполне правомерно было бы поместить славянскую прародину на оставшейся части североиндоевропейского ареала в средней Европе.
Параллельно необходимо определить носителей местной культуры, смешение с которыми привело к возникновению славян. При этом совсем необязательно, чтобы ареалы древнеевропейского расселения и местных группировок полностью совпадали. Однако искать прародину славян следует только в той области, где были представлены оба этнокультурных компонента: местный и пришлый. Эта область, где проходило их смешение, и должна очертить территорию славянской прародины.
В поисках славянской прародины и их первой археологической культуры мы должны опираться на законы этногенеза и теоретические заключения об этнических процессах, приведших к их появлению. При этом очень важной представляется точность в их датировании.
Рассмотренные выше разнохарактерные материалы свидетельствуют о том, что славяне, как и балты и германцы, сформировались в результате воздействия на северных индоевропейцев этнического субстрата в процессе их миксации с местным неолитическим населением. Миксация привела к глубокой трансформации обоих компонентов, из которых формировались славяне.
Лингвистические данные свидетельствуют о том, что разделение северной группы индоевропейцев началось вскоре после их расселения в Европе.
Но механизм разделения пришлых индоевропейцев и образования указанных народов объяснялся по-разному. Между тем изучение проблемы происхождения и ранней истории славян во многом зависит от того, какая лингвистическая схема образования славян будет принята.
Лингвисты предлагают несколько гипотез, которые можно свести к трем основным схемам. Одни считали, что северные индоевропейцы сразу же распались на три основные группы — германцев, славян и баллов. И, следовательно, начало формирования этих народов может быть отнесено ко времени, когда эта часть индоевропейцев расселилась в Европе и начала смешиваться с местными племенами. Поскольку расселение в Европе северной группы индоевропейцев археологи относят приблизительно к середине III тыс. до н. э., то в соответствии с такой схемой развития этногенетических процессов германцы, славяне и балты возникают в одно время (III тыс. до н. э.) и в результате сходных этнообразующих процессов. В пользу такого представления свидетельствуют многие лингвистические данные, и эта гипотеза имеет сторонников среди выдающихся языковедов.
Другие предполагали, что северная группа индоевропейцев сначала разделилась на две части — на германцев и некую лингвистическую общность, которая позже в результате вторичного деления дала баллов и славян. Эту промежуточную общность назвали балто-славянской. Согласно этой схеме славяне, как и балты, являются более молодыми народами, чем германцы, и их начало уже связано с распадом балтославянской общности. Поэтому и археологические памятники первых славян следует искать в более поздних древностях.
Основным аргументом такого представления послужили наблюдения над степенью близости между собой германских, славянских и балтских языков. Многие сходились на том, что балтские и славянские языки по некоторым лингвистическим показателям стоят ближе друг к другу, чем к германским. Это обстоятельство объяснялось происхождением славянского и балтского языков от общего «балто-славянского» корня. Такая идея была очень популярна и даже господствовала в лингвистической и соответственно археологической науке до середины 50-х гг. XX в.
Все это уводит нас к концу неолита — началу бронзового века, и у нас нет достаточных оснований омолаживать славян при сравнении их с балтами и германцами, поскольку невозможно было бы в таком случае объяснить, почему при равных условиях смешения древних индоевропейцев с местными племенами, что просматривается во всех областях, куда проникли северные индоевропейцы, формируются балты и германцы, а славянский этногенез неизвестно по каким причинам задержался.
Именно поэтому наиболее предпочтительной, логичной и не имеющей серьезных контраргументов представляется схема, по которой распад северной группы индоевропейцев сопровождался одновременным формированием в разных местах и на разных этнических субстратах германцев, балтов и славян. Где же проходил процесс рождения славянского этноса, где была прародина славян?
Данные о языковых контактах ранних славян с другими народами позволяют прийти к таким общим заключениям о месте древней славянской прародины.
Длительность и интенсивность лингвистических контактов славян с балтами, сходство их языковых структур и параллельность в развитии с несомненностью указывают на территориальное соседство этих двух народов. Оно имело место в условиях индоевропейской периферии в стороне от основных культурных центров Древнего мира.
Однако славяне не могли быть ни северными, ни восточными соседями балтов, ибо, в отличие от последних, ранние славяне, как свидетельствует лингвистика, не контактировали с древними финно-угорскими племенами. Материалы сравнительного языкознания говорят о том, что славяне вступили с ними в контакт поздно. В финно-угорских языках не обнаруживается лексических заимствований из общеславянского. С другой стороны, и в славянских языках отсутствуют старофинские заимствования. Следовательно, славяне вступили в контакт с финно-уграми уже после того как произошел распад общеславянского, т. е. позже середины I тыс. н. э. Праславяне и их родина были отделены от финно-угорского ареала балтским заслоном.
Обнаружение очень древних балто-иранских языковых контактов ставит под сомнение возможность помещать праславян к югу от балтского ареала.
Отмечаются также языковые контакты балтов с фракийцами, которые были возможны на юго-западных границах балтов.
Если же обратиться к археологической карте второй половины III и II тыс. до н. э., то вполне определенно следует исключить из списка возможных праславян таких южных соседей древних балтов, как племена позднего этапа древнеямной культуры, катакомбной и срубной, типичных степных культур, ибо лингвистика не допускает локализации славянской прародины в степях.
Получается, что единственным местом маргинальных контактов праславян и древних балтов могла быть только западная сторона балтского мира, и славянскую прародину следует искать к западу от балтов.
Очень важными представляются обнаруженные белорусским лингвистом В. В. Мартыновым свидетельства древних славяне-германских языковых контактов, а также другие лингвистические наблюдения. Так, сравнение моделей древнейших состояний балтийских и славянских языков приводит к выводу о локализации праславянской этнической группы к западу от стыка западно-славянских диалектов с прусским.
Наличие древних славяно-германских лингвистических контактов указывает на то, что праславяне соседствовали и с древними германцами, занимавшими Ютландский полуостров и юг Скандинавии.
Если окажется правильной гипотеза об аккомодирующем характере праславянского языка, то так называемое «дзеканье-цеканье» следует относить к общеславянскому периоду. А поскольку «дзеканье-цеканье» характерно для лехитской, лужицкой и белорусской групп говоров, можно считать, что эти говоры ближе других расположены к территории славянской прародины.
Южными соседями праславян, судя по лингвистическим данным, были фракийцы и иллирийцы. Свидетельства древних контактов носителей славянских и иллирийских диалектов фиксируются, в частности, в славянской и иллирийской гончарной терминологии, которая имеет явные черты сходства.
Таким образом, данные о древних языковых контактах праславян с другими народами указывают на место славянской прародины в среднеевропейском ареале. Об этом же свидетельствует и анализ общеславянской географической и зооботанической лексики, отражающей среду обитания славян периода их языкового единства. Эта среда реконструируется как лесная полоса со смешанной растительностью умеренной климатической зоны, богатая озерами и болотами.
Славянское языкознание решительно исключает возможность пребывания начальных славян в степной зоне, поскольку в общеславянском языке отсутствует зооботаническая лексика, связанная со степью, типичным растительным и животным миром этой зоны.
Добавим к этому, что древним славянам периода их единства, по заключению лингвистов, была известна рыба угорь, которая водится в реках, впадающих в Балтийское море. Это существенно уточняет координаты славянской прародины, которую следует помещать к югу от Балтийского моря, в области рек, впадающих в него.
К таким же заключениям приводит и анализ гидронимического материала. Здесь следует заметить, что территория Беларуси к северу от Припяти не имеет архаичной славянской гидронимики, что позволяет говорить о более позднем заселении этой области славянами и исключить ее из праславянского ареала. Что касается Среднего Поднепровья, то здесь имеются, несомненно, древние речные названия, восходящие к праславянскому языку. Однако этот факт еще не дает оснований включать этот регион в славянскую прародину, поскольку такая гидронимическая ситуация могла сложиться в результате последующей миграции сюда ранних славян из начальной области их формирования.
Исследователи гидронимики давно заметили, что имеет место повторяемость речных названий в бассейнах Вислы, Припяти и Днепра. Причем гидронимы бассейна Днепра повторяют висланские, но в уменьшительной форме. Это дает право рассматривать их как более молодые по отношению к речным названиям бассейна Вислы и как производные от них. Таким образом, славянская топонимика бассейнов Одера и Вислы представляется более древней и более связанной с древнейшей областью обитания славян, чем топонимика Поднепровья. В свете этих данных Полесье и украинскую Волынь следует рассматривать как область, по которой проходила древнейшая миграция славян с территории их прародины в направлении с запада на восток. Таковы лингвистические факты.
Полностью соответствуют этим наблюдениям и выводам антропологические материалы. Так, по мнению академика В. П. Алексеева, современные краниологические серии восточнославянских народов по важным дифференцирующим признакам стоят ближе к средневековым западным и южным славянам, чем к восточнославянским. Отсюда исследователь делает вывод, что основной антропологический тип в составе восточнославянских народов проникает на территорию Украины, Беларуси и Русской равнины с запада и юго-запада.