Эта концепция в равной степени относится как к балтскому, так и к славянскому этногенезу. Так называемая теория единого «балто-славянского праязыка» родилась в XIX в. из наблюдений лингвистов над близостью между собой балтийских и славянских языков, из статистических подсчетов количества общих слов в балтских и славянских языках, характера и степени близости у них фонетических и грамматических форм в сравнении с другими индоевропейскими языками. Наибольшее количество общих лингвистических явлений оказалось в славянских и балтийских языках. Отсюда был сделан вывод, что праславянский и прабалтийский выделились не из древнеевропейского, а из единой лингвистической структуры — «балто-славянского» праязыка. Эта теория имела много сторонников в конце XIX — начале XX в. Ее принимали и рьяно отстаивали Шлейхер, Бругман, Брюкнер, Педерсен, Фортунатов, Хирт, Шлехт и др. Ее признавали многие польские лингвисты: Т. Лер-Сплавиньский, Я. Отрембский, Я. Сафаревич, Е. Курилович. Согласен с ней крупный болгарский языковед В. И. Георгиев. Делались попытки лингвистической реконструкции балто-славянского (А. Вайян), выделения балто-славянской гидронимии и т. д.

Однако попытки реконструкции балто-славянского языка, как и локализации этой группы, не дали положительных результатов, и уже в начале своего существования эта теория подверглась обоснованной критике. Решительно против нее выступили такие известные слависты и специалисты по балтийским языкам, как Бодуэн-де-Куртэнэ, А. Мейе, Эндзелин, Ильинский, Горнунг и др. Особенно серьезной критике подверглись лингвистические аргументы сторонников балто-славянского праязыка в последние годы. Для обоснования своих позиций некоторые лингвисты (Т. Лер-Сплавиньский) пытались апеллировать к археологическим материалам, пытаясь находить в них факты, объясняющие происхождение этой общности и определяющие ее локализацию. В археологии пытались искать основания и для ее датировки. В большинстве своем такие попытки были малоубедительными и подверглись решительно критике. Однако и сами археологи в своих этногенетических построениях нередко брали на вооружение теорию балто-славянской общности. Насколько были удачны эти попытки, можно судить хотя бы по следующим примерам. Д. Я. Телегин связывал с балто-славянской общностью днепро-донецкую неолитическую культуру V—III тыс. до н. э., А. Гардавский — тшинецкую культуру бронзового века (вторая половина II тыс. до н.э.), В. Хенсель — культуру Злота II тыс. до н. э., а П. Н. Третьяков одно время балто-славянскую общность отождествлял с милоградской культурой железного века (VI в. до н. э. — I в. н. э.). Сам факт таких расхождений в соотнесении этой общности с конкретными археологическими культурами и в датировках общности не может не породить недоверия. Но ведь в зависимости от датирования балто-славянского этапа получало различную хронологическую интерпретацию и начало истории балтийских и славянских народов! В настоящее время большинство советских лингвистов считают теорию балто-славян искусственным построением и предпочитают говорить о длительных контактах балтийских и славянских языков, о параллелизме их развития, что вполне объясняет природу тех общих явлений, которыми характеризуются эти языки. Общность происхождения, длительное соседство и активные взаимодействия, не ограничивавшиеся только маргинальными, — вот что определило близость славянского и балтийского. Сходство между ними поразительное, отмечал А. Мейе, но отсюда еще далеко до установления «славяно-балтийского единства».