Гамбург, 7 часов 56 минут

Себастиан Борхерт, главный комиссар уголовной полиции

Главный комиссар уголовной полиции Себастиан Борхерт остановился возле элегантной виллы на Харвестехудер Вег, невдалеке от Аусенальстера. «Не каждый день зовут в такие дома», – подумал он, подозревая, что всякое желание пошутить улетучится, как только он ступит на порог дома. Коллега из спецотряда уже предупредил его.

Борхерт поднял воротник дождевика и вышел из машины. В лицо ударил влажный ветер. Вокруг опадали листья – слишком рано для этого времени года. Всему виной засуха. Из-за нее деревья вовсю накапливали силы для холодов, вместо того чтобы дать новую зеленую поросль. Поверхностно можно было сказать, что не только погода, но и фауна съехала с катушек. А если копнуть глубже, всему находилось логическое объяснение. Борхерт надеялся, что и с происшествием в этом доме будет так же. Нет, на самом деле он надеялся, что нет никакого происшествия. Что все это недоразумение. Что мир не настолько жесток.

Дождь заставлял действовать быстрее, чем ему хотелось. Он прошел мимо полицейских машин по гравийной дорожке через открытые, обитые кованым железом подъездные ворота, по обе стороны от входа стояли мраморные колонны. Там его уже ждали.

– Доброе утро! – сказал он молодой коллеге в униформе, вид у нее был бледный. – Борхерт, уголовная полиция, – добавил он и показал ей жетон.

Она кивнула и придержала ему дверь, следя за тем, чтобы не оставить отпечатков ни на ручке двери, ни на самой двери.

Он вошел и понял, что сотрудники судебной экспертизы здесь уже давно. Произведена более тщательная, чем обычно, фиксация следов. Машины, что стояли на улице, видимо, принадлежат этим людям. Один из судебных экспертов был занят сбором отпечатков в атриуме.

– Куда? – коротко спросил Борхерт.

Человек в белом комбинезоне поднял голову и молча кивнул на лестницу.

Борхерт прошел вглубь дома. До того, как начнет работать полиция, надо было дать экспертам время. Его бы определенно остановили, явись он слишком рано.

Он поднялся по лестнице. Наверху он услышал разнообразные звуки, главным образом шуршание защитных костюмов, а также бормотание и последующий щелчок фотокамеры. Борхерт повернул налево – к комнате, на которой, по всей видимости, и будет сосредоточено основное расследование.

Он вошел и увидел кровь, повсюду кровь.

На стенах, на полу, даже на потолке. И, разумеется, на обоих трупах, лежащих в кровати; руки и ноги у них были связаны и прикреплены кабельными хомутами к кроватному каркасу. Женщина и мужчина.

Борхерт не мог отвести глаз от многочисленных глубоких резаных ран на обнаженных телах, свидетельствовавших о поистине неиссякаемой жестокости того, кто их нанес. Сразу видно, что жертвы подвергались истязаниям – на это указывали разбросанные по комнате пальцы ног и фаланги пальцев рук. Об этом же говорила и размазанная повсюду кровь. Раны, нанесенные post mortem, не дали бы такой картины, как на скотобойне. Который из ударов ножом, какое из проявлений неимоверной жестокости привели в итоге к смерти, покажет вскрытие. Но это уже второстепенно.

С некоторым усилием он оторвал взгляд от порезов и других увечий и осмотрелся. Нужно было составить впечатление, картинку, обратить внимание на вещи, которые могли ускользнуть от внимания судебных медиков и криминалистов.

Борхерт видел двух людей, привыкших вращаться в высоком обществе. А еще он увидел, насколько они были разными. Женщина производила впечатление истощенной, в то время как пивной живот мужчины выдавал в нем любителя простых житейских удовольствий, а также человека, которому наплевать на свою внешность. Седая щетка его волос выглядела скорее старомодно. По женщине даже после смерти можно было сделать вывод о ее прямо-таки болезненном упрямстве, в то время как лицо мужчины выражало почти безмятежность.

Они друг другу не подходят, – подумал Борхерт. Но, видимо, в этих кругах такое встречалось нередко. Вероятно, чтобы держать марку, соответствующую жизни в этом районе, они достигли каких-то компромиссов.

– Доброе, Борхерт! – поприветствовал его судебный медик Виктор Кольф. Его присутствие тоже можно было отнести к необычным вещам. Борхерт предположил, что службы, приехавшие на место первыми, объявили большую тревогу по всем возможным каналам. Едва ли он мог их за это винить.

– Доброе, Кольф. – Борхерт придержал стандартное, но часто неизбежное «Ну, что тут у нас?» Даже у него язык отнялся. И это после тридцати лет службы. Двадцать пять из которых в уголовной полиции, а десять последних – в ранге главного комиссара в убойном отделе. Кое-что ему повидать довелось. Утопленников, тела, расплавленные высоким током или раздавленные при падении с высоты, жертвы со множественными ножевыми ранениями, которые говорили об особой остервенелости убийцы. Однако преступления такого размаха он не видел ни разу. Могло показаться, что преступник испытывал наслаждение, кромсая этих двоих в их собственной постели.

«Преступник… или преступники?» – размышлял он. Для одного, пожалуй, многовато. Борхерт предполагал, что спрашивать Кольфа об этом пока рано.

– Видел уже? – обратился к нему судебный эксперт.

– Что?

– Сзади. На стене.

Борхерт обернулся. И обнаружил четыре большие буквы. Написанные кровью.

Мави.

– Мави… ma vie – «моя жизнь» по-французски? – спросил Борхерт.

– Нет, – возразил некто в униформе, стоявший за порогом комнаты и не собиравшийся входить. Борхерт подался вперед, чтобы слышать, что тот говорит.

– Нет… что?

– Его дочь так зовут. Мави.

Борхерта прошиб холодный пот, когда он представил себе еще одно бездыханное тело в этом доме – девочку, изуродованную подобным же образом. Он почти боялся задать вопрос.

– Она тоже здесь?

– Нет, мы не знаем, где она. Только нашли ее комнату, прямо напротив. Хотите посмотреть?

Борхерт согласился, обрадованный тем, что может покинуть наконец пыточную камеру.

Пока он шел за младшим коллегой, думал над тем, что же могло означать это послание на стене. Если это вообще было послание.

Конечно, это оно и было.

Борхерт знал, что первая мысль самая правильная. И она ему подсказывала, что эти четыре буквы, несомненно, связаны с преступлением. Иногда жертвы успевали перед смертью оставить указание на убийцу. Но в данном деле это исключено. Во-первых, жертвы были привязаны, во-вторых, девочка, как Борхерт ее представлял, не смогла бы учинить такое. Ни один человек не смог бы. «Только зверюга. Монстр», – думал Борхерт, подозревая, что это одно из тех немногих преступлений, которым он займется после работы дома.

Но что навело его на мысль, что дочерью хозяев была девочка? В конце концов, она вполне могла быть взрослой молодой женщиной, к тому же обеим жертвам уже, видимо, за пятьдесят.

Он вошел в комнату, куда его привел молодой коллега. Здесь было убрано, почти аскетично. Хотя в обстановке и цветах однозначно угадывалась девочка, могло показаться, что здесь давно никто не жил. Когда Борхерт думал о собственной дочери, на ум ему приходили постеры с музыкальными группами, плюшевые игрушки и бесконечные безделушки, которые она собирала до самого своего отъезда из родительского дома и не позволяла выбрасывать до сих пор. Здесь все выглядело иначе.

– О ней уже что-то известно? – спросил он коллегу.

– Да… Вроде бы ходит в Йоханеум. Я видел ее школьные тетради. Двенадцатый класс.

Борхерт подумал. Ситуацию, когда она, ничего не подозревая, идет в школу, исключил сразу. Преступление, очевидно, было совершено несколько часов назад. Кроме того, в доме работали явно дольше, чем ей нужно, чтобы дойти до школы.

Может, она не ночевала дома? В двенадцатом классе вполне нормально иметь друга, или можно школьную подружку выставить в качестве алиби…

– Кто-то должен поехать в школу и привезти ее ко мне. Но она ни в коем случае не должна заходить в дом и уж тем более – на верхний этаж, ясно?

Коллега кивнул.

– Что-то еще? Следы взлома?

– Нет, когда мы прибыли, дверь была открыта. Насколько я увидел, никаких признаков разбоя.

– Кто вас оповестил?

– Анонимный звонок.

– Мне нужна запись, – автоматически сказал Борхерт, обдумывая уже следующий шаг. Нужно доложить шефине. Придумать что-нибудь для прессы, но прежде всего – найти преступника. Или преступников? – Что-то еще? – спросил он, мыслями уже в дороге в земельное управление уголовной полиции.

– Да… Внизу вскрыт сейф. По всей видимости, в нем рылись. Но есть кое-что странное.

– Давайте уже, выкладывайте, – поторопил его Борхерт. Он не любил вытягивать из людей слова.

– Деньги на месте. Сорок тысяч евро, плюс-минус.

Борхерт вскинул брови.

– Сорок тысяч? – По жестокости, с которой действовал убийца, было ясно, что причина отнюдь не в деньгах. Но потому ли он их не взял? Ведь и сейф был открыт. Его интересовало что-то куда более важное? Более важное, чем деньги?

Ответов на вопросы пока не было, Борхерт откашлялся и сказал:

– Я хочу, чтобы вы нашли эту девочку. Если она не появится в школе, мы сразу объявим ее в розыск. Понятно?

Сотрудник кивнул и взял рацию.

Борхерт прошел мимо него, по лестнице вниз и в рабочий кабинет хозяина.

Возможно, в своих размышлениях он проводил ненужные параллели с собственной дочерью. Возможно, та девочка, которая жила в этом доме, способна на совсем другие поступки. И если это так, ее нужно оградить от внешнего мира.