В холле собиралось всё больше людей, они палили из мушкетов вверх по лестничному пролету. Тем временем Гарри Прайс приказал вытаскивать мебель из спален, чтобы соорудить баррикаду на верхней площадке. Шарп перезаряжал винтовку, когда появился стрелок Макгерк с последними четырьмя ракетами.

— Лейтенант Андерсон говорит, больше у него нет боеприпасов... — начал он.

— Просто отломай шесты, — перебил его Шарп, — и давай их мне. Погоди, Макгерк, а как ты сюда попал? — Макгерк никак не мог пройти по главной лестнице, захваченной французами.

— По черной лестнице, мистер Шарп, — ответил Макгерк.

В таком доме всегда была черная лестница, которой пользовались слуги, и Ланье наверняка знал о её существовании. А значит, отряд его дьяволов мог уже подниматься по ней.

— Гарри!

— Сэр?

— Макгерк покажет тебе черную лестницу! Возьми полдюжины людей и заблокируй её. Возьми вот это! — Он бросил Прайсу две ракеты. — И поторапливайся!

— Слушаюсь!

Батлер и О’Фаррелл отыскали тяжелые вазы и теперь швыряли их через балюстраду. Вазы с грохотом разбивались о головы толпившихся внизу солдат. Каждый удар встречался радостными криками красных мундиров, упивавшихся разрушением. В ход пошла также и мебель. Тяжелый комод, обрушившись вниз, раздавил двоих французов, что спровоцировало яростную попытку штурма лестницы.

— Дорогу! — взревел Харпер, вскидывая залповое ружье.

Грохнул выстрел. Идущих первыми французов буквально отбросило назад, брызги крови веером разлетелись по стенам. Следом полетел ночной горшок, запущенный Батлером. Он угодил прямо в голову французскому офицеру. Громовой раскат семи стволов залпового ружья и учиненный ими разгром заставили врага на миг оцепенеть, но вскоре французы снова начали палить вверх из мушкетов.

Шарп стоял на коленях за импровизированной баррикадой. Коротким ножом он обрезал фитили ракет так коротко, как только смел, и открыл огниво. Он высек искру, раздул пламя на труте и поджег первый запал. Выждав мгновение, он швырнул корпус ракеты через перила в холл. Ракета вспыхнула на лету, но без длинного шеста она была совершенно неуправляема. Вместо того чтобы лететь прямо, она бешено закрутилась, рикошетя от людей и стен и изрыгая четырехфутовый хвост пламени, а затем взорвалась.

Шарп прикинул, что внизу, в холле, было не меньше тридцати человек, но теперь на ногах осталось едва ли двенадцать, и двое из них в ужасе бросились к выходу. Офицер крикнул сержанту, чтобы тот запер дверь. Он едва успел задвинуть два тяжелых засова, прежде чем пуля из винтовки свалила его с ног. Каменный пол блестел от крови. Шарп выстрелил в этот окутанный дымом кошмар и в этот момент услышал треск мушкетных залпов где-то внутри дома.

— Пэт! Узнай, что там происходит!

Не успел Харпер двинуться с места, как вернулся стрелок Макгерк и пригнулся рядом с Шарпом за балюстрадой.

— Мистер Прайс перекрыл черную лестницу, сэр.

— Помощь нужна?

— Говорит, что нет, сэр. Он впихнул в пролет кровать. Теперь никто не поднимется.

«И не спустится», — подумал Шарп, проклиная себя. Он завел людей наверх, чтобы поддержать атаку снаружи, а теперь сам не видел пути к отступлению. К французам в холле прибыло подкрепление. По прикидкам Шарпа, там уже собралась добрая часть роты, которая теперь набиралась смелости для решительного броска вверх по лестнице. Киппен, насколько знал Шарп, засел в пакгаузе, зажатый парой французских рот во дворе. И единственным человеком, способным уничтожить этих французов, был чертов Моррис, который не желал воевать.

Ланье нигде не было видно. Шарп предположил, что француз находится во дворе, где его люди уверенно вели бой, подавляя противника слаженным огнем мушкетов. Именно там должен был быть и сам Шарп. Если бы его Легкая рота ударила людям Ланье в спину, посеяв хаос ракетами и выбивая их из мушкетов и винтовок, остальной батальон мог бы прорваться через виноградник, пока французы отвлечены. «Если бы Моррис их повел, — думал Шарп, — но неужели даже он не видит такой возможности?» Ничего этого не произошло, потому что Шарп полез наверх, чтобы его стрелки разобрались с двумя пушками. И теперь он был в западне.

Уже много лет его преследовал один и тот же кошмар. Всё началось после битвы при Фуэнтес-де-Оньоро, жестокой схватки в деревушке на испанской границе, побоище в тесных переулках, где люди рвали друг друга когтями, точно звери, вопили, как дьяволы, и подыхали, как скотина.

В этом сне, после которого он часто просыпался в холодном поту и мелкой дрожи, он оказывался заперт в узком тупике. Позади и с обеих сторон высились глухие каменные стены, а впереди стояла стена из французских солдат. Он рассказывал об этом сне Люсиль, и она лишь улыбалась.

— Сны всегда что-то значат, Ричард, — говорила она.

— И что же значит этот?

— Что тебе стоит держаться подальше от тупиков.

Вестибюль под ним казался пустым, если не считать растущей груды обломков мебели, которую его люди с энтузиазмом пополняли столами, стульями, ночными горшками, картинами и комодами. Французы отступили вглубь, чтобы их не было видно сверху, но Шарп слышал их. Когда он сделал несколько пробных шагов вниз по широкой лестнице, его встретил залп из мушкетов; пули градом застучали по мраморным балясинам, уходя в рикошет.

— Не хотят сдаваться, ублюдки, — прокомментировал Харпер.

— Там внизу как минимум рота, — с горечью отозвался Шарп.

Любая попытка прорваться к парадной двери подставила бы его под убийственные залпы, однако инстинкт подсказывал, что ему нужно выбираться из дома и пробиваться к батальону, застрявшему где-то на винограднике. «Проклятье, — думал он, — мне следовало самому возглавить основную атаку». Его соблазнила мысль ударить врагу в тыл через туннель, но теперь он оказался заперт на втором этаже этого треклятого особняка, и хозяином положения этой ночью стал Ланье.

— Займи их, Пэт, — бросил он Харперу и направился по коридору в дальнюю спальню, где двое стрелков следили за тем, чтобы французы не вздумали снова ввести в дело пушку на правом фланге Ланье.

В спальне было темно, лишь бледный лунный свет пробивался сквозь разбитые окна. Шарп осторожно выглянул наружу.

— Ублюдки хороши, мистер Шарп, — заметил стрелок Годвин.

— Они отлично вымуштрованы, — пробормотал Шарп.

Ланье выдвинул свою линию к самому краю площади перед домом, и оттуда его солдаты методично вели плутонговый огонь по винограднику. Ответный огонь британских солдат был вялым и беспорядочным, что приводило Шарпа в ярость. Неужели там не осталось ни одного офицера, способного сообразить, что нужно делать?

— Где пруссаки?

— Все в том большом здании. — Годвин мотнул головой в сторону пакгауза. — За ними вошла рота жаб.

Это значило, что в пакгаузе пруссаки в относительной безопасности, но их заперла там рота обученной легкой пехоты, перекрывшая единственный выход.

Шарп эфесом палаша выбил торчащие из рамы осколки стекла и высунулся в ночь. Он мог спрыгнуть на землю, но решил, что риск сломать или вывихнуть лодыжку слишком велик. Ему и так хватало боли, а оказаться в тылу батальона Ланье со сломанной лодыжкой было верным самоубийством. Он выругался.

— Вы истекаете кровью, мистер Шарп, — озабоченно произнес Годвин.

— Бывало и хуже.

Ричард отстранился от окна, встревоженный увиденным. Французы стояли в две шеренги. Он прикинул численность одной роты и умножил полученное число на шесть, по числу рот, которые по его прикидкам действовали во дворе. Выходило, что в распоряжение Ланье было более пятисот бойцов!

— Просто следите, чтобы эти ублюдки снова не взялись за пушку. Старайтесь выцеливать их офицеров и сержантов.

— С удовольствием, мистер Шарп, — ответил Годвин, загоняя пулю в ствол винтовки.

Шарп вернулся к лестнице. Ничего не изменилось. Стоило кому-то показаться на ступенях, как снизу гремела канонада. Гарри Прайс всё еще охранял черную лестницу, а Батлер и О’Фаррелл продолжали швырять мебель мадам Делоне в вестибюль, возводя посреди широкого зала грубую баррикаду.

— У нас осталась хоть одна ракета? — спросил Шарп.

— Вот она. — Харпер поднял цилиндр. Шест от ракеты уже валялся внизу, среди разбитой мебели.

Шарп обернулся к своим людям. У него было всего тридцать человек, и то, что он задумал, было безумием. Но он был зажат в ловушке на втором этаже, не в силах повлиять на сражение, а враг вёл дело к своей победе.

— Заряжай, — скомандовал он. — Затем примкнуть штыки.

Из правого коридора, пошатываясь, вышли двое солдат, таща тяжеленный позолоченный шкаф. Шарп позволил им перекинуть его через балюстраду. Шкаф с грохотом рухнул на груду обломков, превращая дорогие стулья и столы в щепки.

— Там есть еще такой же?

— Так точно, сэр.

— Тащите его сюда.

Он зарядил свою винтовку, вогнав в ствол сразу две пули.

— Мы спускаемся, парни, — негромко произнес он, чтобы враги внизу ничего не услышали. — Не стрелять, пока не выберемся из дома. А как только окажемся во дворе бегите так, словно сам дьявол наступает вам на пятки.

— Куда бежать-то? — спросил Харпер.

— Напролом, прямо сквозь строй Ланье, — ответил Шарп.

Другого способа пробиться к своему батальону он не видел. Его проклятая затея с самого начала заключалась в том, чтобы ударить Ланье в спину — что ж, черт возьми, именно это он и сделает. Пятьсот французов против тридцати его бойцов. Четверо солдат снова показались в поле зрения, неся на плечах еще один массивный гардероб.

— Ставьте его на перила и ждите моей команды. Пэт? Давай мне последнюю ракету. И позови капитана Прайса, пусть ведет сюда своих людей.

Шарп спустился на четыре ступени, прижимаясь к стене и пригибаясь, чтобы не стать мишенью для французов, столпившихся за баррикадой из разбитой мебели. Отсюда он видел парадную дверь, запертую на два железных засова. Мертвый французский сержант так и лежал на коврике у самого входа, его кровь медленно растекалась по мраморному полу.

— Рядовой Би?

— Я, сэр!

— Когда мы спустимся, ты должен будешь оттащить этого дохлого лягушатника с дороги.

— Слушаюсь, сэр, — нервно отозвался Би.

— Не волнуйся, парень, — ободрил его Шарп, — он слишком мертв, чтобы сопротивляться. А где твоя обезьяна?

— В безопасности, сэр, в ящике в музее.

— Полагаю, он будет рад тебя снова увидеть.

— О да, сэр. Он славный малый, сэр.

Один из французов внизу услышал приглушенные голоса и выстрелил вверх. Пуля ударила в стену прямо над головой Шарпа и ушла в потолок, выбив кусок лепнины. Шарп отступил на пару ступеней.

— Все готовы? — спросил он.

— Каков план действий? — уточнил Гарри Прайс.

— Атакуем этих чертовых лягушатников, — ответил Шарп. — И слушайте меня, парни, нам придётся действовать быстро! Нам нужно прорваться сквозь ублюдков и соединиться с остальным нашим батальоном. Просто бегите во всю прыть, убивайте любого, кто встанет на пути, и следуйте за мной!

Он высек искру и раздул огонёк на труте.

— Когда я брошу эту штуку, — обратился он к стрелку О’Фарреллу, — сразу сталкивайте шкаф.

— Это мы с удовольствием, мистер Шарп.

Гардеробный шкаф опасно покачивался на балюстраде.

— Еще нет, — прошептал Шарп и поднес огонь к укороченному запалу ракеты. Фитиль моментально вспыхнул. Он выждал пару секунд и швырнул снаряд в гущу французов в конце холла. В тот же миг О’Фаррелл навалился плечом, и гардероб с оглушительным грохотом обрушился вниз.

— В атаку, парни! — крикнул Шарп и бросился вниз по лестнице, закинув винтовку за плечо.

В глубине холла раздались панические крики, когда ракета начала бешено метаться под ногами у французов, изрыгая пламя. Несколько мушкетов выстрелили по людям, бегущим вслед за Шарпом, но большинство солдат Ланье были слишком напуганы грохотом рухнувшего шкафа и шипением безумной ракеты. Она крутилась волчком, пока не застряла в груде сломанной мебели и не взорвалась как раз в тот момент, когда Шарп добежал до двери. Он рванул оба засова, пока Пат Би оттаскивал труп в сторону.

— Быстрее, парни! — выкрикнул Шарп, выхватывая палаш. — Стреляйте на бегу! За мной!

На его старом выцветшем мундире снова красовался дубовый венок. Он вспомнил слова Герцога о том, что эту награду дают скорее за безумие, чем за доблесть. И сейчас он совершал нечто абсолютно безумное. У Ланье во дворе было пять сотен человек, а Шарп атаковал их с тридцатью бойцами. Но когда он вылетел из-под портика, то увидел, что рота прямо перед ним как раз перезаряжает мушкеты. Что ж, возможно, на свете и впрямь есть бог, присматривающий за безумцами.

Пат Би что-то истошно кричал, но Шарп не разбирал слов. Рядом бежал Харпер, прижимая к бедру залповое ружье. Сам Шарп сжимал в руке обнаженный палаш, закинутая на плечо винтовка колотила его по бедру.

— Убивайте их! — взревел он.

Пэт Харпер нажал на спуск, и пули ударили в двойную французскую шеренгу, точно залп картечи. Грянул мушкет Би. Французы начали разворачиваться, кто-то падал под градом пуль. Шарп наотмашь рубанул палашом офицера, который застыл, в изумлении разинув рот. Солдат, чей шомпол застрял на полпути в стволе, попытался выхватить штык, но Шарп вогнал клинок ему в грудь, провернул сталь и промчался мимо. Перемахнув через цветочную клумбу на краю виноградника, он бросился в проход между рядами лоз.

— Южный Эссекс! — вопил он на бегу. — Встать!

Он не останавливался. Слева по нему открыли огонь; пули со свистом прошивали лозы, но ни одна его не задела.

— Южный Эссекс! Встать! Смирно! Примкнуть штыки!

Он увидел, что солдаты поднимаются, но они были слишком далеко внизу по склону. По крайней мере, они встали и начали строиться в ротные колонны, хотя из-за виноградных рядов шеренги выходили слишком редкими. Грянул очередной французский залп; дым и свинец вырвали нескольких человек из нестройной линии.

— Ко мне! — ревел Шарп. — Южный Эссекс! Ко мне!

Позади дрогнувшего строя кто-то выкрикнул команду, но Шарп не узнал голоса и не разобрал слов. Он лишь заподозрил, что это Моррис приказывает им оставаться на месте. Запутанные противоречивыми приказами, солдаты неуверенно оглядывались и медлили.

— Ко мне, сейчас же! Шевелите задницами, черт бы вас всех побрал!

Он свернул налево и начал продираться сквозь посадки, ломая и вытаптывая лозу, выдирая каштановые колья.

— Капитан Джефферсон!

Легкая рота, прорвав батальон французов, замерла там, где Шарп свернул в сторону.

— Стреляйте в этих ублюдков! — крикнул Харпер, срывая с плеча винтовку.

Крик напомнил Шарпу, что у него самого есть заряженное оружие. Он скинул винтовку, навел её вверх по склону и спустил курок.

— Капитан Джефферсон! — снова рявкнул он, и внезапно Джефферсон оказался прямо перед ним.

Французы снова перешли на стрельбу плутонгами. Мушкетные пули прошивали виноградные лозы и с воем пролетали над головами стрелков.

— Какого дьявола здесь происходит? — прорычал Шарп.

— Они ведут по нам плотный огонь, сэр, — ответил Джефферсон.

— И что с того? Мы можем стрелять не хуже их, а то и быстрее. Подавите этих сволочей огнем!

— Пушки всё испортили, — пробормотал Джефферсон. — Моя рота приняла на себя полный заряд картечи.

— Я же велел атаковать быстро! Если будете стоять на месте и просто подставляться под их огонь, они вас нашинкуют свинцом. Стройте людей и начинайте, наконец, убивать чертей!

— Майор счел это дурной затеей, сэр.

— К черту Морриса! Теперь я принимаю командование!

Шарп закинул винтовку за спину и снова обнажил палаш.

— Южный Эссекс! — закричал он. — Перебьем этих ублюдков! И сделаем это быстро! За мной! Вперед!

К нему вернулась прежняя злость, та самая, что вела его через Фландрию и Индию, Португалию и Испанию. Одно время он думал, что эта злость утихла, укрощенная Нормандией и Люсиль, ощущением того, что у него появилось место, которое он мог назвать домом, но она всё ещё была с ним. Это была боевая злость, бравшая начало на улицах Ист-Энда, в приюте, где заправляли бездушные твари, называвшие его безродным ублюдком, никому не нужным подкидышем из сточных канав. Что ж, этот подкидыш сейчас покажет чертям, кто здесь дерется яростнее. Там, на вершине виноградника, стоял человек, возомнивший себя бойцом равным Шарпу, а то и превосходящим его. И Шарп, черт возьми, сейчас докажет ему, что обычный английский полк под началом безродного бродяги вполне способен растерзать в кровавые ошметки хваленых «дьяволов» Императора.

— За мной! — взревел он и бросился бежать.

Он не оглядывался, чтобы проверить, последовал ли за ним батальон. В этом не было нужды. Он слышал их топот за спиной, слышал, как они продираются вверх по склону, выкрикивая что-то нечленораздельное. Слева он видел Харпера, ведущего за собой Легкую роту.

На Шарпа накатило безумие битвы. То самое безумие, что заставило его когда-то вцепиться в Орла при Талавере или лезть в смертоносный ров при Бадахосе, карабкаясь в пролом сквозь кровь и ярость. До врага оставалось сто шагов. Малая часть его рассудка понимала, что чем ближе французская линия, тем выше риск погибнуть. Перед глазами внезапно всплыл образ Люсиль, доброй, прекрасной, любящей и так ненавидящей войну, забравшую её мужа. А еще у Шарпа был сын. Эта мысль едва не заставила его запнуться, почти остановила, но он всё равно продолжал бежать.

— Если я сдохну, — бросил он Джефферсону, который не отставал ни на шаг, — скажи Люсиль, что она лучшая женщина на свете.

— Нет еще на свете такой жабы, которая сумела бы вас убить, сэр!

Пятьдесят шагов. Рота прямо перед Шарпом дала залп. Он кожей почувствовал свист пуль, услышал глухие удары свинца в тела тех, кто бежал сзади, но каким-то чудом пули миновали и его, и Джефферсона. «Это из-за виноградных лоз», — понял он, и эта мысль придала ему новую энергию, помогла забыть о жгучей боли в плече и спине. Залповый огонь плутонгами был эффективен против плотного строя атакующих, но Южный Эссекс наступал между лозами, в проходах между густыми рядами. По одному человеку в ряду — это означало, что батальон растянулся, и французские мушкеты, и без того не отличавшиеся точностью, впустую дырявили пустое пространство.

— Мы победим, черт возьми! — крикнул он в пустоту, видя, как рота впереди начинает перезаряжаться.

Ланье вымуштровал их, французы действовали быстро, пожалуй, даже не хуже «красных мундиров», но сейчас они занервничали. Шарп видел, как солдаты дрожащими руками хватаются за патроны, роняют шомпола.

— Теперь они наши! — заорал он. — Быстрее, ублюдки! Быстрее!

Он пытался бежать еще быстрее, чтобы достичь французов, пока те не успели зарядить мушкеты, но дыхание сбивалось, спина разрывалась от боли, а почва под ногами была неровной. Джефферсон увидел, как полковник споткнулся, и в лунном свете заметил темное пятно крови, заливавшее спину Шарпа.

— Осторожнее, сэр!

Но сейчас было не время для осторожности. Время дать безумию вести себя. Шарп внезапно подумал, что это, вероятно, последняя схватка в этой долгой войне. Войне, в которой были сожжены Вашингтон и Москва, которая выжгла поля Индии, пропитала кровью равнины Испании, Германии и Австрии. И если это последняя битва, то Шарп, черт возьми, намеревался в ней победить.

— Не останавливаться! — крикнул он Джефферсону.

Солдаты перед ним уже вгоняли заряды в стволы, завершая перезарядку. Шарп также заметил, что никто из них не примкнул штыки. Штык на мушкете замедлял перезарядку, и Ланье решил не загромождать стволы лишней помехой.

— Мы их всех перебьем! — выкрикнул Шарп.

Внезапный прилив сил помог ему преодолеть последние ярды дистанции и перемахнуть через изящную цветочную клумбу. Француз прямо перед ним выронил в испуге шомпол, вскинул мушкет и нажал на спуск.

Мушкет дал осечку. Порох на полке вспыхнул, но выстрела не последовало. Бог явно любил подкидышей из сточных канав. Шарп ударом палаша отвел ствол в сторону и сделал выпад. Капитан Джефферсон выстрелил из пистолета. Пуля угодила французу в грудь в тот самый миг, когда палаш пронзил его живот. Шарп продолжал движение, проворачивая клинок, чтобы тот не застрял в теле умиравшего, и левым плечом сбил солдата из второй шеренги. Выдернув палаш, Шарп широким, страшным замахом рубанул наотмашь, рассекая лицо очередному противнику, и вырвался на свободное пространство за вражеской линией.

Там стоял офицер с одним из тех изящных, тонких палашей, что носила французская пехота. Шарп споткнулся и начал падать, и в этот миг офицер сделал выпад. Клинок просвистел над Шарпом. Рухнув на землю, Ричард зачерпнул горсть гравия и швырнул его в лицо молодому офицеру, а затем обрушил тяжелый палаш на лодыжку нападавшего. Тот отшатнулся от боли, но тут же сделал выпад узким клинком в грудь Шарпа. Шарп видел гримасу на лице врага, в ней было столько же боли, сколько и решимости, и в душе его вспыхнуло горькое сожаление. Какая нелепая смерть погибнуть от руки мальчишки, когда война уже считай закончена. Он резко перекатился навстречу противнику, и шпага, скользнув по нему, вонзилась в гравий. Шарп левой рукой обхватил ноги офицера и рванул на себя. Юноша повалился навзничь, и Шарп тут же вскочил, сжимая палаш в правой руке.

— Чертов дурак, — бросил он французскому офицеру и полоснул тяжелым кавалерийским клинком по его горлу.

«Личные волонтеры Принца Уэльского» сошлись с людьми Ланье, и в ход пошл штыки. Те из французов, кто уцелел, отступали к дому. Ланье надрывно приказывал им стоять и драться. Шарп слышал его голос, но самого полковника за пеленой порохового дыма не видел.

Шарп прорвался сквозь вражеский строй, который теперь рассыпался на отдельные группки — их преследовали и кололи длинными штыками английские пехотинцы. Рослый француз бросился на него, замахнувшись мушкетом как дубиной, но Шарп легко ушел от неуклюжего удара и со всей силы впечатал тяжелый эфес палаша в лицо противника. Брызнула кровь, солдат пошатнулся и рухнул, в спину ему уже вонзился штык. Рядовой Картер с силой выдернул сталь и осклабился:

— Этот ублюдок хотел вас прикончить, мистер Шарп!

— Я знал, что ты будешь рядом, Джем.

Картер посмотрел Шарпу за спину:

— Чертов дом горит!

Шарп обернулся. Особняк вдовы Делоне и впрямь был объят пламенем. По крайней мере, тот огромный холл, где он недавно был заперт, полыхал вовсю. Яркие языки огня плясали в разбитых окнах, из которых клубами валила гарь. Какой-то француз распахнул парадную дверь и тут же отпрянул от вырвавшегося наружу столба пламени. Солдаты Ланье перестроились, оказавшись спиной к горящему дому. Шарп видел, как они спешно заряжают мушкеты.

— Южный Эссекс! — проревел он. — Не давать им опомниться! За мной!

«Пусть штыки закончат дело», — подумал он. Ряды Ланье и так поредели, большинство его солдат не успели примкнуть штыки и теперь оказались зажаты между горящим зданием и разъяренными «красными мундирами».

— Убивайте их! — закричал он, срываясь на бег через двор.

— Стой! Назад! — Громовой голос, перекрывший шум боя, выкрикнул команду по-английски. Солдаты Шарпа в замешательстве замедлили шаг. — Южный Эссекс! Стоять! Прекратить огонь!

Это кричал Ланье. Теперь он совершенно спокойно шел между двумя линиями войск навстречу Шарпу.

— Храбрые англичане! — воззвал он. — Вы сражались достойно! Но война окончена, и незачем больше умирать. Я желаю вам лишь одного. Чтобы вы вернулись живыми в свои дома, к женам и детям.

Шарп, изумленный и взбешенный тем, что Ланье отдаёт приказы его батальону, и, более того, тем, что батальон этим приказам подчиняется, повернулся к французу.

— Южный Эссекс! — крикнул он. — Бой еще не окончен!

— Скоро он закончится! — отозвался Ланье. Он обернулся к людям Шарпа. — Вы славные воины! Но крови пролито довольно и больше никому не нужно умирать. Ваш полковник и я решим исход этого боя. — Он посмотрел на Шарпа с усмешкой. — И, если я одержу победу, полковник, ваши люди вернутся в свои казармы.

— А если победа останется за мной?

— Мои люди отойдут за Луару, разумеется.

Ланье обнажил свой палаш, такой же длинный и тяжелый, как и грубое оружие Шарпа. Голос француза звучал досадно спокойно и в высшей степени уверенно, и Шарпу оставалось лишь восхищаться тем, как ловко этот человек взял под контроль ситуацию.

— Это ведь честно, не так ли? — Ланье обратился к британским солдатам. — На этой войне и так погибло слишком много достойных людей. Незачем множить смерти. Пусть исход ночи решит одна-единственная жизнь.

— Прикончите этого мерзавца, мистер Шарп! — выкрикнул кто-то из строя, и солдаты ответили одобрительным гулом.

Шарп повернулся спиной к Ланье, лицом к своим людям. Он поворачивался медленно, чтобы отблески пожара осветили его спину, которая, как он знал, была насквозь пропитана кровью — хотя не был уверен, заметно ли это на темно-зеленом сукне мундира.

— Тише, парни! — скомандовал он. — Заряжай мушкеты! И винтовки тоже!

— Вы всё же хотите продолжить бой? — насмешливо спросил Ланье.

— Я вам не верю, — отрезал Шарп. — Вы выиграете и всё равно прикажете вырезать моих людей. Я хочу быть уверен, что они не останутся беззащитными.

Ланье сделал несколько шагов вперед.

— Даю вам слово. Все ваши люди в безопасности. Кто бы ни победил, полковник, ваши люди будут жить. Можете ли вы пообещать то же самое моим?

— Ваши люди будут жить, — произнес Шарп, понимая, что этими словами он принимает вызов. Он не хотел этого, он мечтал уничтожить французский батальон, но Ланье, казалось, взял всё происходящее под свой контроль, и теперь Шарпу предстояло сражаться, несмотря на колющую боль в плече и спине.

— Позвольте мне поговорить со своими людьми, — произнес Ланье и, не дожидаясь ответа, обратился к своим солдатам. Он повторил им то же, что говорил британцам. Слишком многие уже погибли в этой войне, больше никто не должен умирать, и потому исход этого боя решится поединком двух полковников. Французы, некоторые из которых уже пятились от нестерпимого жара горящего дома, ответили восторженным криком. Ланье подождал, пока шум утихнет, и приказал своим людям положить мушкеты на землю.

— Может, и вы сделаете то же самое? — предложил он Шарпу.

— Сержант-майор Харпер! — позвал Шарп.

— Я, сэр!

— Как только люди зарядят оружие, пусть положат его на землю.

— Слушаюсь, сэр. — Голос Харпера звучал сомкнуто. Он подошел к Шарпу, сжимая в правой руке залповое ружье. — Вы уверены в этом? — вполголоса спросил он.

— Нет. Но если я одолею этого ублюдка, мы сдержим слово.

— А спина-то у вас порядком залита кровью.

— Жить буду, — бросил Шарп.

— Позвольте мне выйти против него, сэр.

— Сомневаюсь, что он согласится, Пэт. К тому же это мой бой.

— Безумный вы человек, сэр, истинный безумец.

— Скажи Люсиль... — начал Шарп, но не смог закончить.

— О, думаю, она и так всё знает. — Харпер хлопнул его по левому плечу. — И мне не придется говорить ей ни слова. Просто убейте этого ублюдка, сэр.

Несколько солдат Ланье забрались в дом через окна и, очевидно, пытались потушить пламя, вспыхнувшее, когда ракета угодила в груду сломанной мебели в большом холле. Шарп мельком подумал о своих людях, которых он оставил в подвале, и понадеялся, что им хватило ума уйти обратно через туннель. Затем он повернулся лицом к Ланье, стоявшему в пяти шагах.

— Итак, полковник, — произнес он, — нам с вами выпало сражаться в последней битве этой войны?

— И для меня это лишь вторая схватка с англичанами, — отозвался Ланье.

— А какая была первой?

— Небольшая стычка в Италии, — сказал Ланье, — местечко под названием Майда. Мой батальон опоздал к тому бою, но я хорошо запомнил ту бойню, которую вы устроили стреляя плутонгами. С тех пор я учил своих людей стрелять так же быстро.

— Но при Майде вы проиграли, — напомнил Шарп.

— А разве вы никогда не проигрывали сражений? — с иронией спросил Ланье. Шарп промолчал, и француз улыбнулся: — Возможно, сегодня ваш первый раз?

— Сегодня, — сказал Шарп, — я тебя убью. Кто командует вашим батальоном?

Ланье пожал плечами:

— Мой заместитель, майор де Бросс. Уверяю, он выполнит наше соглашение. А к кому в вашем батальоне обратиться мне?

— Майор Моррис, — ответил Шарп и оглядел строй «Южного Эссекса». Моррис стоял неподалеку от гренадерской роты. — Моррис! Ко мне! — Тот замялся. — Сюда, Чарли! Живо!

Моррис подошел медленно, стараясь не замечать смешков в строю. Он остановился поодаль от Ланье и Шарпа.

— Полковник? — обратился он к Шарпу.

— Слово, которое ты пропустил, Моррис, — это «сэр», — прорычал Шарп. — Позволь представить тебе полковника Ланье, прославленного французского душегуба.

— Слово, которое пропустили вы, полковник Шарп, — это «солдат», — поправил Ланье, всё также с усмешкой.

— Прославленный французский солдат, Моррис, герой Маренго. Его солдаты зовут его Монстром. Он хорош, чертовски хорош. Это он заставил тебя прятаться в винограднике.

— Он... — начал Моррис, но решил, что вежливость сейчас уместнее. — Для меня честь познакомиться с вами, полковник, — сказал он Ланье.

— Честь всецело моя, майор. — Ланье переводил взгляд с Шарпа на Морриса, и его веселье стало очевидным. Он почуял их взаимную ненависть. — Вы позвали майора Морриса, чтобы наставить его на путь истинный, если я убью вас, Шарп?

— Нет, Ланье. Я позвал его, потому что он мой заместитель. Ты ведь мой заместитель, Чарли?

— Так точно, — сухо ответил Моррис.

— И дело вот в чем, — Шарп начал поворачиваться. — Я ранен. У меня вся спина в крови, Чарли, если ты вдруг никогда ее не видел, кроме как при порке. Не совсем честный бой выходит, ты не находишь? Раненый против Монстра. Так почему бы тебе не сразиться с Ланье за честь Британии?

— Почему бы мне не... — Моррис заикнулся, на его лице отразился неподдельный ужас.

— Полковник Ланье ведь не будет возражать, верно?

Ланье прекрасно понял, что затеял Шарп, и любезно улыбнулся Моррису:

— Будет истинным удовольствием сразиться с вами, майор. И большой честью. Я убил шестнадцать человек в поединках, но пока ещё ни одного англичанина... пока что.

«Черт возьми, — подумал Шарп, — а ведь этот малый мне нравится».

— Ну что, Чарли, хочешь мой палаш? Он будет потяжелее твоего, — Шарп протянул оружие Моррису эфесом вперед. — Настоящий мясницкий тесак, но именно такой и нужен, чтобы завалить монстра.

— Месье? — Ланье вложил свой клинок в ножны, будто подначивая Морриса, и жестом пригласил майора взять оружие Шарпа.

— Это нелепо, Шарп, — запротестовал Моррис.

— И что ты предлагаешь? — спросил Шарп. — Ну же, говори! Ты ведь у нас настоящий офицер, Чарли, а не какой-то выскочка, подкидыш из сточных канав. Расскажи мне, как должен в этой ситуации поступить настоящий офицер?

— Поступить?.. — едва слышно переспросил Моррис.

— Вон там батальон лягушатников, а здесь — британский батальон. Это бой, Чарли. Возможно, последний бой во всей этой войне, а мы с полковником Ланье насмотрелись на бойню на целую жизнь вперед. Мы решили уладить дело миром, один на один, вот только я ранен. Я слаб, Чарли. Так как нам быть?

— Вы... — начал Моррис и осекся.

— Я? Что «я»? Я напросился на драку? Да, это так. Потому что я никогда не бегал от боя, Чарли, а ты никогда не дрался по-настоящему. Ты что, отказываешься выйти против полковника Ланье?

— Это абсурдная затея, — произнес Моррис, делая шаг назад.

— Так ты отказываешься? — потребовал ответа Шарп.

— Я... — Моррис снова замолчал. В строю батальона послышалось насмешливое улюлюканье.

— Капитан Джефферсон! — гаркнул Шарп, пресекая шум.

— Я, сэр! — Джефферсон подбежал к нему.

— Если полковник Ланье убьет меня, — произнес Шарп, — вы примете командование батальоном и исполните приказ полковника Ланье. Отведете наших людей обратно в Лувр. Также я приказываю взять майора Морриса под стражу.

— Под стражу, сэр? — уточнил Джефферсон.

— По обвинению в трусости перед лицом врага, — отрезал Шарп. — Заприте его и утром доложите о происшествии генералу Холкотту.

— Слушаюсь, сэр.

— Уведите его, капитан.

Моррис, казалось, собирался возразить, но Шарп шагнул к нему, подняв окровавленный клинок, и майор лишь попятился, спотыкаясь. Батальон ответил ликующим криком.

— Тихо! — рявкнул Шарп. Он повернулся к Ланье: — Прошу прощения за это, полковник.

Ланье проводил взглядом Джефферсона, уводящего Морриса.

— Вам не по душе этот Чарли?

— Я его презираю.

— И унижаете. Вы жестоки, полковник Шарп.

— А вы разве нет?

— Только когда того требуют обстоятельства, — ответил Ланье.

— Сейчас именно такой случай, — сказал Шарп и шагнул к французу. Тот медленно снова обнажил клинок.

— Дерёмся на клинках, верно? — спросил Ланье.

— На клинках, — согласился Шарп.

Он отметил, что у Ланье длинный палаш, не уступающий его собственному, но с едва заметным изгибом. Такое оружие больше подходило для рубящих ударов, чем для уколов. Ланье держал его низко, явно предоставляя Шарпу право начать бой.

— Это золингенский клинок, — заметил Ланье.

— А у меня дешевая бирмингемская сталь, — отозвался Шарп. Он знал репутацию золингенских мечей. Их ковали в Пруссии, и они считались лучшими в Европе.

— Сколько вам лет, полковник? — внезапно спросил Ланье.

— Не знаю, — ответил Шарп. — А разве это важно?

— Сорок, быть может?

— Около того, я полагаю.

— Мне нравится хоть что-то знать о людях, которых я убиваю, — произнес Ланье и отступил на полшага, будто хотел продолжить беседу, а не начинать схватку. — Вы бросили этому Чарли фразу... «подкидыш из сточной канавы». Что это значит?

— Это значит, что я родился в сточной канаве, Ланье. Je suis un bâtard.

— Мое почтение, полковник, — Ланье вскинул свой длинный палаш в салюте. — Люблю бастардов, они дерутся отчаянно. — Он снова опустил клинок. — Насколько серьезна ваша рана?

— Бывало и хуже.

— Тогда к делу, — сказал Ланье. — Но, если вы сдадитесь, я сохраню вам жизнь. Согласны?

— Вы сюда пришли языком чесать или драться?

Ланье принял вопрос коротким кивком и поднял палаш.

— En garde, полковник.

Шарп вскинул свое оружие, и клинки соприкоснулись. Позади ревело пламя, его отсветы заливали двор, где два батальона наблюдали за происходящим в гробовом молчании.

— Мне будет жаль убивать вас, Шарп, — проговорил Ланье. Он слегка шевельнул клинком, проверяя реакцию противника, но Шарп остался неподвижен. Он думал о том, что всё идет наперекосяк. Это должен был быть бой не на жизнь, а на смерть, но Ланье предлагал дружбу и даже сочувствие. Этот человек был Монстром, знаменитым на всю Францию своими подвигами, и Шарп понял, что Ланье намеренно усыпляет его бдительность, пытаясь лишить его ярости.

А гнев был топливом Шарпа с самого детства. Гнев на тех, кто его вырастил, на сержантов, пытавшихся его сломить, на людей, которые его пороли, и на офицеров, которые его презирали. Гнев гнал его в проломы, пропахшие кровью, через поля, усеянные мертвецами, и привел к командованию батальоном. Ланье разглядел это в нем и хотел отнять это оружие. «Ну уж черта с два», — подумал Шарп. Привычная ярость вскипела в его крови. Он дернул палашом, как до этого Ланье, и француз ответил на это парированием и шагом назад.

— Ублюдок, — выплюнул Шарп и дал волю гневу.

Он атаковал, вызвав мгновенный одобрительный гул своих людей. Шарп обрушивал на Ланье тяжелые рубящие удары. В его атаке не было никакой утонченности, только сокрушительная мощь, с которой он бил по клинку француза, но тот парировал каждый выпад с инстинктивной легкостью. Мечи сталкивались с таким звоном, что Шарп испугался, не переломится ли его дешевая сталь, но бирмингемский палаш держался крепко, пока Ричард теснил Ланье свирепым натиском.

Уже через несколько секунд Шарп понял, что эта ошалелая атака не сработает. Да, Ланье отступал, и легкая тревога в его глазах выдавала уважение к силе и скорости Шарпа, но он умело отражал каждый удар, а после четвертого или пятого выпада и вовсе начал улыбаться. Эта улыбка привела Шарпа в бешенство. Он понял, что над ним издеваются. Вместо того чтобы сменить тактику, он удвоил усилия, пытаясь отшвырнуть упрямый клинок Ланье в сторону и всадить тяжелый палаш ему в голову или шею. Солдаты Шарпа ликовали, французы притихли, хотя сам Ланье теперь выглядел совершенно спокойным, методично блокируя каждый дикий замах.

— Моя мать, — проговорил Ланье, выждав паузу, чтобы отразить очередной удар, — первой учила меня фехтовать. «И всегда помни, Филипп, — говорила она мне, — что острие всегда бьет лезвие».

Он улыбнулся, но тут же вздрогнул от неожиданности. Очередной взмах палаша Шарпа скользнул по его клинку и с силой ударил в перекрестье эфеса, отбросив руку француза к телу. Шарп сделал выпад, целясь острием в живот Ланье, но тот стремительно уклонился, отбивая клинок Ричарда.

— Ваша матушка не учила вас фехтованию, полковник? — поинтересовался француз.

— Я её никогда не знал, — бросил Шарп.

Спина превратилась в сплошную пелену боли, мышцы протестовали против каждого движения, необходимого, чтобы заносить тяжелый клинок. Дыхание сбилось. Ланье отступил, избежав укола, и Шарп не стал его преследовать, позволив руке с палашом опуститься, пока он пытался отдышаться.

— Значит, мать не будет оплакивать вашу смерть? — спросил Ланье.

— Разве что в могиле, полковник. Она давно мертва.

— Что ж, пора вам с ней встретиться!

Ланье вскинул палаш и сделал ленивый выпад в правую сторону. Шарп парировал, но клинок француза, казалось, нырнул под его удар и молнией метнулся влево, ударив его в бедро. Ричард почувствовал, как острие пробило кожу и звякнуло о кость. Ланье вернул меч в позицию, блокируя ответный выпад Шарпа, с силой отбил его оружие вправо и снова ударил. На этот раз клинок проткнул мундир чуть выше пояса и снова пустил кровь.

— Два, — констатировал Ланье.

«Ублюдок играет со мной», — подумал Шарп. Ланье мог бы ударить сильнее, и этот проклятый меч уже сидел бы у него в животе. Спина теперь горела огнем, каждое движение руки отзывалось острой вспышкой боли. Кровь была теплой на коже, но не такой горячей, как свирепое пламя, охватившее крышу и прорывавшееся сквозь стропила в ночное небо.

— Вы готовы сдаться, полковник? — спросил Ланье. Он опустил палаш так, что его кончик коснулся гравия.

— Пошел к черту, — бросил Шарп.

Ланье медленно поднял палаш, и на полированной стали заиграли отблески пожара.

— Сначала меня учила мать, — заговорил он, — но настоящим моим наставником стал деревенский священник. Удивительный был человек! В прошлом солдат, обретший Бога. Он научил меня молиться словами псалмопевца: «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани». — Он насмешливо улыбнулся. — Хорошая молитва для солдата, не находите?

Внезапно он сделал резкий выпад. Шарп в отчаянном прыжке отпрянул назад, его пассивная защита даже не коснулась клинка Ланье.

— Вы неуклюжи, полковник, — заметил Ланье. Он остановил выпад в последний миг. — Фехтование — это искусство. Оно требует грации, даже изящества.

— Такого же, как пороховые бочки в подвале? — спросил Шарп.

Ланье отступил на шаг, и Шарп позволил острию своего палаша коснуться гравия.

— Это была затея мадам Делоне, — ответил Ланье. — Признаю, вышло грубовато, но план мог сработать.

Внезапно он снова вскинул клинок, метнулся влево, ушел вниз и продолжал теснить Шарпа, пока кончик его изогнутого лезвия снова не уперся тому в живот. Он давил, заставляя Шарпа пятиться.

— Вам действительно стоит сдаться, полковник. Мне было бы жаль вас убивать. Вам ведь больно, верно?

— Бывало и хуже.

— Полагаю, у всех нас когда-то, бывало.

Ланье продолжал давить мечом в живот Шарпа, заставляя его отступать. Шарп держал свой палаш низко, понимая, что стоит ему шевельнуться, и француз молниеносно вонзит сталь в плоть. Французские солдаты выкрикивали призывы покончить с англичанином, люди Шарпа же замерли в гробовом молчании.

— Жаль особняк, — сказал Ланье, мельком глянув направо, где огонь уже вовсю пожирал дом вдовы.

Взгляд был мимолетным, слишком быстрым, чтобы Шарп успел воспользоваться моментом. Ланье толкнул палаш, и острое острие снова пробило кожу.

— Сдавайтесь, полковник, — убеждал он. — В поражении нет бесчестья.

— А какая честь в политическом убийстве? — резко спросил Шарп.

— Честь нации, — ответил Ланье. — Утешение в поражении и урок победителям.

— Урок?

— О том, что у любой победы есть цена.

Шарп кивнул.

— И, если я сейчас одолею вас, — спросил он, — с «Ла Фратерните» будет покончено?

Ланье помедлил, затем кивнул:

— Да. Я последний из Братства, кто остался в живых.

Правда ли это? Шарп подозревал, что да, и был склонен верить Ланье. Этот человек ему нравился, но его всё равно нужно было победить. Ричард поморщился и слегка подался вперед, будто пытаясь унять боль в спине, как вдруг резко развернулся вправо и кистью вскинул палаш вверх. Застигнутый врасплох Ланье замешкался с выпадом, и к тому времени разворот Шарпа уже отвел смертоносное острие от его живота. Клинок француза лишь оставил неглубокий порез. Шарп, почувствовав теплоту крови, резким ударом отшвырнул меч Ланье в сторону. На мгновение француз раскрылся, и Шарп прыгнул.

Он выронил свой палаш и обеими руками вцепился в эполеты Ланье. Рывком притянув француза к себе, он со всей силы ударил его лбом в лицо. Удар отозвался нестерпимой болью, в глазах на миг помутилось, но Шарп знал, что если больно ему, то Ланье от боли и головокружения почти ослеп.

Ланье попятился, и Шарп сильно пнул его между ног. Француз согнулся пополам, и кулак Шарпа встретил его лицо еще до того, как тот рухнул на землю. На лице Ланье мгновенно проступила кровь. Он попытался развернуть клинок, чтобы защититься, но Шарп был слишком близко. Он мертвой хваткой вцепился в горло Ланье и начал сдавливать.

— Ваша мать учила вас фехтовать, — прохрипел он, — а моя родила меня в сточной канаве. И именно там я научился драться.

Ланье не мог вымолвить ни слова, лишь пытался достать Шарпа клинком, но Ричард продолжал душить его. Клинок царапал его бедра, но хватка француза слабела. Он задыхался. Нос Ланье был разбит, кровь стекала по запястьям Шарпа. Внезапно Ричард разжал пальцы и левой рукой схватил Ланье за косичку, перевязанную черной лентой. Он с силой закинул голову француза назад, а правую ладонь прижал к его лицу. Указательным пальцем и мизинцем он надавил под глазные яблоки.

— Сейчас я вас ослеплю, — пообещал он Ланье. — А когда выдавлю вам глаза, подниму палаш и отрублю вам правую кисть и левую ступню. Понимаете? Выбирайте: остаться слепым калекой или сдаться.

Ланье издал нечленораздельный звук, и Шарп надавил сильнее, чувствуя сопротивление глазных яблок.

— Non, non! — сумел выдохнуть Ланье.

— Сдаетесь? — прорычал Шарп, усиливая нажим.

Ланье невнятно прохрипел. Его меч еще скреб по ногам Шарпа, но уже вяло, а левая ладонь дважды хлопнула Ричарда по руке.

— Это означает «да»? — спросил Шарп и снова почувствовал хлопки.

Он отпустил Ланье и отступил на шаг. Француз тут же попытался нанести удар, но Шарп ожидал этого. Он перехватил вооруженную руку Ланье за запястье, а левой уперся в локоть. Он вскинул колено, рванул руку француза вниз и услышал хруст ломающейся кости предплечья. Только тогда Шарп отпустил его, отошел в сторону и поднял с земли свой палаш.

Ланье каким-то чудом удержал оружие, но со сломанной рукой он больше не мог сражаться. Шарп замахнулся, и француз вздрогнул, пытаясь прикрыться. Шарп остановил клинок в волоске от шеи Ланье.

— Сдавайтесь, — повторил он.

Его солдаты ликовали, требуя изрубить француза в ленты.

— Сдавайтесь, — снова сказал Шарп.

— Я сдаюсь, месье, — хрипло произнес Ланье.

— Можете оставить шпагу себе, — сказал Шарп и, поддавшись порыву, добавил: — В Нормандии есть ферма под названием Селеглиз. Вам там всегда будут рады.

Он вогнал палаш в металлические ножны.

— Капитан Джефферсон!

— Слушаю, сэр!

— Соберите наших раненых. На складе есть фургон и лошади, на них и отвезем людей. Нам нужны хирурги. Полковник Киппен!

Пруссак со своими людьми вышел из пакгауза, чтобы досмотреть поединок, и теперь подошел к Шарпу.

— Полковник?

— Вы останетесь здесь и проследите, чтобы полковник Ланье и его люди ушли. Они направляются к реке Луаре.

— Разумеется, — ответил Киппен.

— И обойдитесь с ними достойно, полковник, — прорычал Шарп, — это храбрые люди. — Он снова повернулся к Ланье: — У вас есть хирурги?

— Двое.

— Пусть займутся вашими ранеными. Тех, кто не сможет идти, я завтра отправлю в госпиталь. Остальные должны уйти до рассвета.

Раздался оглушительный грохот. Это обрушилась половина крыши особняка. Пылающие стропила рухнули следом, и пламя взметнулось с новой силой, озаряя ночь. Группа слуг стояла у пушки, что палила с левого фланга обороны Ланье. Среди них Шарп заметил вдову. Он направился к ней.

— Прошу прощения, мадам, — произнес он.

Она плюнула в его сторону.

— Вы варвар, полковник.

— Слово, которое вы пытались подобрать, мадам, — ответил Шарп, — это «солдат».

Он повернулся к ней спиной и зашагал прочь. Война для Ричарда Шарпа была окончена.